IV
На душе скребли кошки. Вязкое ощущение ложной безмятежности и успокаивало, и напрягало. В груди разливался жар, от которого бросало в холодный пот. Будто тысячи разбитых осколков врезались в тело… Где-то глубоко в душе, горел тусклый огонек
надежды.
Похороны были послезавтра. Ваня что-то активно решал по телефону. Скорее всего, по поводу гостиницы. Мимо них прошла тетя Люда с соседнего подъезда, она была в очень почтенном возрасте, а ее старая собака по кличке Эржебетта, шагала следом, постукивая длинными когтями по шершавому асфальту…
Лиза сидела на старой деревянной лавочке. Ее взгляд был направлен на осыпавшуюся краску с бордюров. Девушка анализировала. Думала. Как все исправить, что сказать. Но в голове было пусто. Колени дрожали. Ваня сел рядом, томно выдохнув, он произнёс:
— Иди я поговори с ней. Так не должно быть… — в его словах было много правды, но просто встать и пойти к родному человеку, который стал чужим — сложно…
— Что я ей скажу, Вань? — сухо произнесла Лиза, поворачиваясь к нему, показывая свои стеклянные от слез глаза. — Она меня даже слушать не станет! — ее голос предательски сорвался, а из глаз потекли слезы. — Я не знаю что ей сказать! Как себя оправдать!
Он молча подвинулся к сестре, положив руку ей на плечо. Как тогда. Пять лет назад. От этого больно сдавило голову. Тело сковало. Он похлопал ее по плечу, и шепотом произнес:
— Иди. Не бойся. Все конфликты решаются разговорами… — он мягко, слегка дерзко улыбнулся, а потом его глаза загорелись, — Ну, не считая конфликты мужа и жены, — Ваня подмигнул девушке, из-за чего она рассмеялась сквозь слезы, закидывая голову назад, чтобы слезы затекли обратно.
— Я получается… Пошла? — спросила Лиза, скорее у себя, чем у брата. Посмотрела в сторону подъезда. Подул подбадривающий ветер.
— Иди, а я пока посмотрю где нам ночевать если вдруг что… — сказал он, провожая сестру взглядом, пока она не скрылась за железной дверью.
***
И снова она стоит около деревянной двери, боясь даже дышать. Столько недосказанности. Столько слов, которые она хочет сказать. Первое время, засыпая в холодной постеле, она писала сценарий этой беседы у себя в голове. А теперь все слова будто испарились.
Она поднесла ладонь, сжату в кулак к двери и постучала. Послышались неторопливые шаги. А затем и громкий недовольный вздох. Скрежет дверного замка и снова лицо мамы. И всё-таки она изменилась…
— Что тебе надо? — отрезала она, собираясь закрыть дверь, но Лизавета оказалась проворнее и подставила ногу, ее позволяя матери запереться в квартире.
— Мам… Просто дай мне объясниться. Это не может так продолжаться… — выдавила девушка, с надеждой вглядываясь в мамины глаза. На минуту ей показалось, что мать задумалась. Огонек разгорался.
— Проходи, — сухо отрезала мать, открывая дверь. В ее глазах все ещё был тот умертвляющий холод, девушка поежилась, но прошла. Огонек в душе согревал. Надежда разливалась по телу. Теперь надо правильно подобрать слова.
Лиза сняла кроссовки, ставя их на коврик у стены, где стояла обувь матери. Повесив куртку на металлическую вешалку она тихо, будто бы боясь, прошла в гостиную, где уже сидела мама, на своем излюбленном старом диване. В квартире был сделан ремонт. Причем совершенно недавно. Все очень сильно изменилось. От тех стен, что согревали в детстве не осталось и следа. Меняется все. Даже обои.
— Мам… Я знаю, из-за чего ты злишься на меня… Прошу, выслушай меня! Я… — прошептала девушка, пряча глаза. Это был самый сложный разговор в жизни, который бы не случился, если бы не одна ошибка…
— Ты бросила нас, — произнесла мать таким острым голосом, который был похож на звук ножа о наждачку. — Уехала со своим хахалем в Москву свою. — она говорила, будто выплевывая слова. Каждая буква резала душу на частички, оставляя рубцы. — А знаешь как было тяжело тогда? Знаешь?! — ее голос сорвался на крик. Девушка сжала плечи. — Твой отец умер у меня на руках! А ты даже на похороны не явилась!!! — она кричала. Ее шея была покрыта багровыми пятнами, а пальцы заметно дрожали от накопившейся злости. Казалось, что даже стены сжимались под ее криками. Она выдохнула, снова сатновясь ледяной. — Ты уехала с ним… Предала нас!
— Знаю! Знаю! Я была влюблена. У меня голову сносило от него!!! — прокричала сквозь горькие слезы Лиза, сжимая кулаки.
— Ты убежала! Оставила меня и брата с больным отцом!!! Оставила нас!!! — кричала мать, активно жестикулируя. Сердце сжималось при виде ее такой. Но Лиза прекрасно понимала, что это все она заслужила…
— Да он бросил меня!!! Сразу!!! Через неделю!!! Я одна осталась в Москве!!! Без денег! Жилья! И любимого человека!!! — вскричала девушка, поднимаясь с дивана. Эмоции переполняли ее. Хотелось выпить воды. Горло пересохло.
— Ты даже не думала возвращаться!!! Тебе писал брат!!! Говорил о смерти отца!!! А ты даже не приехала!!! Тебе было без разницы на нас!!! — кричала мать, подходя ближе, от чего девушка пятилась назад. Боль резала, душила, сковывала… Снова эти крики. Снова эти осколки…
Вдруг. Пришло какое-то странное спокойствие. Даже нет. Не спокойствие, а хладность. Будто Будто бы ничего и не было. Будто бы она снова погрузилась в прошлое. Ее глаза были отведены вниз. В пустоту. В самую темную м мрачную пустоту. Сглотнув, она посмотрела в разъяренные глаза матери. Лиза сглотнула подступивший к горлу ком, справляясь со слезами.
— Я купила билет на поезд в ту ночь. А потом увидела тест. Беременность. Две полоски, — пустым голосом сказала она, будто бы находясь в том мартовском дне. Точнее ночи.
Глаза матери забегали по лицу дочери. В них было все. Злость, боль, разочарование, страх. Надежда. Воцарилось мертвое молчание, которое было очень громким.
Найдя в себе силы заглянуть в ее глаза, девушка, с нескрываемой болью в глазах произнесла то, о чем боялась думать все эти годы.
— Я сделала аборт, мам. — паузач длинною в вечность. Самые страшные для любой женщины слова. — Двадцать третьего мая две тысячи восемнадцатого года… — грудь сдавило. В глазах потемнело. Тысячи осколков зеркала прошлого снова врезались в тело. В сердце стоял нож, провернутый несколько раз вокруг. Снова это вязкое чувство, будто бы ты переживаешь все это заново. Будто бы в тебя ударило молнией, и ты знаешь, что сейчас умрёшь и не будет больно. Просто надо пережить эту секунду, длинною в жизнь…
В глазах матери не было агрессии и льда. В них было стекло, которое блестело в приглушённом свете тусклой лампочки. Синие значки пробежались по лицу дочери. Огонек в груди играл на контрасте с кусочком стеклышка в сердце. Мать рванно выдохнула, пуская слезу в путь по щеке. Она встала в дивана и молча подошла к дочери. Ее руки обвили Лизу в кольцо объятий.
Хотелось плакать, смеяться, рвать волосы на голове и обниматься. Столько недосказанны слов обеих слились в объятия. Такие теплые и нежные, будто бы ей снова десять, а ей тридцать. И эта любовь, которая просто искрится. И боль, которая уходит назад. Все проходит. Потому что теперь знаешь, что рядом самый дорогой человек, имя которому — мама. Эти тихие объятия, которые сказали все. Все, что нужно было за эти долгие пять лет. Сколько бы не ломалась, это все чинит. Родные стены, пусть и изменившиеся. Время не лечит, время — проходит. Лечит — любовь. Любовь матери, любовь отца. Любовь.
Мама отодвигается, не выпуская дочь из объятий, в ее глазах слезы боли и радости. Им обеим этого не хватало. Лиза ревёт. Не сдерживается. Плачет. Хватает воздух ртом. А мама гладит ее по спине. Время тянется медленно. От этого хорошо. Этот момент они запомнят навсегда, отставив его в самой верхней полке сознания.
— Скажи мне, что ты сможешь иметь детей. Скажи, что у меня будут маленькие внуки! — выдохнула мама, заглядывая в красные глаза дочери. Лиза быстро кивает. Будто бы не верит, что все это правда. Что стены родной квартиры в Тарманах снова стали тёплыми и родными. Что все прошло, а на плечах чувствуется лёгкость. Будто бы первый полет маленьких птенцовч которые жили в гнезде березы на даче. Мама прижимает ее ещё сильнее к себе, плачя. Слезы высохли. На лицах засияли вымученные временем улыбки. Было до боли хорошо. И страшно, что это очередной сон, который снился обеим каждую ночь, на протяжении этих лет…
— Я люблю тебя, несмотря ни на что… — произнесла мама, мягко держа обе руки дочери. — И всегда любила. Каждую секунду, когда тебя не было. И винила себя в том, что не остановила тебя тогда. Не сказала, что этого не надо делать. Что сама практически прогнала тебя… Прости меня… — произнесла мама, зарываясь в волосы Лизы.
— И ты меня прости. Я была эгоисткой… Я люблю тебя, мамочка… — эти три слова проливали свет на жизнь. Я тебя люблю. Десять букв, которые мечтает слышать каждый. Они могли бы стоять так вечность. Молча. Не говоря ничего. Но это были самые громкие объятия. Которые сами все говорили… Я. Тебя. Люблю…
***
Свет уличного фонаря освещал здание большого вокзала. Рядом бродили бездомные собаки, которые из последних сил держались на ногах. Сейчас она чувствовала себя также. Точнее — никак. В кармане куртки лежит только положительный тест на беременность. Глупо было вестись на эти все сказки о счастливой и беспечной жизни. Как же глупо. Как в тех тупейших сериалах на НТВ, которые постоянно смотрит тёть Зина с четвертого этажа.
Девушка села на вокзальный стул, отключаясь. Сейчас ей нужен сон. Иначе громкие мысли просто разорвут. Сон не шел. Она просыпалась каждые семь минут, в опасен оглядываясь по сторонам, сильнее прижимая к телу сумку с паспортом, телефоном и небольшим количеством денег.
*
Пусто. В ее кровати пусто. Нет вещей в шкафах. А на столе покоится написанная в спешке записка, которая причиняет столько боли, сколько и представить не возможно…
*
Белый свет фонаря. Пахнет смертью. Но не моей. Ее или его… Я не чувствую боли. Я под наркозом, под которым бы осталась навсегда. Чтобы не чувствовать ничего. Как сейчас…
*
Наталья Алексеевна просыпается в холодном поту. Эта теплая майская ночь. Когда снится ещё одна смерть. Смерть частички ее дочери. До боли обидно и страшно. По спине бегают мурашки. Из глаз текут слезы. Холодная постель. Холодный дом. Холодно в сердце. Холодно везде. И больно везде…
*
Это новая жизнь. С противного чистого листа. Бумаги. Университеты. Работа. Поиск временного жилья. Попытки забыть все, что касалось прошлого. Пока что было больно. Легче забыть, чем злиться и обижаться.
*
Попытки забыть все были безуспешны. Даже пение соловья не казалось приятным. Наоборот, оно отвращало. Лучше злиться, чем забыть…
***
Пар от горячего чая бил в нос. Любимое печенье из магазинчика у дороги и конфеты «Птичье молоко». Смех и ясные улыбки воссоединившийся семьи. Тепло. И не от батарей. От сердец друг друга. Кухня, наполненная любовью. Воспоминания из детства. Смешные и не очень. И улыбки. Любимые улыбки, наполненные счастьем. Пахло ностальгией.
— А помните, как Ваня с Мишиными друзьями уехал на речку купаться, в итоге они его там оставили, — вспомнила мама, не самый приятный момент из детства Ваньки. — В итоге вернулся ты за полночь, вот отец тогда тебе вставил по первое число! — усмехнулась мама, подливая Лизе чая. — Как у тебя на факультете? Есть молодые люди приятные? — она ненавязчиво повела бровью, мол, давай колись.
Только Лиза хотела ответить, как Ваня перебил:
— О…Перед отъездом, Лизка с одногруппниками уехала тусить у нас… — Верховенская улыбалась, мгновенно краснея. — Набухалась в стельку! — брат сверкнул глазами, — на утро я ей обзвонился, даже не подруге позвонил. Никто не знал где она. Я уж к ней поехал. Стою у подъезда, а ее какой-то мужик подвозит к дому. У меня аж челюсть отпала…
Лиза нервно засмеялась, а мама ободряюще хлопнула по плечу.
— Ну… Если человек хороший, то почему бы и нет? Да, Вань? — улыбнулась женщина, — А как Алена с Леночкой? У них-то все хорошо?
— Отлично, мам! Лена пошла уже на бальные танцы, рисовать хочет, но Алена не отдает пока. Чтоб не перегружать, а недавно вот…
Так и прошел вечер. С горячим чаем и теплой обстановкой. Холод ушел за дверь.
***
День прошел удивительно быстро. В день похорон крапал мелкий дождь. Я избавлю вас, дорогой читатель, от подробностей… Скажу лишь, что на глазах всех были горькие слезы, которые падали в сырую землю, уходя в низ вместе с телом тети…
На утро следующего дня, Лиза с Ваней уехали гулять в центр, оставив маму хлопотать ну кухне. Она ни в какую не соглашалась ехать в город. С молодости Наталья Алексеевна не любила куда-то уезжать, не считая путешествий… Ну было комфортно на своей кухне.
На набережной все стало намного культурнее, левый берег наконец-то прибрали в порядок. С самого моста сняли замки влюбленных. На променаде было много уличных музыкантов: скрипачи, гитаристы, певцы… Стало намного уютнее чем даже шесть лет назад. Речка, конечно, заметно обмельчала… На мраморных ограждениях сидели чайки, будто выпрашивая какой-нибудь кусочек хлеба.
На цветном бульваре добавилось аттракционов, чертово колесо заметно похорошело, когда на часах пробило четыре часа — большие часы на колесе замигали, открывая окошечки, из которых на жителей города глядели персонажи всеми знакомых сказок.
Прогуливаясь по главной улице Тюмени, они будто бы снова окунались в детство. Даже воздух был другой, чем в Москве — более свежий.
Уехав в Экопарк, Ваня и Лиза долго там гуляли, фотографируясь со статуями из дерева, а потом они купили по стакану кофе, согреваясь напитком…
***
Эти пять дней пролетели особенно быстро. Будто бы даже и не пять дней, а пять часов. Улетать было особенно тоскливо. Ваня и мама проводили Лизу до самого аэропорта, душевно прощаясь. Прощания в этой семье не любил никто. Всегда какие-то счастливые слезы и желание развернуться и броситься на шею любимому человеку.
— Как прилетишь, обязательно напиши нам! — произнесла мама, нежно обнимая Лизу, пока Ванька доставал чемодан из багажника таксиста.
— Напишу, не беспокойтесь, — улыбалась девушка, забирая из рук брата чемодан, — Я люблю вас.
— И мы тебя, — произнес Ваня, ласково улыбаясь, а затем театрально хмурясь, — Моя жинька и доня на твоей совести, смотри там. Приглядывай за ними слегка, хорошо? — он пожурил Лизе пальцем, на что она закатила глаза, сдерживая смех.
— С Богом, доча, — произнесла на последок мама, целуя ее в лоб. Этот момент снился Лизе очень долго, а теперь это стало реальностью. Из глаза потекла слеза.
— Спасибо, мама… Я люблю тебя… — прошептала она маме, заключая ее в объятия, только Ванька уже не мог дождаться, когда снова окажется в квартире на Маршака четыре, желая съесть маминых отбивных из говядины.
Стоя на стойке регистрации, Лиза чувствовала невозможную лёгкость, будто с плеч гора упала. От этого чувства хотелось взлететь в небеса и купаться в лучах солнца… Так оно и было, она взлетела, а потом приземлилась в аэропорту Шереметьево. Ожидая такси, девушка сразу же отписалась маме:
Лиза:
— Прилитела, сейчас сразу через магазин домой.
Мама:
— Хорошо, доча, мы уже спим.
Время переключилось на местное — 22:48. Выключив телефон, Верховенская отдала чемодан таксисту, она села на задние сидения. В памяти фантомом всплыла ночь, когда она также ехала на такси и попросила остановиться около магазина… Хмыкнув, девушка смотрела в окно, на уже полюбившуюся Москву.
Вскоре, девушка занесла чемодан домой, коротко поприветствовав кота, она помчалась в магазин, чтобы купить хотя бы яйца. Завтра с утра уже на пары, так что голодной быть не айс.
Спустившись на лифте, девушка зашла в Красное и Белое, которое находилось прямо с боку здания. Ещё раз обрадовавшись, что магазин работал до двенадцати, она выбрала самые годные яйца, захватив пачку бекона. На кассе стояла приятная девушка, которая уже знала студентку Лизу, она приветливо, но устало улыбнулась, мол, привет.
— С вас сто девяносто восемь рублей.
В эту секунду взгляд девушки упал на пачку сигарет, которая так и манила. «Купи меня». Верховенская мотнула головой, отгоняя от себя желание закурить сигару, стоя на балконе четырнадцатого этажа. Нет, она не будет этого делать.
— Вы… Вы будете платить? — задала странный вопрос продавец, из-под лобья взглянув на девушку. Будто есть выбор сказать: — «Нет, я платить не буду».
— А? — вышла из глубин своих мыслей девушка, сразу же вспомнив о покупке. — А…Да, конечно! — милая кассир улыбнулась, поворачивая к девушке терминал. С карты списались деньги, с приятным звуком вышел чек. Попрощавшись, Лиза быстренько забежала в подъезд.
*
Лорд расположился на любимом кресле Лизы в гостиной. По лицу видно, что он доволен. Казалось, он мурчал так громко, что его слышали даже соседи. Верховенская потрепала Его Величество по голове, умиляясь тому, как коты могут быть прекрасны. Закинув продукты в холодильник, она вышла на балкон, в любимом шёлковом халате. Огни Москвы ярко мерцали. Где-то далеко был слышен шум автомобилей на проспектах. Уютно.
Бряк
Лизавета включила экран телефона.
«У вас новое сообщение от пользователя Олег Шепс»