Achromatic

Джим бросил художественную школу после февральского конкурса, но Лилиан унывал лишь один день. Потому что на следующий парень как ни в чем не бывало пришел к ним и провел в группе два часа, а затем на следующий, и на третий. Сазерленд постоянно навещал их под разными предлогами, и поэтому никто не чувствовал, что он бросил рисовать.

На конкурсе победил Лилиан и громче всех ему аплодировал, конечно же, Джим. Парень пришел вместе с отцом и показал работу Хэрен-Уайт на выставке. Карлайл Сазерленд с искренним восхищением отозвался о картине Лили и поздравил с победой.

Они втроем отпраздновали первое место в кафе, и Лилиан полностью убедился в искренности слов Джима об отце. Карлайл Сазерленд создавал впечатление наивного человека, ещё больше, чем сын, но куда сильнее удивляли его доброта, мягкость, забота и любовь ко всему живому. Мужчина не высказывался критично ни о чем и не вступал в дискуссии. Ему было проще согласиться и не препираться.

Теперь Лили немного понимал, что чувствует к отцу Джим и почему говорил все те слова о нём. Он остался в восторге от мистера Сазерленд и теперь меньше боялся знакомства с бабушкой и дедушкой Сазерленд.

Неожиданно для всех Джим поступил в музыкальную школу и прозанимался там целый год, но потом бросил и сосредоточился на баскетболе, вступив в школьный клуб уже старшей школы. Он и до этого часто играл на улице в стритбол с ребятами, и решил посмотреть его это или нет. Но внезапно бросил после одних межшкольных соревнований, и занялся плаванием.

Лилиан же продолжал ходить в художественную школу, вкладывая в совершенствование всего себя. Джим часто к нему приходил, болтал со всеми, иногда позировал, а еще служил живым референсом для какого-нибудь группового или одиночного портрета, когда нужно было уточнить ту или иную позу. Он нисколько не возражал, что его считают живой скульптурой, всё-таки изобразительное искусство ему нравится, хоть парень и бросил занятия.

Джим продолжал встречаться с девушками, но теперь их отношения длились дольше, а время между новым романом увеличивалось. За два с половиной года старшей школы Джим встречался с пятью девушками, дольше всех, почти полгода, продержалась Аланис. Но всё же она не выдержала чего-то и бросила парня.

Между Джимом и Лилианом отношения не изменились. Они часто проводили время вместе, пусть каждый и занимался своим. Джим спокойно мог остаться у Лили на несколько дней, и Лили нередко приходил к нему на выходных (когда Эмилия уезжала в деревню к дедушке и бабушке). Они снова стали учиться вместе в старшей школе и сидели рядом. Сначала одноклассников поражала то, как Сазерленд постоянно вьется возле Хэрен-Уайта, заботиться о любой мелочи, помогает с домашними заданиями и всегда просится с ним в одну группу, а ещё очень часто обнимает, касается и подшучивает, но скоро они привыкли. Ведь Джим встречался с девушкой.

Весной ещё средней школы Лилиан познакомился с бабушкой и дедушкой Сазерленд. Неожиданно он захотел узнать об их родителях и проследить за этим поразительным геном наивности, передающимся в семье Сазерленд. Ребята помогали весной и летом в огороде, гуляли по живописной тихой деревеньке и устраивали пикники, на которых Джим заставлял Лилиана делать домашнее задание.

Еще в сентябре Эмилия познакомилась с Аннет, и вскоре бойкая француженка бегала по квартире семьи Сазерленд и липла к Джиму. Она была улыбчивой, веселой и крайне внимательной. Девочка запоминала любую информацию и воспроизводила её с удивительной точностью. Аннет быстро стала частью семьи, и угрызения совести парня постепенно стихли, видя, как постепенно оживает лицо Эмми. Больше, чем куча психологов и психотерапевтов, больше, чем таблетки, Эмили помогла подруга, и постепенно приступы панической атаки, крики и аффективные расстройства уменьшились, пока совсем не исчезли.

Мама так и не смогла оправиться от потери родителей, и в скором времени, она уволилась и отправилась в путешествие. Джим не мог понять её, или отца, который, как всегда, понимающе смотрел на супругу, пока она поднималась по эскалатору для регистрации на самолет. Как ни странно, с её отъездом почти ничего не изменилось, только отец стал уделять чуть больше внимания сыну.

Лилиан считал, что во всём может положиться на Джима. Поэтому, когда на втором году старшей школы ему неожиданно позвонила мама и сказала, что бабушка Беатрис хочет его видеть и что она лежит в больнице, первым, кому он рассказал, естественно, стал его лучший друг. Он без сомнений согласился на предложение Джима сходить с ним, и они вместе отправились в больницу.

В палате возле спящей пожилой женщины, скрытой за трубками, сидела мама Джима.

Агнесс Хэрен.

Высокая женщина в строгом черном офисном костюме. Она не посмотрела на сына, не сказала ему приветственных слов, просто прошла мимо и вышла из палаты. Лилиан едва заметно выдохнул и сел на её место.

Они ждали, когда бабушка Беатрис проснётся и пробыли в палате около двух часов. Пожилая женщина выглядела синюшной и исхудавшей, с множество складочек и морщин на лице, которое обрамляли прямые седые волосы. Видимо, она была суровой женщиной, так казалось из-за складок носогубного треугольника. Когда она открыла свои пронзительно-зеленые глаза, у Джима почему-то бешено заколотилось сердце.

Они так походили на глаза Лилиана.

- Здравствуй, бабушка, - поприветствовал Лили.

- Господи, тебе нужно было дождаться моей смерти, чтобы наконец-то явиться, упрямый мальчишка, - она говорила холодные вещи с ласковой улыбкой на лице.

- Я не нужен тебе.

- Это уж мне решать. Всё такой же прямой и упрямый, - она выдохнула и замолчала на несколько секунд, набираясь сил для нового разговора. – Я видела твои работы. Почти все.

Лилиан удивился, а его плечи угрожающе передернулись.

- Вот как...

- Они красивые. Ты планируешь рисовать дальше?

- Да, пока да, - кивнул он.

- Хорошо. Я оставила тебе деньги, - и снова перерыв.

- Зачем? Мне не нужно, - усмехнулся Лилиан.

- Они – плата за университет на всё время учебы.

- Что... - не сказал, выдохнул художник. – Но как же ваши внуки...я не могу.

- У них достаточно денег и есть Агнесс с Артуром. Послушай, как только тебе исполнится 21, они, оба твоих родителя, перестанут тебя обеспечивать, а платить за университет и подавно, - Лилиан знал об этом. Он откладывал деньги на первое время для самостоятельной жизни из тех, что они присылали. Затем он планировал найти работу.

Беатрис снова замолчала на десять минут, потом продолжила:

- Ты пишешь прекрасные картины. Тебе пришлось бы отказаться от них ради какой-нибудь тяжелой работы, и я не согласна.

- Я что-нибудь придумаю, не нужно.

- Упрямец! Ты тоже мой внук! – проворчала пожилая женщина.

Лилиан замолчал.

- Думаешь, я не знаю, почему ты меня отослал? - тише спросила бабушка. – Такой добрый, такой одинокий и благородный, мой Лилиан. Как цветок, в чью честь ты назван. Ты – мой внук. Всегда им был и навсегда останешься. Это не изменилось после развода твоих родителей. В тебе моя кровь, - бабушка ненадолго замолчала и тише продолжила. - Думал, раз родители отказываются от тебя, то легче будет не считать их своими родителями, потому что так меньше боли? И раз мама ушла, то и я должна, чтобы не давать напрасных надежд? А как же все те девять лет, когда мы были семьей? Ты забыл?

Лилиан быстро закачал головой.

- Помнишь, как мы вместе читали книги или гуляли по городу допоздна. Как вместе пекли пирожные и кормили мистера Хорька? Я люблю тебя, Лилиан. Поэтому не отказывайся от того, чем я ещё могу тебе помочь. Это не так уж и много.

- Почему вы не сказали раньше о болезни? – спросил дрожащим голосом Лилиан.

- Мы много вздорили с Агнесс с тех пор, как она запретила мне видеться с тобой, а ты отказался от меня.

- Я...не знал. Простите меня, простите, простите, пожалуйста, - горячо шептал Лилиан, склонившись к морщинистой руке.

- Возьми меня за руку Лилиан. У нас мало времени.

Джим решил оставить их наедине и вышел. Он чувствовал странное опустошение. Будто снова потерял близкого человека.

Вдруг до него донесся чей-то жесткий голос:

- Да, он пришел. С каким-то парнем. Откуда мне знать каким?! Поверить не могу, что она ему завещала столько денег! Нет, завещание она не перепишет. Вот же! Она сказала, что хочет помочь этому...он и его папаша. Я потратила на них свои лучшие годы! – Сазерленд не мог представить в этой жизни, чтобы мама так отзывалась о собственном ребенке. Не мог, но не нужно было представлять. Он прекрасно слышал Агнесс Хэрен. – Какие-то картины! Представь из-за каких-то картин! Да нет у него таланта! Какие-то каракули! Нет, не видела. С чего бы мне им интересоваться?

Джим не мог допустить, чтобы Лилиан, выйдя из палаты, услышал её.

- Не плачь, дитя моё, - тихо сказала Беатрис.

Она выбила из внука обещание поступить в университет, и силы, подготовленные на разговор, тут же иссякли.

- Простите меня. Простите, - повторял Лилиан. Как же он ошибался!

- Прекрати. Лучше скажи: тот парень твой?

Хэрен-Уайт резко вскинулся и посмотрел в проницательные зеленые глаза. Такие же, как его.

- В смысле...

- Он твой парень?

- Что? Нет! Нет. Он – мой лучший друг. Его зовут Джим Сазерленд.

- Лучший друг...ты в него влюблен?

- ...да.

- И он в тебя.

- Нет-нет-нет! Совсем нет! Он сейчас встречается с девушкой, - горько ухмыльнулся он.

- Не страдай, Лилиан. Не хочу, чтобы ты страдал из-за неразделенной любви. Отпусти его. Найди кого-нибудь другого, - улыбаясь, сказала Беатрис. Зеленые глаза лукаво изогнулись, будто что-то задумали, хотя голос был серьезным. – Попытайся. Живи так, как ты хочешь, и поступай так, как считаешь нужным, а теперь иди.

Лилиан попрощался, поцеловал бабушку в лоб и вышел из палаты. Вокруг было тихо, и нигде не видно Джима. «Где же он?» - парень так хотел оказаться в его объятиях и рассказать о бабушке, о её болезни, рассказать, какие у неё синие губы и проницательные глаза. Он хотел прижаться к нему и заплакать.

Он знал, что Джим его поймет. Но где он?

- Лили?! – позвал Сазерленд, выйдя из коридора в другой блок больницы. – Вы закончили разговаривать?

- Угу, - кивнул Лили, сдержав первый порыв: подбежать и обнять, - он присмотрелся и увидел, как горит и опухает щека Джима. – Что случилось? – нехорошее предчувствие сжало сердце художника.

- Ничего, просто случайно ударился, пока ходил к автомату с водой. Хочешь? – он протянул ему бутылку. Лилиан подошел, взял её, схватил Джима за руку и пошел на выход из больницы.

- Лили?

- А теперь правду.

- Я...правда, - рука, держащая его, становилась холоднее, а молчание мрачнее. – Я повздорил с Агнесс, и она влепила мне пощечину.

- И почему? Только не нужно врать и выставлять себя виноватым, - предупредил Хэрен-Уайт.

Джим так хотел скрыть сей факт от него, но теперь лишь мог смягчить картину:

- Она говорила о тебе не очень хорошие слова.

- Пф, это не новость. Не переживай так.

От слов друга Джим возненавидел Агнесс ещё сильнее.

Они спустились на первый этаж. Лилиан попросил мешочек со льдом, сказав, что друг упал на лестнице и ударился щекой. Через несколько секунд он усадил Джима на стул и приложил мешочек к горящей щеке.

- Ты поговорил с бабушкой? Или нет? Я вам помешал? – Джим нервно перебрал пальцами.

- Да, мы поговорили, - сказал Лили.

- Точно?

- Не стоит оставаться дольше, иначе мама разозлится, - ответил парень. – И, скорее всего, я больше её не увижу.

- Почему?

-...мама против... - Лилиан не понимал, совсем не понимал, почему до сих пор боится и слушается Агнесс Хэрен. То, как она поступала с ним, то, как она поступила с Джимом. Почему он даже не может разозлиться на неё? Он потерял надежду вновь стать её любимым сыном, даже просто сыном. Так почему желает её одобрения?

- Но, если Агнесс не будет, она не узнает, верно? – слабо улыбнулся Сазерленд.

- Да, - кивнул Лилиан, мягко улыбнувшись. – Попробуем прийти позже.

Джим попытался обнять друга, но парень извернулся, поднялся, держа мешочек на щеке.

- Давай, сначала вернемся домой, - сказал тихо Лили. Раз он не расплакался, как только вышел, то теперь вполне может подождать, пока они не останутся одни. Незачем устраивать демонстрации людям на потеху.

Джим кивнул.

Но, чем больше времени проходило, тем спокойнее вел себя Лилиан. Добравшись до дома, он совсем успокоился и больше не хотел плакать. Джим верил его словам, однако остался на ночь. Они вместе немного поговорили о больнице, поужинали и сели на диван. Лилиан, как всегда, улегся на колени Джима, пока второй выбирал, что им посмотреть.

В этот раз они остановились на диснеевском мультфильме. Хэрен-Уайт чувствовал странную опустошенность. Он больше не понимал, что чувствует и почему. А пестрая картинка на телевизоре казалось какой-то далекой и сюрреалистичной, только теплые руки Джима на макушке и животе ощущались настоящими.

Ночью они вместе легли на диван. Прошло некоторое время, а Лили не мог уснуть. В голове крутилась одна и та же настойчивая мысль:

- Моя бабушка умирает, - вслух сказал он.

Джим, наверное, ждал этих слов, поскольку, услышав их, повернулся и нежно обнял.

- Моя бабушка...бабушка... - Лилиан прижался к нему и прислонился лбом к груди. – Я думал...я даже не знаю, что я думал, и почему прогнал. Почему я это сделал? Почему? Почему я ничего не могу сделать нормально?

- Лили...

- Всё, к чему я прикасаюсь, разрушается. Я ничего не могу сделать, - он сжал рубашку на груди Джима. – Ничего! Я оттолкнул её, приписал чувства, которые бабушка могла не испытывать, чтобы мне было легче, чтобы мне было спокойнее, чтобы я...я думал только о себе! А бабушка думала обо мне! И она умирает...

Слезы полились из зеленых глаз.

- Ты не мог ничего поделать, Лили. Ты не виноват, - ласково шептал Джим.

- Нет, я виноват. Виноват! Если бы я не думал только о себе! Может быть, всё было иначе! Бабушка, мама, папа...я так виноват!

- Лилиан, ты всегда был добр ко мне. Ты всегда заботился обо мне, всегда помогал мне, всегда поддерживал. Ты очень добрый и я знаю, что ты далеко не эгоист.

- Я просто выбрал тебя. Решил тебя пожалеть. Это моя прихоть. Помочь одному, чтобы игнорировать всё остальное, - Хэрен-Уайт, вопреки словам, прижался к нему.

- Я знаю, что это не так. Ты добр к одногруппникам, ты помогаешь людям на улице...

- И что?

- Ты не обязан помогать посторонним, но ты делаешь это неосознанно.

- Это не так...

- Лили, ты не виноват в разводе родителей, - тихо сказал Джим.

- Откуда тебе знать?! Тебя там не было! – вспыхнул Лили, а затем резко перешел к извинениям. – Прости, прости меня! Не бросай меня! Нет, лучше брось! Если я тебя разрушу!? Я этого не вынесу! Не надо, я...я... - парень глубоко и часто задышал.

- Лили! Лили! – Джим перепугался.

«Может вызвать скорую?» - в панике думал он, вставая с дивана.

- Нет! – Хэрен-Уайт схватил его за руку, продолжая тяжело дышать.

- Лили, тебе плохо, - Джим погладил по мокрой щеке друга. – Я не хочу, чтобы ты постр...

В голове Лилиана всё запуталось окончательно. Он не знал, чего желал, о чем думал, мысли словно сломанный калейдоскоп разбивались и превращались в ничто, ни одну он не мог поймать, ни одну не мог понять. Всё кружилось и мельтешило.

Он просто обхватил лицо Джима и прижался к его теплым губам.

Сазерленд замер. Парень не умел целоваться. Он один раз случайно прикоснулся к губам Лили три года назад и всё. И насколько Джим знал, его лучший друг тоже никогда никого не целовал до этого момента.

Лили поцеловал нижнюю губу парня, затем верхнюю, прижался к его телу и лицу так требовательно, не зная, что именно делать с зубами и языком. Он всё ещё тяжело дышал.

Джим ответил на поцелуй. Кажется, он всегда хотел поцеловать Лилиана. Он растерялся от осознания сего желания, однако сейчас не лучшее время для размышлений о том, почему он хотел поцеловать друга.

На подсознательном уровне Сазерленд попросил:

- Пожалуйста, Лили, приоткрой немного рот.

Хэрен-Уайт вздрогнул, кивнул и выполнил просьбу, приоткрыв ярко-алые губы и разомкнув зубы. Джим аккуратно поцеловал дрожащую нижнюю губу, потом верхнюю и уголки, нежно проведя по спине, затем обхватил рукой затылок Лилиана и углубил поцелуй, проникнув языком в рот. Он провел по зубам и натолкнулся на язык Лили.

В голове кто-то поджег осознанные мысли, они взлетели и расцвели вспышкой невероятных, неудержимых эмоций, оставив после себя только яркий всплеск чувств и ощущений. Он повалил Лилиана обратно на диван, целовал его чувственные губы, переплетался с обманчиво послушным языком, и оставлял на теле распускающиеся цветы любви.

Джим совсем забыл, что изначально, помимо желаний и чувств, он планировал с помощью поцелуя сбить пугающее тяжелое дыхание Лилиана. Когда друг снова часто задышал, страх тугим комом сжал живот Сазерленд, и он быстро отстранился, резко оборвав поцелуй.

- Лили?! – парень ужасно волновался, слушая чужое сбивчивое дыхание.

- Дж...джим, - когда тот оборвал поцелуй, Лилиан вернулся в ужасающую реальность.

Он поцеловал лучшего друга, единственного близкого человека, того, кого до невообразимого страха боялся потерять, нарушив обещание, данное самому себе. Но самым отвратительным было то, что он сделал это, не спросив разрешения, под влиянием момента, не зная, как справится с бушующими чувствами и не зная, как сбросить напряжение. Просто использовал и ещё смел думать, что любит его.

Джим быстро понял, что в этот раз в тяжелом дыхании Лилиана виновата не бесконтрольная паника, а он сам, так как тоже тяжело дышал.

- Как ты? – уже спокойнее спросил он.

- А ты? – шепотом уточнил Хэрен-Уайт.

- Я... - Сазерленд вспомнил о странных желаниях, эмоциях и чувствах, которые накрыли его с головой, и он смешался.

Лилиан подумал, что ему страшно или противно, или мерзко, или отвратительно:

- П-п-п-прости меня! Прости! Я...я сам не понимаю, как так получилось. В голове помутилось.

От извинений Хэрен-Уайта Джиму стало не по себе.

- Всё в порядке, Лили. Не нужно извиняться.

- Ты ненавидишь меня? – тихо спросил парень.

- Нет, если ты думаешь, что я могу возненавидеть тебя из-за безобидного поцелуя... - Джим посмотрел на красные следы на шее, щеках, уголках губ и ключицах и замолчал.

- Но твоя девушка. И я не спросил.

- Не беспокойся, Лили. Это всего лишь поцелуй, - сбросил наваждение Сазерленд. - Самое важное, как ты себя чувствуешь?

- А, ну да, ты не в первый раз кого-то целуешь, - вспомнил парень, обрадовавшись. Сейчас этот факт вызывал только облегчение, а не ревность. Джим не придал этому значения и, действительно, поверил в его слова о причине.

- Да, - если Лилиану легче и спокойнее считать так, Сазерленд согласится. Вдобавок, это не совсем ложь, ведь этот поцелуй действительно не первый. Второй. – И всё-таки: как ты себя чувствуешь? Лучше?

- Да, - кивнул Лили. – Давай откроем балкон и попытаемся уснуть?

Джим согласился, поднялся, прошел через гостиную и открыл дверь. В комнату залетел ночной весенний воздух. Он лёг обратно и повернулся к Лилиану, что бы в нём сейчас ни бушевало, в первую очередь парень должен позаботиться о друге.

Лили ощущал вкус поцелуя Джима не только на губах...щеки, ключицы, кожа. Всё, чего он касался, горело и неистово требовало повторного прикосновения желанных губ, очертания которых он мог различить в темноте. Лили совсем растерялся, не зная, что делать и как скрыть возбуждение...

- Всё-таки мне надо принять душ.

Сазерленд испугался и схватил его за руку.

- Всё будет хорошо. Я буквально на десять минут. Просто ополоснуться. Не бойся, - тихо уговаривал Лилиан. – Если не выйду через десять минут, разрешаю ворваться в ванную. Я её не запру.

Только на этих условиях Джим согласился. Через девять минут посвежевший Лилиан лег в постель и уже через несколько минут заснул в объятиях Сазерленд. Вслед за ним закрыл глаза и Джим.

Джим поселился с Лилианом на месяц. Через неделю ежедневных визитов к бабушке Беатрис, она умерла. Тихо и мирно в солнечное утро апреля. Джим и Лилиан вместе ходили к ней в церковь и на похороны, когда большая часть людей расходилась. Держась за руки, клали цветы на свежую могилу, а потом долго гуляли по городу.

Лилиан больше не плакал. Тяжелое гнетущее чувство «бедствия в лице него» развеялось благодаря Джиму и бабушке Беатрис, и пусть ему на смену пришло опустошающее чувство утраты, Хэрен-Уайт в каком-то смысле был благодарен этой муке, потому что, не согласившись он встретиться с бабушкой, он бы не испытал его и не узнал её. Эта боль – доказательство его счастья от встречи и любви к бабушке. Это лучше, чем неизменное равнодушие.

Бабушка Беатрис была потрясающе умной и доброй женщиной. Она смутно подозревала, что гложет Лилиана, и поэтому рассказала полную историю того, почему его родители развелись. Как и думал Сазерленд, Лили совсем не причем, наоборот, это родители виноваты перед ним за то, что вечно срывали злость и недовольство на ребенка.

Лилиан восхищался ею.

Поэтому в день похорон уже поздним вечером он поставил чистый холст и сел за мольберт. За неделю в непрекращающемся вдохновении он написал портрет бабушки такой, какой он её помнил и вложил в него чувства и личность, о которой узнал. Джим увидел готовую работу и крепко обнял Лилиана: на них с картины смотрела задорная женщина средних лет с черными распущенными волосами и зелеными лукавыми глазами кошки.

Лили стало лучше после написания портрета. Он стал чуть больше кушать, быть менее задумчивым и рассеянным, даже мог иногда сосредотачиваться на уроках в школе. До этих пор с домашними заданиями и проектами ему помогал Джим, иногда выполняя основную работу за друга. Он вернулся в художественную школу и снова попробовал писать, но тут натолкнулся на преграду.

Сколько бы раз он не брал в руки кисть или карандаш, через пять или полчаса или к концу дня, его начатая работа летела в мусорное ведро. Ничто ему не нравилось и не вызывало чувство удовлетворения. Он безжалостно выкидывал наброски и совсем наплевал на конкурсы и требования.

Творческий кризис.

Лилиан хотел писать ещё лучше. Он знал, что может, и его поддерживала вера бабушки. Но пока ничего не получалось. И чем дальше, тем мрачнее становился парень и тем меньше он о себе заботился. К счастью, рядом находился вечно неунывающий Джим, который делал всё для физического и психического благополучия друга.

Он считал, что Лилиан загоняет сам себя и нужно просто попробовать переключиться. Хотя бы ненадолго, на что-нибудь другое, помимо изобразительного искусства. Будучи в раздраженном настроении Лили, еле сдерживаясь, попросил его не вмешиваться и упрямо сел за мольберт в художественной группе. Джим не стал спорить, он сказал, что прогуляется по школе и вышел из класса.

Прошло полчаса, после которых Лили начал тревожиться. Затем следующие полчаса он потратил на то, что отмерял каждые пять минут, раздраженно думая о том, где шляется Джим. По истечение часа после ухода Сазерленд, он не выдержал, бросил незаконченную очередную отвратительную работу и вышел в коридор. Художник бродил по этажам, тихо зовя Джима. В привычных местах его не было, ни возле фонтана с данаидами, ни возле Тантала, ни возле Геракла и немейского льва или репродукции морских пейзажей Тернера.

«Он ушел? Нет, тогда бы он как-нибудь предупредил», - покачал головой Лилиан. Как бы сильно не обижались два друга друг на друга после той двухнедельной размолвки в средней школе, они всё равно старались заботиться друг о друге и сообщать важные вещи.

- Если вы ищете кудрявого юношу, то он в актовом зале, - произнесла пожилая преподавательница по скульптуре.

- Актовый зал? Он у нас есть? – удивился Лили. – Не подскажите, пожалуйста, где он?

- Конечно, - она указала на дальний западный коридор первого этажа.

Заинтригованный художник медленно пошел по незнакомому коридору, оглядываясь на картины, висящие на стене. Судя по всему, эта часть первого этажа была посвящена работам основателям-художникам сюрреализма. В тихом коридоре обрывками танцевала мелодия, которая по мере приближения к актовому залу становилось всё громче.

Лилиан приоткрыл дверь и заглянул в актовый зал.

Огромное помещение, отделанное под барокко с коринфскими колонами, лепниной, позолоченными фурнитурой и балками и соответствующими сюжетами на потолке: «Страшный суд» Рубенса. А подальше стояла полная копия работы Бернини «Экстаз святой Терезы».

Лилиан не любил пышность и помпезность, поэтому только фыркнул, глядя на шикарное убранство. Больше всего его привлекала фигура за черным роялем перед статуей итальянского скульптора.

Звуки мелодии, отрывки которой витали в коридоре, выходили из-под длинных и изящных пальцев Джима. Сазерленд играл что-то легкое и незнакомое, хотя Лилиан слышал все произведения, которые разучивал Джим в музыкальной школе. Он подошел к роялю и осторожно присел рядом с исполнителем.

Лили долго гадал, но так и не смог узнать, почему Сазерленд бросил музыкальную школу. Преподаватель говорил, что у Джима прекрасный слух, замечательные пальцы и есть чутье...того, как нужно играть то или иное произведение. Учитель назвал это стилем игры. Он расстроился, когда Джим сказал, что бросает школу. Правда по словам Сазерленд преподаватель куда больше жалел, что парень не пришел к нему еще мальчиком, тогда бы после длительных и упорных репетиций из него что-нибудь да вышло.

Джим играл, легко перебирая клавиши, и вслушиваясь в звуки рояля. Всё-таки от качества музыкального инструмента многое зависело. А здесь стоял Steinway.

- Что это? – не удержался и спросил Хэрен-Уайт.

- Да так...мелодия в голове застряла. Иногда наигрываю её.

- Застряла? Она откуда-то?

- Нет, просто появилась, - улыбнулся Джим.

- То есть ты сам сочинил? – недоверчиво уточнил Лилиан.

Сазерленд кивнул. Мелодия резко оборвалась.

- А дальше не могу придумать. Может быть ей дано быть незаконченной, это как проклятье девятой симфонии, только у меня первой, - рассмеялся парень.

- Разве они не умирали согласно этому суеверию? – уточнил парень.

- Да, - кивнул Джим. – Недолго я прожил, да?

- Не смей так шутить! – моментально разозлился Хэрен-Уайт.

- Хорошо, - серьезно кивнул Джим и начал играть что-то знакомое.

- Это...Шуберт?

- Да, отрывок из седьмого сонета. Часть I. Allegro moderato.

- Почему ты бросил музыкальную школу, если продолжаешь играть и даже сочинять?

- Наверное, у меня недостаточно усидчивости и...таланта? – рассуждал Джим. – Знаешь такое чувство, Лили, когда тебе что-то нравится, пока ты учишь и делаешь это сам, но, когда заставляют учить программу, ходить на занятия, а потом проводят контрольные или дают оценку твоим возможностям, оно перестает нравиться и даже вызывает ненависть. Знакомо?

- Я не испытывал, наверное, ничего подобного. Мне нравится ходить в художественную школу и постоянно писать. Но я могу представить, - сказал Сазерленд. – Ты слишком плохо воспринимаешь критику.

- Может быть, - засмеялся Джим.

- Критика помогает развиваться. Не нужно считать её способом унизить тебя. Если бы работа не привлекала внимания или была её недостойна, то и критиковать никто бы не стал.

- Так вот почему ты никогда не делал замечаний по моим каракулям, - продолжать хохотать Сазерленд.

- Это...

- Я знаю, что рисую так себе, не оправдывайся, и играю тоже, - Лилиан играл почти не глядя, просто повторял наизусть выученный отрывок, не вкладывая в игру ни души, ни стиля.

- Мне нравится, как ты играешь, когда серьезен, - не согласился Хэрен-Уайт. – И та мелодия мне тоже очень понравилась. Сыграешь ещё раз? Для меня? – последний вопрос смутил художника, и он зарделся.

- Для тебя что угодно, - нежно улыбнулся Джим, остановил игру седьмой сонаты и заиграл легкую мелодию.

У Лилиана мысли разбежались и только потому он не смог сформировать приличное прозвище-ругательство для его друга-бабника. Кто роняет такие фразы направо и налево? Вскоре он успокоился и погрузился в мелодию. Лилиан лег на плечо Джима и закрыл глаза. Перед его глазами всколыхнулись волны одуванчиков, и семена взлетели в голубое небо. Легкий ветерок колыхал их и уносил далеко-далеко.

Безмятежность спустилась на него и обволокла словно легкое перистое облако. Её объятия напоминали теплые руки Джима.

- Лили, - Сазерленд сжал его руку. – Ты спишь?

Хэрен-Уайт поднял стеклянные зеленые глаза. Он настолько задумался, что даже не испугался, обнаружив, как близко к нему лицо Джима.

- Нет, - запоздало ответил он, опустив голову. – Пойдем?

- Да, - Джим опустил его руку, осторожно закрыл крышку рояля и накрыл инструмент чехлом, затем снова взял друга за ладонь и вывел из актового зала. Он поблагодарил кого-то и отдал ключи, они вернулись в художественный класс, и Лилиан сел перед отвратительным наброском.

Внезапно он очнулся от наваждения, выбросил набросок и поставил чистый лист. Теперь он знал, что хотел нарисовать.

Лилиан преодолел творческий кризис, и его состояние постепенно стабилизировалось. Он снова улыбался, говорил колкости и грубости, и вёл себя, как раньше. Джим успокоился и вернулся домой.

Жить вместе с Лилианом стало настоящим испытанием для него. Сложно игнорировать только пробудившиеся чувства, тем более, когда это любовь. Джим хотел обнимать и целовать Лили, закутывать в мягкий плед, вместе лежать, сидеть и смотреть что-нибудь, он хотел его спрятать от всех невзгод мира, от людей, которые причиняли ему боль, от мерзкой погоды, от всего, что могло его ранить. Сазерленд считал, что Лили хватит до конца жизни всех тех несчастий, которые ему выпали, и он сможет защитить его от остальных. Глупая и наивная вера, которая быстро сгорела и обратилась в пепел. Невозможно всегда быть радостным и счастливым, но можно разделать горе, грусть и апатию, облегчая ношу человека, и Джим старался, очень старался, не подозревая, что сам может быть невольной причиной печали или раздражения Лилиана. Ведь чем добрее Сазерленд относился к художнику, тем больше тот избегал его, чувствуя угрозу для существования.

Поэтому Джим радовался и огорчался одновременно, что снова живет отдельно от Лилиана.