Глава 19. Тишина перед ходом
От лица Ноя
Я очнулся резко, будто вынырнул из мутной воды, и первое, что почувствовал, - тяжесть. Она лежала на груди, в висках, в каждом движении. Успокоительное не принесло облегчения, только сделало тело чужим, неповоротливым, а мысли - вязкими, словно их приходилось продирать сквозь плотный туман.
Потолок был низким и слишком белым. Я смотрел на него, не моргая, и пытался понять, где нахожусь. Больничное крыло при участке - стерильное, тихое, отрезанное от мира. Не тюрьма, но и не свобода. Подвешенное состояние, в котором особенно остро ощущается беспомощность.
Сколько я здесь пробуду? День? Неделю? Пока они решат, что со мной делать?
А может, всё уже решено.
Мысль о тюрьме всплыла внезапно и холодно. Без истерики - как факт, который можно потрогать. Камера. Дверь. Решётка. И годы, вычеркнутые из жизни.
Я закрыл глаза, но легче не стало.
Больше всего на свете мне хотелось проснуться по-настоящему. Не здесь - там, где всё ещё имело смысл. Чтобы всё это оказалось дурным сном, перегретым сознанием, ошибкой. Чтобы Оливия была рядом - живая, тёплая, сонная. Чтобы она ворчала, что я опять смотрю на неё слишком долго.
Я сел на кровати, опустив ноги на холодный пол. Ступни сразу онемели, но это даже помогло - боль возвращала в реальность. Я уставился в стену напротив, сверлил её взглядом, будто мог прожечь дыру и выйти отсюда напрямую.
И тогда я заметил её.
Небольшой сложенный листок лежал на тумбочке сбоку, там, где его не могло быть случайно. Я нахмурился, потянулся и взял записку. Пальцы дрожали - от остаточного действия лекарства или от напряжения, я не знал.
Почерк был знакомый. Ровный, сдержанный, без лишних эмоций - как и сам Себастьян.
Я прочитал медленно.
«Пишу коротко и по делу. Я вытащу тебя. Мне нужно, чтобы ты пока оставался в больничном крыле. Сидеть в камере и ждать приговора - нет необходимости. Я верю тебе и знаю, что ты не виновен. Но ты должен продолжать вести себя так, как вел себя вчера. Я же буду делать вид, что считаю тебя виновным. Нам нужно, чтобы Гарри расслабился и почувствовал безнаказанность.»
Себастьян Смит.
Я перечитал ещё раз. Потом третий.
И вдруг - впервые за долгое время - уголок губ дрогнул. Не улыбка даже, а её тень. Но этого было достаточно.
Хитрый лис.
Он всё-таки решил играть. По-крупному.
Значит, это не конец. Значит, меня ещё не списали. Значит, у этой партии есть продолжение - и, возможно, шанс поставить мат.
Я аккуратно сложил записку и спрятал её под матрас, лёг обратно и уставился в потолок уже иначе. Тело всё ещё было слабым, голова тяжёлой, но внутри появилось то, чего не было с момента ареста.
Холодная, собранная ясность.
Ну что ж.
Если им нужен безумец - я буду безумцем.
Если Гарри должен поверить, что победил - он поверит.
Шаги за дверью я услышал не сразу - сначала уловил лишь смутное движение, едва различимый звук, который не вписывался в стерильную тишину больничного крыла. Потом шаги стали чётче, тяжелее, уверенные, чужие. Я напрягся, приподнялся на локтях и уставился на дверь, словно мог заранее увидеть, кто за ней стоит.
Щёлкнул замок.
Дверь открылась, и на пороге появился он.
Алекс Тейлор.
Мой отец.
Во всей своей безупречной, собранной, холодной реальности.
Ещё вчера он говорил, что не придёт, пока не будет уверен в моей невиновности. Говорил ровно, без эмоций, как человек, который привык отмерять даже чувства по шкале логики. А сегодня он уже здесь. Стоит в дверях, смотрит на меня оценивающим взглядом, словно я не сын, а дело, которое он должен решить.
Внутри меня что-то вспыхнуло - боль, злость, обида, накопленная за годы молчания и дистанции. Всё это накрыло разом, волной, но я не дал этому вырваться наружу. Я не сдвинулся с места. Не сказал ни слова.
Отец зашёл и закрыл за собой дверь. Щелчок показался слишком громким. Он прошёл дальше, взял стул, подтащил его к моей кровати и сел, выпрямив спину так же идеально, как всегда. Ни суеты, ни неловкости - будто мы встретились не в полицейском участке, а в его кабинете.
- Как ты себя чувствуешь? - спросил он спокойно, почти буднично.
Я смотрел на него в упор. Не моргал. Если бы взгляд мог прожигать, от него бы остался пепел. Я не ответил. Мне было нечего сказать человеку, который пришёл слишком поздно и всё равно выглядел уверенным в своей правоте.
Он выдержал паузу, словно ожидал сопротивления, и продолжил сам:
- То, что я передал тебе через Себастьяна, - это часть плана. Не импровизация. Он пообещал тебя вытащить, но для этого ему нужно разыграть одну партию до конца.
Я чуть усмехнулся - криво, безрадостно.
- Ты знаком с ним меньше суток, - наконец произнёс я хрипло. - И уже ему веришь?
Отец не отвёл взгляда.
- Да, - ответил он просто. - Потому что он не похож на человека, который мечется. Он знает, что делает. И, что важнее, он готов идти до конца.
Он помолчал, затем добавил:
- В принципе, я мог прийти к тебе ещё сегодня утром. Но мы с ним договорились, что так будет лучше. По его оценке, ему понадобится меньше недели, чтобы вытащить тебя отсюда. Придётся потерпеть.
Неделя.
Слово прозвучало, как приговор, завернутый в обещание.
- Лео уже отпустили, - сказал он дальше, будто между делом.
- Я знаю, - ответил я. - Себастьян сказал.
Отец кивнул, словно поставил галочку в уме. Потом встал, протянул руку. Я посмотрел на неё несколько секунд, прежде чем вложить свою. Его ладонь была тёплой, уверенной, с тем самым сжатием, которое всегда означало: «Держись». Ни объятий, ни лишних слов. Мы никогда не умели иначе.
- Держись, Ной, - сказал он на прощание. - Скоро это закончится.
Он развернулся и вышел, так же тихо, как и появился. Дверь закрылась, и щелчок снова разрезал воздух.
Я остался сидеть на кровати один.
Тишина вернулась - тяжёлая, гнетущая. Я смотрел в пустоту перед собой и вдруг поймал себя на странном, почти детском желании. Я хотел, чтобы она пришла. Чтобы Оливия снова появилась рядом, как вчера. Чтобы я снова почувствовал её запах, тёплый, знакомый до боли. Чтобы она дотронулась до меня, сказала хоть что-нибудь - неважно что.
Но ничего не произошло.
Ни шагов. Ни голоса. Ни запаха.
Похоже, я всё-таки не окончательно сошёл с ума.