Цена молчания

Я подхожу к Ною достаточно близко, нарушая его личное пространство. Зачем я это делаю? — проносится у меня в голове, и, конечно, в глубине души я точно знаю ответ. Он смотрит на меня, не моргая, взгляд у него спокойный, тяжёлый, словно он пытается прочитать мои мысли. Внутри меня бушуют чувства: я хочу убежать от него и в то же время хочу, чтобы он был рядом.

Куда легче было, когда я целый год жила на территории Соединённых Штатов. Я чувствовала к нему тягу и тогда, но эту зависимость было проще контролировать на расстоянии. Мне следовало просто игнорировать его сейчас, но я словно под гипнозом иду за своим гипнотизёром.

Я не успеваю привести мысли в порядок, утихомирить этот сумбур в голове, как его подушечки пальцев нежно, почти невесомо касаются моей кожи за ухом, а затем с тем же трепетом скользят к подбородку. В этот момент по телу пробегает рой мурашек, дыхание сбивается, и, судя по его надменной улыбке, Ной это замечает.

Всё очевидно. Я всегда делала неправильные выборы, всегда пыталась угодить другим, быть слишком правильной, слишком послушной. Слишком. И всё же какие-то отголоски сознания пробиваются, потому что внутренний голос кричит: останови его. Но я не отстраняюсь и не говорю ни слова, просто молчу. И вдруг он резко убирает руку.

— Поскольку ты застряла здесь со мной, — начинает Ной, жестом обводя территорию университета, — моя обязанность предупредить тебя, что Сара — не тот человек, с кем тебе стоит общаться.

Он делает паузу, а затем продолжает:

— Ну и, конечно, я должен сказать тебе, котёнок, спасибо за то, что ты вернулась ко мне. И подчеркнуть, что ты сделала прекрасный выбор.

Выбор? Он что, издевается надо мной? Он явно знает, как и почему я здесь оказалась. Я чувствую это нутром — именно он всё подстроил. И первое, что он делает при нашем, казалось бы, первом диалоге, — снова диктует мне правила. Снова пытается взять всё под контроль.

— Что? — срывается у меня. — Не та, с кем стоит общаться? Ты сейчас серьёзно, Ной? Это первое, что ты хочешь мне сказать? Снова диктовка правил?

Мой голос становится громче.

— Это всё, что ты услышала? — в его тоне звучит игривость, словно он полностью контролирует ситуацию. — Или ты просто проигнорировала вторую часть? Знаешь, я расцениваю это как признание в том, что ты всегда была моей.

В конце он выдаёт свою фирменную улыбку, от которой моё сердце делает тройное сальто.

Он делает паузу, затем добавляет холодно:

—  Разве это я сбежал? — резко продолжает он, и в голосе прорывается ярость. — Разве это я оставил тебя одну, разбираться со всем дерьмом самостоятельно?Но несмотря на твой побег, я прощаю твоё предательство. Потому что именно предательством я считаю твой уход. Целый год я искал способы вернуть тебя назад. Ты же знаешь меня — я очень настойчив.

— Ну вот и зачем? — вырывается у меня. — Зачем возвращать? Я же сказала, что никому ничего не расскажу. И боль была не только у тебя. Если уж на то пошло, мы никогда не признавались друг другу в чувствах. Да, между нами было что-то большее, чем дружба, я это понимаю и принимаю, но, Ной…

Я не успеваю договорить — он перебивает меня.

— Зачем? — он усмехается, но в глазах вспыхивает раздражение. — А разве это не ты говорила, что лучший язык любви — это действия, а не слова? Я хоть раз дал тебе повод в этом усомниться? Я признаю, что год назад я облажался. По-крупному. Но одним неправильным решением ты перечеркнула всё, что было. Перечеркнула нас.

В его голосе звучит обида.

Я понимаю, что мне нечего ему ответить. Его слова застают меня врасплох. Мне жаль, что я тогда сбежала. Я не хотела причинять ему боль, но в тот момент я впервые подумала о себе. И именно это решение теперь заставляет меня сожалеть.

— Я обещаю тебе, — говорит он, заметив моё состояние, — что больше никогда не причиню тебе страданий. Даже если ты будешь отталкивать меня, даже если снова попытаешься сбежать, я сделаю так, что ты будешь умолять меня быть рядом.

Он отходит, словно разговор для него окончен.

— Пойдём, — добавляет он, обходя меня и направляясь вперёд своей самоуверенной походкой. — Или мы до ночи будем стоять здесь?

И я иду за ним.

Я иду за Ноем, не отводя взгляда от его спины. Я замечаю, как напрягаются мышцы под тканью рубашки, и понимаю: он чувствует, что я наблюдаю за ним. Уверена, прямо сейчас он надевает свою привычную маску под названием «фирменная улыбка». Из его груди вырывается резкий вздох, он замедляет шаг и лениво поворачивается ко мне. Я, наверное, должна что-то сказать, но вместо этого замираю и уставляюсь взглядом в гравий под ногами, будто именно там можно найти ответы на все вопросы.

— Может, ты уже наконец посмотришь на меня? — язвительно произносит Ной. — Если хочешь что-то сказать или спросить — говори. И пойдём дальше.

Он усмехается, чуть склонив голову.

— В моей спине уже дыра размером с грецкий орех. Если ты продолжишь так пристально сверлить меня взглядом, боюсь, до кампуса я дойду как решето.

— Да… — вырывается у меня робко, почти отстранённо. Я поднимаю глаза и встречаюсь с его безупречным лицом, а затем — с его чёртовски соблазнительными серыми глазами. — Когда я уехала, я думала, ты сочтёшь меня слабой. И я не понимаю, как ты можешь видеть во мне что-то другое. Просто… скажи зачем. Я даже не буду спрашивать, как именно ты провернул план моего возвращения, хотя и не отказалась бы это услышать.

Я нервно тереблю край своей тёмно-синей юбки.

— Зачем было возвращать меня в Лондон?

Ной какое-то время просто смотрит на меня, затем склоняет голову набок. Этот жест кажется неожиданно интимным, внизу живота стягивается узел, а сердце начинает отбивать бешеную чечётку.

— Не просто в Лондон, — спокойно поправляет он. — А в мою комнату. Нет… — он делает вид, что задумывается, — прости, в нашу комнату.

На его губах появляется улыбка чеширского кота.

— Надеюсь, ты не против. Ну-у… — тянет он, постукивая указательным пальцем по подбородку, — я подумал и решил, что сейчас неплохое время начать всё сначала. Слышала, что совместное проживание укрепляет отношения?

Он смеётся слишком легко, будто говорит о пустяке.

— Ну или рушит их. Как говорится, время покажет.

— У меня есть знакомый хакер, Лукас, — продолжает он, словно между делом. — Учится с нами в университете, второй курс, факультет информационных технологий. Максимально отбитый парень. Любит нарушать правила, взламывать разные информационные ресурсы… иногда базы университетов.

Последнее он произносит лениво, поправляя манжеты рубашки.

— В общем, он перехватил кое-какие твои документы, и они просто не дошли до получателя. А дальше — отправил твоё резюме в Лондонский университет. Хотя, если честно, здесь и делать ничего не пришлось. Такая примерная ученица с рекомендациями от лучших профессоров мира просто не могла не быть зачислена. Тут, безусловно, твоя заслуга.

Моя рука медленно поднимается и упирается в бок — то ли от возмущения, то ли от волнения, от которого неприятно кольнуло под рёбрами. Со стороны, должно быть, я выгляжу откровенно недовольной, и этим жестом даю ему это понять.

— А с совместным проживанием всё ещё проще, — продолжает Ной, игнорируя моё состояние. — Хотя и довольно затратно.

Он усмехается.

— Доусон. Старуха знает толк в дорогих вещах. Точнее — в недвижимости. Если в Америке у тебя не началась амнезия, а до деменции ещё рановато, ты должна помнить, что мой отец владеет половиной рынка элитной недвижимости. Включая жилой комплекс «Лилия». Кто же откажется от квартиры там?

Он делает шаг ко мне.

— И знаешь…

Он наклоняется так близко, что между нашими губами остаётся всего несколько миллиметров.

— Я ни капли об этом не жалею. Пока что.

Его пальцы снова касаются моего лица.

Алекс Тейлор. Действительно крупнейший предприниматель в этой сфере. Этот комплекс он назвал в честь своей жены. В других обстоятельствах я бы, возможно, сочла это романтичным, если бы не те, в которых нахожусь сейчас.

Он отстраняется, словно собирается развернуться и уйти, но внезапно продолжает:

— Два месяца назад я был в Вашингтоне. Даже больше — я жил в комплексе напротив твоего. И вид из моей квартиры был просто потрясающим. Прямо на твою спальню.

Он выпаливает это и внимательно наблюдает за моей реакцией.

— Какого хрена ты себе позволяешь? — срываюсь я, хотя обычно стараюсь держать себя в руках и почти никогда не позволяю себе подобного.

— Дело в том, что я люблю тебя, — говорит он без тени шутки. — Я хочу быть рядом. Хочу, чтобы рядом была ты. Даже если ты этого не видишь.

— Ной… — наконец вырывается у меня. — Мы не можем. Я не смогу. Это… это тяжелее, чем ты думаешь. Внутри. Я думала об этом много раз. Тогда мне казалось, что единственный выход — уехать…

— Хватит, Оливия! — резко обрывает он. — Я устал. Я чертовски устал.

Несмотря на то что внешне он выглядит как бульдозер, сносящий всё на своём пути, в этот момент он действительно кажется сломленным.

С одной стороны, в этот момент мне вдруг стало его по-настоящему жаль, почти до физической боли, но с другой — это была редкая, почти опасная возможность продолжить разговор и наконец добраться до чего-то более сокровенного, спрятанного глубоко под его насмешками и холодной бравадой. Я подхожу к нему ближе, и на этот раз инициатором оказываюсь я, сокращая расстояние настолько, что, кажется, даже Ной на мгновение теряется и удивляется моему поступку. Мне кажется, что я стою так целую вечность, застыв между страхом и решимостью, но всё же пересиливаю себя.

— А Итан? — шепчу я, словно боюсь, что само имя может разрушить хрупкое равновесие между нами. — Его родителям… им не тяжело? Его семье? Ной, я думаю об этом каждый день. Думаю о нём постоянно. Я не понимаю, почему ты это сделал…

Голос предательски дрожит, но я продолжаю:

— Я обещала, что никому не скажу, и я держу это обещание, но меня это гложет изнутри, давит вот здесь, — я прижимаю ладонь к грудной клетке, будто могу указать место, где сосредоточилась вся боль. — Я храню эту тайну ради тебя.

Слёзы подступают к глазам, жгут их, и мне приходится сжать губы, чтобы не расплакаться прямо перед ним.

— Ну, знаешь… — он демонстративно поднимает руки и пожимает плечами, будто всё происходящее — не более чем фарс. — Всё, что я могу сказать, так это то, что я сделал это ради тебя.

Он усмехается, и в этой улыбке нет ни раскаяния, ни сомнения.

— Даже если ты кому-нибудь расскажешь, я всё равно буду это отрицать.

Он просто улыбается — легко, почти беззаботно. Разговор окончен. Больше ни слова — ни о нём, ни о прошлом, ни о том, что продолжает разъедать меня изнутри. Он разворачивается и идёт в сторону кампуса, не оглядываясь.

— Самое худшее, что ты можешь сейчас сделать, — это уйти, Ной! — кричу я ему вслед, не сдержавшись. — Прекрати вести себя так. Просто поговори со мной. Ной… стой. Иди сюда!

Я снова окликаю его и, сама не понимая почему, как маленький ребёнок, в отчаянии топаю ногой. Этот жест выглядит глупо и жалко, но в тот момент он кажется мне единственным способом удержать его.

Ной останавливается, разворачивается и вдруг начинает смеяться.

— Я передумал, — сквозь смех говорит он. — Ты больше не котёнок.

Он смеётся ещё громче, почти искренне.

— Ты будешь белкой. Я где-то читал, что в Европу из Америки когда-то завезли чёрных белок. Они злее обычных, но всё равно кажутся милыми. Да, белочка?

И его смех звучит так естественно, так живо, словно пару минут назад мы не говорили о чём-то по-настоящему страшном.

— Пошли уже, — добавляет он, махнув рукой. — Пока ты устраивала концерты, стемнело. Сейчас придём, и тебе нужно отдохнуть. Примешь душ, а если захочешь — я сделаю тебе массаж, может, перестанешь беситься.

Он зевает, демонстрируя усталость, и не даёт мне вставить ни слова: снова разворачивается и идёт вперёд.

Когда мы поднимаемся по лестнице в нашу комнату, Ной периодически оборачивается, будто хочет что-то сказать, но то ли не находит нужных слов, в чём я, впрочем, сомневаюсь, то ли просто не решается озвучить мысль, которая вертится у него в голове.

— И насчёт Сары, — внезапно бросает он, резко, почти грубо. — Я серьёзен. Хотя бы присмотрись к ней.

Он смотрит на меня всего секунду.

— Скажем так, у меня есть некоторые предположения, что она не та, за кого ты её считаешь.

И, ускорив шаг, идёт дальше, не дожидаясь моего ответа.

Эмоционально я настолько вымотана, что у меня просто не остаётся сил что-либо ему отвечать. Вернувшись в комнату, я бросаю сумку на пол, резко открываю шкаф, хватаю пижамные штаны и топ, чтобы переодеться, и сразу же направляюсь в ванную. Снимаю с себя удушающий синий галстук, затем белую рубашку с гербом университета, медленно спускаю юбку. В зеркале напротив я замечаю свой взгляд — потухший, безжизненный, словно из меня за один день вытянули все силы. Ещё сегодня рано утром я только приехала в университет, а всего за четырнадцать часов уже чувствую себя полностью измотанной и опустошённой, и мне страшно даже представить, что будет дальше.

Я захожу в душевую кабину и включаю воду. Первые капли падают мне на плечи, и я вздрагиваю, отскакивая назад — я ещё не сняла нижнее бельё и не хочу его намочить. Когда я избавляюсь от всей лишней одежды и наконец встаю под тёплые струи, это становится самой приятной частью дня: я чувствую, как вода расслабляет мышцы, как чувство покоя медленно накрывает меня с головой.

После душа мне не хочется выходить из ванной комнаты. Я не знаю, находится ли Ной в комнате, будет ли он что-то предпринимать, и, если честно, сегодня у меня уже нет на это сил. Всё, чего я хочу, — это закутаться в одеяло и проспать до самого утра.

Когда я выхожу, я даже не смотрю на него. Просто ложусь на кровать, укрываюсь с головой и закрываю глаза. Сон накрывает меня быстро. Но даже сквозь него я чувствую спиной: Ной Тейлор смотрит на меня.