BLADE

                                   ATHENA

Я очнулась не от кошмара, а от непривычной тишины. Первое, что я почувствовала, было тепло его тела и тяжесть руки, мирно закинутой на мою талию. Винсент спал. Его дыхание было ровным, глубоким, совсем не таким, как его взгляд, когда он был бодр. Я лежала на боку, лицом к нему, и могла видеть его профиль, расслабленное веко, чуть приоткрытые губы. Он казался обычным, просто спящим мужчиной.

Мой мозг отказывался принять эту картину. Что с ним произошло? Куда делся тот монстр, который еще вчера держал меня на грани? Этот мирный человек рядом со мной казался совсем другим, но я знала, что это не так. Он был им. Он был всем самым ужасным, что когда-либо случалось в моей жизни. Он был болью, страхом, контролем, лишением воли. И все же...
И все же я никак не могла его отпустить. Я лежала, глядя на его спящее лицо, и внутри меня боролись два противоположных полюса. Один кричал: Беги. Спасайся. Это чудовище. Другой, тихий, но навязчивый шепот, удерживал меня. В нем было все самое отвратительное, что только можно представить, но было и нечто, что заставляло меня оставаться. То единственное, чего мне так катастрофически не хватало до него. Ощущение нужности. С ним я была важна. Даже если эта важность проявлялась в такой извращенной, собственнической форме, она все равно была. И этот факт, как якорь, удерживал меня на месте, не давая сорваться в бездну одиночества, которое казалось еще страшнее.

Медленно, стараясь не разбудить его, я выпуталась из его объятий. Его рука, ослабленная во сне, легко соскользнула с моей талии. Я встала, ощущая легкую дрожь в коленях, и бесшумно пошла в ванную. Холодный кафель под босыми ногами слегка успокаивал.

Я включила свет, который показался слишком ярким, и подошла к зеркалу. Мое отражение было бледным, глаза слегка припухшими, губы чуть распухшими от его поцелуев. Я умылась холодной водой, пытаясь смыть с себя не только сон, но и остатки его прикосновений, его запаха, его присутствия, которое въелось в каждую клеточку. Когда я снова подняла взгляд на зеркало, я пыталась увидеть себя его глазами.

Что он видел? Ничего особенного. Просто обычную девушку. Не красавицу из мифов, не неприступную богиню. Просто Афину, с ее страхами, ее слабостями, ее прошлым. В этом не было ничего выдающегося, ничего такого, что могло бы оправдать его одержимость. Но для него я была важна, настолько важна, что он готов был сломать меня, только чтобы удержать рядом. Моя важность для него была извращенной, глупой, жестокой формой контроля, но она была. И в этой чудовищной, искаженной реальности я ощущала себя нужной. Не просто любимой, а необходимой.

Глубокий, тяжелый вдох вырвался из моей груди. Сопротивление истощило меня. Борьба была бессмысленна. В этот момент, стоя перед зеркалом, я поняла, что у меня больше нет сил сопротивляться. Не осталось ни злости, ни отчаяния, ни даже прежней боли. Только пустота и глухое осознание.

Я приняла свою участь. Приняла эту новую, искаженную реальность. Приняла Винсента таким, какой он был, со всей его жестокостью и его странным, болезненным желанием быть рядом. Приняла себя в этой клетке, которая почему-то перестала ощущаться только как заточение, превратившись в странное, извращенное убежище. Я приняла это. И это принятие обрушилось на меня тяжелым, безмолвным камнем, похоронив все мои прежние надежды на свободу.

***
Каникулы остались позади, как мутный, не до конца осознанный сон. Теперь снова начались привычные студенческие будни, запахло свежей тетрадной бумагой и кофе из столовой. Это было почти облегчением, возвращением к какой-то видимости нормальной жизни. И в тот же день я наконец встретилась с Джулианой, которая, привезла целую гору сладостей и закусок. Мармеладные мишки всех цветов, хрустящие чипсы, плитки шоколада – все это она с энтузиазмом вывалила на нашу кровать, предвкушая вечера фильмов с девочками. Ее смех, ее беззаботность, ее искренняя радость от мелочей – это было глотком свежего воздуха.

Я думала, что все наладилось. Правда думала. Винсент... он продолжал вести себя нежно, как он это называл. Эти приторные слова, эти объятия, которые были больше похожи на захват, эти поцелуи, что несли в себе привкус собственничества, а не страсти. Я чувствовала, всей кожей, что он притворяется. Что это лишь игра, чтобы держать меня рядом, чтобы я не сорвалась, не убежала. Но мне... мне уже было неважно. Я приняла все. Приняла его, приняла свою судьбу, приняла эту странную, удушающую стабильность. Просто приняла то, что со мной случается, перестала бороться с течением. В этом было своеобразное, тяжелое спокойствие.

На паре по цветовой технике аудитория гудела. Мы что-то рисовали, смешивали оттенки, а сзади, как всегда, громко разговаривала Кара. Ее голос, резкий и насмешливый, резал по нервам, но я старалась не обращать внимания. Я концентрировалась на своих тюбиках с красками, на листе, на задании, пытаясь хотя бы на время погрузиться в мир, где нет Винсента и его странной нежности.

Когда пара закончилась, я начала собирать свои вещи, предвкушая, как мы с Джулианой пойдем в столовую. Но не успела я сделать и шага, как мир резко качнулся. Краем глаза я успела заметить Кару, проходящую мимо, и ее ногу, что вдруг оказалась на моем пути. Подножка. Резкий толчок. И дальше только жуткий, пронизывающий холод ужаса. Мое тело потеряло равновесие, и я упала. Неуклюже, тяжело. Правая нога согнулась под неестественным углом. В тот же миг, как только я коснулась пола, в бедре вспыхнула боль. Не просто боль, а жуткий, раздирающий огонь, такой силы, что перехватило дыхание. Металл. Я сразу же вспомнила про металл. Металлическая пластина, штыри, которые держали мою кость после того падения. Мне было категорически запрещено падать. Мое тело, мое хрупкое, едва восстановившееся тело, не было подготовлено к такому удару.

Из глаз брызнули слезы. Не от обиды, не от унижения, а от чистого, животного ужаса и мучительной, пульсирующей боли. Я попыталась встать, опершись на руки, но нога не слушалась. Каждое движение отдавалось новым, еще более острым приступом, заставляя меня сдавленно вскрикнуть. Боль была невыносима, она заполнила собой все пространство, все мысли. Я чувствовала, как паника ледяными щупальцами стискивает мое сердце. Что я наделала? Что будет теперь? Вокруг меня уже образовалась небольшая толпа, слышались обеспокоенные голоса, но я их почти не воспринимала. Мой мир сузился до этой огненной точки в бедре. Я сидела на полу, трясясь, смаргивая слезы, которые мешали видеть.

—Афина! – знакомый голос прорвался сквозь туман боли.

Это был Эштон. Он тут же оказался рядом, его лицо было бледным и встревоженным. Аккуратно, с какой-то невероятной нежностью, он подхватил меня под руки.

—Осторожно, осторожно. Можешь опереться на меня?

Он помог мне подняться, и я, шатаясь, перенесла вес на здоровую ногу, цепляясь за его предплечье. Каждое движение отдавалось острой вспышкой, и я закусила губу, чтобы не закричать.

Он вывел меня из аудитории, поддерживая, практически неся. Позади остался гул голосов, смешанный с ехидным хихиканьем Кары.

—Афина, прости. Я... я не знаю, что с ней такое. Я очень, очень сожалею.

Он смотрел на меня с таким искренним сочувствием, что сердце сжалось. Опять она, опять подножка, опять Эштон, который извиняется за нее. Но сейчас мне было не до Кары, не до ее вечной злобы. Мне было больно. Мне было страшно. Мой хрупкий мир, который я так старательно строила на фундаменте принятий и притворства, рухнул в одно мгновение, оставив меня наедине с этой жуткой, пронзительной болью и ледяным страхом перед неизвестностью.

Каждый шаг от аудитории до столовой отзывался тупой, ноющей болью в правом бедре. Я хромала, опираясь на Эштона, который аккуратно придерживал меня за локоть. Мое лицо, наверное, было серым, потому что он то и дело бросал на меня обеспокоенные взгляды. Стыд и гнев на Кару кипели внутри, но я упорно молчала. Что толку рассказывать? Она всегда была такой, а я всегда пыталась избежать ее внимания. Теперь же ее действия имели куда более серьезные последствия, чем просто испорченное настроение.

—Спасибо, что помог, Эштон, – выдавила я, когда мы наконец добрались до столовой.

Каждый мускул в ноге ныл, и я мечтала просто лечь.

—Да пустяки, Афина. Мне ужасно жаль, что так вышло. Кара... она просто невыносима порой. — Он провел рукой по своим кудрявым волосам, выглядя по-настоящему расстроенным. —Как нога? Очень больно?

—Терпимо, – соврала я, пытаясь улыбнуться.

Боль была не просто терпимой, она была вездесущей. Я чувствовала каждый штырь, каждую пластину, словно они ожили и начали давить изнутри. Но признаться в этом значило признать свою уязвимость, а этого я себе позволить не могла.

Девочек, Джулианы и Данаи, нигде не было видно. Вероятно, у них была другая пара, или они решили пропустить обед, чтобы сделать какой-нибудь проект. Так что обедать мне предстояло с Эштоном, что было немного непривычно. Обычно я старалась избегать одиночных встреч с ним, чувствуя себя неловко из-за его постоянных извинений за Кару и его явно читавшейся симпатии. Но сейчас мне было все равно. Я просто хотела сесть и не двигаться.

Мы взяли подносы, и Эштон, заметив мою неловкость, сам донес мой до свободного столика в углу.

—Афина, может, стоит сходить к врачу? – предложил он, когда мы уселись. Его брови были сведены к переносице. —Вдруг ты что-то повредила? После твоей травмы...

Я резко покачала головой.

—Нет, нет, все в порядке. Просто ушиб. Отдохну – и пройдет.

Ложь, чистая ложь. Врач говорил, что любое серьезное падение может сместить металл, вызвать новые переломы. Но мысль о больнице, о врачах, о возможном новом этапе восстановления – она была невыносима. К тому же, я не хотела ничьего внимания к этому инциденту. Чем меньше людей знали, тем лучше. Особенно Винсент. Он бы взбесился. Его гнев был страшен, даже когда он был нежным.

Остаток обеда мы разговаривали о пустяках, о предстоящих зачетах, о новом сериале, который все смотрели. Эштон старался отвлечь меня, и я была ему за это благодарна. Раздражение на Кару кипело внутри, но я не сказала ему ни слова о том, что это была намеренная подножка. Мне не хотелось выносить сор из избы, да и не хотелось, чтобы из-за меня у него были проблемы с его соседкой. К тому же, я знала, что он и так уже был достаточно расстроен ее поведением.

После обеда я осторожно доковыляла до нашей комнаты. Боль усилилась, но я старалась не обращать на нее внимания. Первым делом, закрыв дверь, я села на кровать и очень аккуратно, медленно, начала разминать ногу. Сгибала, разгибала, вращала стопой. Каждый миллиметр движения отдавался глухой болью, но я чувствовала, что должна это делать. Чтобы убедиться, что ничего критического не произошло. Металл внутри моего бедра казался холодным и чужим, но, кажется, пока все было на месте.

Затем настал самый неприятный, но привычный ритуал. Я достала телефон и открыла чат с Винсентом. Написать, отчитаться, что все в порядке, что я в комнате, что...

Афина: Привет. Сегодня вечером хотим посмотреть фильм с девочками. Ничего страшного?

Я ждала. Несколько секунд, которые казались вечностью. Затем пришел ответ.

Винсент: Конечно, Афина. Развлекайся. Только не засиживайтесь допоздна. Сладких снов, моя Афина.

Я прочла сообщение, и внутри все сжалось. Сладких снов. Снова эта приторность, которая несла в себе скрытую угрозу. Он согласился, и это было хорошо. Это значило, что сегодня я в безопасности, сегодня мне не придется проходить через его нежность. Я отложила телефон, чувствуя странную смесь облегчения и опустошения. Все устраивало. Или я просто убеждала себя в этом.

Не прошло и получаса, как вернулись Даная и Джулиана, с шумом и смехом заполняя комнату. Увидев меня, сидящую на кровати и потирающую ногу, Джулиана тут же забеспокоилась.

—Афина, ты чего такая бледная? И что с ногой?

—Да так, споткнулась на паре. Ничего страшного", – снова соврала я, стараясь выглядеть как можно более убедительно.

Они не должны знать. Никто не должен знать.

—Ну ты даешь, – воскликнула Даная. —Осторожнее нужно быть.

Вскоре ноутбук был установлен на тумбочке, Джулиана уже распечатывала свои мармеладные сокровища и чипсы, а Даная колдовала над выбором фильма. Они щебетали, смеялись, обсуждали последние новости, а я просто сидела, впитывая их беззаботность, пытаясь отвлечься от ноющей боли в бедре и тяжелых мыслей. Когда фильм начался, и комната погрузилась в полумрак, я почувствовала, как постепенно расслабляюсь. Тепло подруг, уютная атмосфера, отвлекающая картинка на экране – это было все, что мне нужно сейчас.

Я даже не заметила, как уснула. Вероятно, усталость и боль взяли свое. Моя голова склонилась на плечо Данаи, и я погрузилась в сон.

Проснулась я от приглушенных голосов. Сначала не поняла, где я, какая-то приятная тяжесть на плече, легкий аромат шампуня Данаи. Не открывая глаз, я прислушалась. Это были девочки. Они разговаривали тихо, но в ночной тишине комнаты каждое слово было слышно отчетливо.

—Серьезно, Джули, я не знаю, что и думать, – это был голос Данаи, звучащий необычно серьезно. —Ты же знаешь, какой он был раньше этот Винсент. Холодный, отстраненный, постоянно контролирующий. Она все время была как на иголках рядом с ним.

—Да, я знаю, – ответила Джулиана. – Но Афина говорит, что все налаживается. Что он стал... ну, нежнее, что ли? Что он правда ее любит.

В ее голосе была какая-то наивная надежда, или, скорее, желание верить в лучшее. Даная вздохнула, и я почувствовала легкое движение ее плеча.

—Вот именно, что нежнее, это и пугает. Слишком уж он стал... покладистым. Как будто надел маску, или как будто что-то задумал. Он не может так резко измениться, Джулиана. Он же хищник по натуре. И я видела ее глаза. Она говорит, что ей все равно, но я вижу, как она ходит на цыпочках вокруг него. Как она боится даже не его гнева, а просто его недовольства. Этот его контроль... он теперь стал тоньше, изощреннее. И от этого еще страшнее.

Мое сердце сжалось от их слов. Я лежала, притворяясь спящей, а внутри меня все переворачивалось. Они видели. Они видели то, что я так отчаянно пыталась скрыть даже от самой себя. Они видели маску, видели фальшь в его покладистости. И, что самое страшное, они видели, как я в этом погрязла.

Слезы снова подступили к глазам, но я быстро их сглотнула. Нет. Нет, это неправда. Они ошибаются. Винсент – мой парень, а я его девушка, и на этом все. Все просто. Он изменился, он стал лучше, он стал нежнее. И меня все устраивает. Все устраивает. Я отчаянно цеплялась за эту мысль, как за спасательный круг в бушующем море. Я просто хотела в это верить. До глубины души, до последней клеточки, я хотела, чтобы это было правдой. Потому что если это не так, если они правы, то тогда... тогда я была потеряна. И эта мысль была страшнее любой боли в бедре, страшнее любого Винсента, страшнее любого контроля. Она была просто всепоглощающей пустотой.

Утро после ночи с фильмами и откровениями девочек наступило неожиданно резко. Я проснулась с тяжестью на сердце, еще ощущая фантомное давление плеча Данаи. Слова, которые я подслушала, эхом отдавались в голове. Я отчаянно пыталась отмахнуться от них, убедить себя, что это просто беспокойство подруг, что они ничего не понимают. Винсент любил меня. Он изменился. Мне было удобно так думать, это давало какую-то иллюзию стабильности. Моя нога по-прежнему ныла, но вчерашняя боль была ничем по сравнению с этой новой, душевной тяжестью.

Я лежала, прислушиваясь к равномерному дыханию Данаи и Джулианы, пытаясь собрать мысли в кучу, когда комната вдруг взорвалась истошным криком.

—Какого... — Даная закричала так громко, что я вскочила с кровати, все еще находясь в мире между сном и реальностью.

Я недоуменно посмотрела на соседку, ее глаза были расширены от ужаса, рот приоткрыт в безмолвном крике. Я хотела возмутиться ее утренней истерике, но как только мой взгляд упал на пол, слова застряли в горле, застряли где-то глубоко в груди, превратившись в холодный, липкий ком. Там лежал Эштон.

Мое сердце будто провалилось в бездну, а желудок резко подскочил к горлу. Он лежал свернувшись, в какой-то неестественной, сломанной позе, словно кукла. Но самое страшное – это была кровь. Она растекалась по полу темным, зловещим пятном, перемешиваясь с чем-то слизистым, отвратительным. Его глаза были широко открыты, но пустые, стеклянные, смотрящие в никуда. Кожа была бледной, почти синей, и, кажется, он не дышал.

Я почувствовала, как по вискам ударил молот, а мир вокруг поплыл. Шок был всепоглощающим, оглушающим. Я смотрела на это ужасное зрелище, и мозг отказывался обрабатывать информацию. Это не могло быть правдой. Это был кошмар, ужасный, нереальный кошмар. Я прикрыла рот рукой, чтобы не закричать, чтобы не выпустить наружу тот рвотный спазм, который подступил к горлу. Запах. Металлический, приторный запах крови ударил в нос, и я почувствовала, как меня начинает выворачивать наизнанку.

—Какого хрена?! — завизжала Даная, и стала топотить на месте, в то время как липкая кровь текла к ее ногам.

Я не могла отвести взгляд от тела Эштона. Его лицо, всегда такое добродушное, теперь было искажено ужасом. И в этот момент, сквозь пелену шока и отвращения, меня пронзила абсолютно ледяная, жуткая догадка. Я знала, кто это сделал.

Не было ни тени сомнения. Это был Винсент. Только он мог на такое пойти. И я знала, за что.

Вчерашняя подножка от Кары, моя хромота, его помощь, наш обед в столовой. Его обеспокоенные взгляды, его слова сочувствия. Винсент всегда все знал. Он видел. Или его люди видели. Всегда. Эта мысль, которая раньше просто висела в воздухе, теперь обрела чудовищную, кровавую реальность. Он следил за мной, контролировал каждый шаг, каждое взаимодействие, и теперь он перешел черту. Не просто мою личную черту, не просто границы моей свободы или моих отношений. Он перешел черту человечности. Он убил Эштона. За то, что тот помог мне. За то, что оказался рядом.

Слезы, вызванные ужасом и осознанием, наконец, хлынули из моих глаз, обжигая щеки. Теперь, глядя на окровавленное тело Эштона, на этот ужас, что заполнил нашу комнату, я поняла: меня ничего не устраивало. Никогда не устраивало. Я была в ловушке, в кровавой ловушке, из которой нужно было срочно выбираться.

Ноги подкосились, но я удержалась, цепляясь за стену. Даная продолжала бессмысленно метаться по комнате, а Джулианы не было. Мне нужно было действовать. Нужно было обратиться за помощью. Немедленно.

Флавио. Он был первым, о ком я подумала. Он мог понять, он мог помочь, но его номера у меня не было. Я лихорадочно рылась в своем телефоне, прокручивая список контактов, но его имени там не оказалось. Паника усилилась. Каждая секунда казалась слишком ценной, а я просто стояла здесь, беспомощная, окруженная ужасом.

Мои руки дрожали так сильно, что я едва могла нажать на кнопки. Глаза застилали слезы, но я видела перед собой только одно имя: Беатрис.

Вылетев из комнаты, едва не врезавшись в кого-то в коридоре, я шатаясь, набрала ее номер. Голова кружилась, нога протестующе ныла, но я не обращала внимания. Мне нужно было выбраться оттуда, подальше от этого кошмара.

Гудки. Долгие, мучительные гудки.

—Алло? – послышался сонный голос Беатрис.

—Тренер! – выдохнула я, и мой голос прорвался сквозь рыдания, ломаясь на словах. — это я, Афина... Он... он убил его. Винсент... Он убил Эштона. Он лежит у нас в комнате... Везде кровь... Я... я не знаю, что делать.

Слова вырывались изо рта прерывистыми, неконтролируемыми всхлипами. Я чувствовала, как дрожу всем телом, как холодный пот стекает по спине. Воздух в легких казался тяжелым и свинцовым, и я еле дышала. Убийство. Винсент. Мой парень. Этот кошмар, который я так старательно игнорировала, наконец-то проявил себя во всей своей чудовищности, разрушив все мои иллюзии о нежности и покладистости. И теперь я была в этом по уши, втянутая в его мир, где жизнь ничего не стоила, а контроль был абсолютным.