Случайная неслучайность.

Глава 4, в которой Антон осознаëт кое-что очень важное.

Август, 31
Санкт-Петербург
12:20

- Подожди-подожди-подожди! -замахал руками Дима, подскакивая со ступенек, на которые они уселись, и смотря на всë ещë сидящего, подогнув ноги в коленях, Антона. Брови Позова были нахмурены и сведены к переносице, взгляд выражал смутное недопонимание всей ситуации, которую Антон, мешая весь рассказ в целом с собственными эмоциями и абсолютно нечленораздельно тараторя, пытался объяснить ничего не понимающему Позову. - А теперь всë то же самое, что ты мне только что орал на пол-общежития, только спокойнее и медленнее.

Дима присаживается обратно на ступеньку, облокачиваясь на старые облезлые перила. Они специально забрались на самый последний этаж общежития, где в основном живут иностранцы, плохо понимающие, а иногда и вообще, как выражался Дима, "не ля-ля", то есть, не разговаривающие на русском, чтобы не мешать потихоньку заселяющимся студентам и снующим туда-сюда жильцам.

- Всë, что я понял из твоего рассказа, так это то, что ты ëбнутый и нихуя не умеешь говорить, потому что надо было на русском училку слушать, а не ворон считать! - ворчит Дима, недовольно уставляясь на сидящего напротив Антона. Тот нервно кусает губы, метая перетормошенный взгляд(прямо как Арсений тогда, в поезде) туда-сюда, играется с кольцом на указательном пальце, то стягивая его окончательно, то надевая обратно до основания.

- Постарайся успокоиться и объяснить мне всë по порядку, - тон Димы смягчился, стал более ласковым и спокойным, хотя Антон уверен, что Позова трясëт всего изнутри не меньше, чем самого Антона. Это можно заметить по часто дëргающемуся кадыку при сглатывании слюны, по едва заметной дрожи в пальцах. Дима всегда сильно переживает из-за него, быть может, это связано с тем, что Шастун постоянно ввязывается в какие-то передряги, а Позову(почему-то именно ему на плечи уселась эта участь в объятиях Антона, свесив ножки) приходилось эти передряги разбирать, развязывать все те узлы, что наплëл Антон, распутывать последствия, и он, выслушивая очередную сверхисторию от Шастуна, наполненную очередными бессвязными словами, через которые, по логике Антона, Дима должен догадаться о том, что случилось, начинает действительно беспокоиться за него. Потому что Шастун так взволнованно выглядел примерно никогда.

Вообще, беспокоиться он начал ещë тогда, когда, лëжа в комнате и бездумно втыкая в телефон, увидел пришедшее на телефон сообщение от Антона. Поначалу он забил на него, ведь что такого мог писать этот чижик, но потом(видимо, совесть замучила) всë же решил смахнуть шторку и посмотреть хотя бы содержание пришедшего на телефон сообщения. И охуел. Потому что с ошибками(да ещë и с таким обилием) Антон писал только в двух случаях: либо он набухался в зюзю(но это Дима сразу же исключил, потому что Шастун только-только приехал, а бухать где-нибудь под алкашкой не стал бы точно), либо случилось что-то серьëзное. И, как оказалось, случилось пиздец какое серьëзное.

- Блять, - выплëвывает Шастун, проводя языком по сухим и потрескавшимся губам. Он нервно закусывает нижнюю, сжимает в руках подол заношенной футболки, по всей видимости, собираясь с мыслями. Он сглатывает вставший поперëк ком в горле, но это не сильно помогает, так как голос его звучит задушенно: - Короче. Ехал я в поезде.

Дима кивает, показывая, что внимательно слушает его. Антон продолжает:

- В купе, - Антон говорит отрывисто, бессвязно, но уже более понятно. Дима укладывает руку ему на острое плечо, оказывая тем самым поддержку. - И со мной ехали ещë три парня. Один - Слава, второй - не знаю, он с компанией ехал, не представился и не говорил с нами, а третий... - Антон смотрит себе под ноги, туда, где по подошве его кроссовок ползëт муравей, которого Антон тут же давит, дабы тот не заполз ему в обувь, и снова сглатывает. Дима едва слышно вдыхает и выдыхает, сжимая небольшую ладонь на плече друга. - Третий - Арсений...

Дима озадаченно кивает. Он не говорит ни слова, не смея перебивать. Не пытается о чëм-то расспрашивать, настаивать, психовать, допрашивать, что же это за Арсений, вскруживший голову одинокому волку-Антону(хотя, скорее, волчонку, если оценивать всю мускулатуру, имеющуюся на теле Антона. Там силы всей вместе взятой будет в сумме меньше, чем в маленькой девочке. Дима просто очень любит Антона). Он поглаживает едва ощутимо плечо Антона большим пальцем, чуть давя и разминая, тем самым показывая, что рядом.

- И этот Арсений... Короче, он мне понравился сразу. Наверное... Я долго смотрел на него, взгляд отвести не мог... Он спокойный такой, холодный, отстранëнный, но... Знаешь, не пафосный. Просто... Просто как будто чем-то запуганный... И лицо у него какое-то... жëсткое, как будто чем-то напряжëнное, но всë равно красивое... - Антон прочищает горло, и звук его кашля, ударяясь о голые стены, разлетается по всей лестничной клетке. - Он представился, и я ему сказал, что у него очень красивое имя... А он так дëрнулся, так глянул на меня, словно я его оскорбил чем-то...

Антон, рассказывая, постоянно нервно кусает нижнюю губу, вспоминая те первые мгновения знакомства. Сейчас, когда он, пусть и на не совсем трезвую голову, осмысливает своë поведение в те моменты, становится тошно и противно от самого себя, от своихглупых, жестов, слов, и он, весь зажавшись, вдавливается подбородком в колени, пряча в них лицо.

Дима дëргается, отстраняется, но ненадолго - в следующее мгновение на спину прилетает ладонь, чей жар можно было ощутить даже через слой одежды, и начинает чуть поглаживать, аккуратно проходясь вдоль позвоночника вплоть до копчика, и обратно, легонько, так, чтобы нечаянно не щекотать, пересчитывая выпирающие рëбра.

- Тох, - зовëт он, и голос его - мягкий, льющийся, словно
какая-то лëгкая для восприятия музыка. И такая музыка - еë называют психаделической - погружает в отстранëнное от внешнего мира состояние, словно закупоривает в специальную оболочку, заставляет расслабиться и успокоиться, - так же и голос Поза - действует на Антона как отдельного вида успокоительное. Антона переëбывает аж всего от этого слова. - Тох, ты чë? - А вот сейчас Позов уже не просто переживает, а реально пугается, потому что прекрасно чувствует, как Антон вздрагивает. - Чë он тебе сделал, что ты так дрожишь?

В голову начинают закрадываться совершенно дурацкие мысли, начиная от простого "обозвал обидно" и заканчивая "изнасиловал в туалете". Ладно, уже перебор, но Дима не исключает и такого развития событий. Он, конечно, преувеличивал, когда называл Шастуна слабее девчонки, но тогда он имел ввиду именно болезненную худобу и несуразное телосложение Антона, а не его силу. Мал, да удал, как говорится. В этом случае Антон нихрена не мал со своими почти под потолок сто девяносто семью сантиметрами, но всë же отпор бы дать точно смог. Во всяком случае, Позов на это надеется.

Нервно облизнув губы, Дима слегка сжимает в кулаке футболку Антона и придвигается ещë ближе, почти приперая Шастуна к холодной стене общаги.

- Ничего не сделал, правда, Поз, - вскидывает голову Антон и уставляется в переполошенные, испуганные глаза друга. - Всë хорошо, он не трогал меня! - голос грохочет, отражаясь от стен общаги, и Антон, в страхе, что на издаваемые ими оры кто-нибудь нажалуется и их выпнут отсюда за шкирку уборщицы, притихает, начиная почти шептать Диме на ухо: - Просто... Короче, блять. Я что-то неладное заподозрил ещë тогда, когда мы только увиделись с ним. Ну, выглядел он так, не по-обычному, понимаешь?

Дима кивает. Он поправляет чуть съехавшие на нос очки и расстëгивает верхнюю пуговицу красной рубашки, за цвет которой Антон иногда стебался над Позом, называя его "клубничкой в сахаре".

- И меня при взгляде на него колотило так, словно я горячку белую поймал, или ещë что похуже. А всем всë равно. Славик этот ещë, придурашный, блин, - Антон мотает головой в попытке отогнать образ странного попутчика, вставший перед глазами, но не одно, так другое - образ стирается, контуры фигуры и лица потихоньку развеиваются и расплываются, а вот тянущая боль в висках от недосыпа и грузных, веских мыслей ударяет по кипящей голове с новой силой, да так, что Шастун даже тихонечко скулит себе в колени. Дима обеспокоенно заглядывает ему в лицо, но Антон только мотает головой, продолжая: - А с ним не так что-то было. Не так в его взгляде, не так в чертах лица, не так... Да просто всë не так. Голос ещë такой посаженный, словно он старше меня, хотя, я уверен, это не так.

Дима кусает губу, рисуя у себя в голове образ этого самого Арсения. Получается смутно, потому что каких-то определëнных внешних факторов не было упомянуто Антоном, но пока получается что-то наподобие поехавшего кукухой подростка. Дима до сих пор не понимает, что же такого в этом пареньке было, что Антона так тормошит от мыслей о нëм, и имя он это - Арсений - произносит с такой аккуратностью, с таким трепетом, но в то же время и со странным беспокойством, негодованием.

- Ехали мы так, он молчал почти все время. Читал что-то, даже на остановках не выходил размяться, - Антон хмыкает. Взгляд его по-прежнему устремлëн в пол. - Потом спать стали ложиться. А я... Я уснуть вообще не могу. Он вошкается позади меня, ворочается. Подскочил с кровати, взял что-то из сумки, вышел в коридор. Потом опять. Меня эти скачки выбесили, я поднялся, за ним пошëл. А он... Он из туалета там, в закутке, выходит, взъерошенный, как будто у него истерика. Сигареты в руках. И, знаешь, смотрел на меня так испуганно, подавленно, задушенно. И руки... Руки в порезах...

"Ну, понятно, - думает Позов. - Очередной псих", - но вслух это никак не комментирует.

- Тох, - осторожно начинает он, наклонившись к Шастуну и смотря на него исподлобья. - Ну, допустим, у этого придурка случилась какая-нибудь паничка или истерика. Тебе-то чего? - голос его мягкий, такой, чтобы нечаянно не разбудить в Антоне подлинную ярость, хотя внутренне Позов уже плюнул на этого пацана с высокой колокольни. - Чего разнервничался так? В конце концов, вы же с ним больше никогда не увидитесь.

Дима пожимает плечами и звучит так спокойно, расслабленно. А Антона всего переëбывает.

- Кто он такой, чтобы твоя нервная система тратила на него свои силы, а? - Дима улыбается мягко, и на его округлых щеках выступают милые ямочки. Антон бы обязательно ткнул в них пальцем и посмеялся от того, как Позов наигранно-обиженно нахмурил бы брови, шепнув игривое "дурак", но сейчас точно не тот момент, чтобы смеяться. Да и, если честно, не особо хочется, только если истерически, пугая своим хохотом весь этаж общежития, ведь последние слова Поза раззадоривают нарастающую внутри истерику и хочется уже не просто смеяться, а орать, разрывая глотку в клочья, орать о том, что, сука, какая же ирония, какая вообще галиматья всë то, что происходит.

Сумасшедшая улыбка всплывает на губах Антона сама собой.

- Я тоже так думал, - качает головой он, и всë же начинает смеяться - громко, задушенно.

Дима дëргается. Антона в таком состоянии он видит впервые, поэтому боязливо уточняет:

- В каком смысле - "думал"?..

Антон начинает снова хохотать. Поднимающаяся по лестнице на этаж иностранка удивлëнно и немного недопонимающе смотрит на Антона, а затем и на Позова, но в отличие от Димы, который только плечами пожал, смущëнно улыбнувшись, Шастуна эта девушка совершенно не заботила, поэтому он продолжил трястись в приступе смеха и хохотать, иногда срываясь на хрипы. Его сильнее и больнее трахал сейчас не взгляд какой-то непонятной барышни, а сосед по комнате, который наверняка уже вернулся в их общую, так сказать, обитель, и теперь Антон просто не понимает, как ему возвращаться в комнату к нему. К Арсению.

- Почему "думал", Антон? - девушка прошла, удивлëнно оборачиваясь на них, но Дима больше на неë внимания не обращал - важнее сейчас был трясущийся Антон, кажется, находящийся почти на грани истерики, и его это ëбаное, почему-то в прошедшем времени, "думал".

- Потому что сейчас этот... - пыхтит Антон, явно намеревавшийся как-нибудь обозвать парня обидным словом, но не придумав ничего более экзотического, чем "долбоëб", которое он сразу же отбрасывает в сторону, думая о том, что как-то это некорректно(совесть проснулась, чтоли) выдаëт первое, что попалось на язык: - идиот сидит у меня в комнате, блять.

Сердце в груди ухает, гулко бьëтся о рëбра, едва ли их не ломая, и замирает. Дима вздрагивает. Долго молчит, дышит часто-часто, пальцами сжимает ткань Антоновой футболки, кусает губы до крови. Антон тоже ничего не говорит. Внутри ничего не болит, ничего не грохается, словно от землетрясения, тоже молчит. Даже в висках не стучит, не пульсирует. Только пустая тишина, какая бывает после хорошей истерики.

- Да ладно... - не веряще произносит Позов. - Да ладно, Тох... Да ты шутишь, чтоли?

Конечно, он понимает, что Антон не шутит. Это видно по его подрагивающим пальцам, по трясущимся и бьющимся друг об друга коленям, по нервным дëрганиям острого кадыка, по панике в глазах и неприсущей ему серьëзности. Антон тот ещë шутник, любит смеяться, но сейчас то, что он только что сообщил Позову, вовсе не похоже на шутку.

В голове складывается два и два, и Позова осиняет - Антон боится этого Арсения, потому что видел его какие-то эмоции, которые, наверняка, было запрещено видеть. Раненные руки, бешенные, всполошенные глаза, поведение, совершенно несоответствующее психически здоровому человеку. Боится и переживает, потому что не знает, как себя вести с ним. Не знает, что говорить и говорить ли вообще, как себя подать с безобидной стороны. И, зная Антона, тот может хотеть как лучше, а получится как всегда.

Антон молчит. Поджав губы, молчит. Лучше это всë правда было бы шуткой. Лучше бы ему это всë снилось, чтобы это оказалось всë просто дурным сном, и через пять минут, как это обычно бывает после осознания чего-то критического или страшного, Антон проснëтся в своей холодной, пустой и одинокой комнате, рядом не будет стоять никакой раскладушки, никакой чëрной сумки со стертыми старыми значками не будет. Не будет и этого Арсения, не будет и ситуации ночью в поезде, не будет сумасшедших, подëрнутых дымкой истерики голубых глаз, зрачок которых расширился бы настолько, что почти перекрывал бы основной цвет радужки. Не будет его имени, не будет его отстранëнной молчаливости, не будет его сиплого голоса. Не будет всë тех же ошарашенных, смотрящих так, словно Антон какой-то подкроватный монстр, глаз, не будет паники в них. Не будет ебучей трясучки в собственных пальцах, не будет гулко биться сердце в груди, не будет этого разговора с Позом. Пожалуйста, дайте Антону проснуться, ему не нравится этот странный сон!

Но Антон всë продолжает сидеть на ступеньке, расфокусированным, пустым взглядом глядеть себе под ноги, трястись весь изнутри, ещë раз с сожалением убеждаясь, что всë происходящее - чëртова реальность, а по спине его всë гладит горячая небольшая рука Димы, который тоже молчит, не зная, что и сказать.

- Пиздец, это... Это похоже на какое-то ебучее дешманское кино! - вскрикивает в конце концов Дима, взмахивает руками, подскакивает на ноги и поднимается на лестничную клетку. Он нервно складывает руки за спиной в замок, измеряя шагами узкую маленькую платформу.

После его слов между парнями повисает долгое, тягучее, напряжëнное молчание. Антон, облокотившись на холодную, пошедшую мелкими трещинами, стену и насколько это возможно вытянув ноги на ступени, смотрит за тем, как Дима, хмуря брови и кусая щëки изнутри, ходит туда-сюда.

Общежитие молчит вместе с ними. В маленькое, открытое для проветривания окошко пробирается тусклый солнечный свет, укладываясь тонкой полосой на нижние ступени. Дима усаживается обратно, тяжело дыша и перебирая пальцы.

- Пиздец, - озвучивает общую мысль Дима. Голос его слегка дрожит, и Антон усмехается. - Пиздец, блять, я... Это какая-то хуйня.

Антон опять усмехается, запрокидывая голову назад и устремляя отрешенный взгляд в выбеленный уже со временем посеревшей белой краской и со множественными трещинами в углах потолок. Наблюдает, как в самом-самом углу ползëт некрупный, почти неприметный паук, подмечает два тëмных расплывшихся пятна, кажется, оставшихся здесь после прошлогоднего сильнейшего дождя, когда крыша протекла и они всем общежитием тазики таскали под капающую воду.

- Шаст, а... - снова начинает Дима, отвлекая Антона от разглядывания потолка. Шастун опускает голову и глядит на Позова уставшим взглядом. - Ты так нервничаешь - он может тебе сделать что-то плохое, или что? Просто я не до конца понимаю, почему ты так переживаешь из-за этого парня, и я подумал, что он угрожает тебе жизнью и тому подобное... - затараторил Дима.

Антон усмехнулся, тем самым прерывая его:

- Дим, да он испугался меня сильнее, чем я его. Я просто... Блять, как сказать-то...

Антон прокашливается, немного молчит, прикусив губу, думая о чëм-то.

Дима, остановившись, присаживается рядом на ступень, поправив съехавшие на нос очки. Он внимательно глядел в глаза Антона своими кофейными глазами сквозь прозрачные, немного замызганные стëкла очков в толстой чëрной оправе.

- Я не его испугался. Я даже, можно сказать, и не пугался. Просто... Всë это немного неожиданно. Ну, наша с ним повторная встреча. Я даже подумать об этом не мог, понимаешь? А тут - вот... Ну, и, на эмоциях... - Антон пожимает плечами, кусает губу, приподнимая уголки губ в лëгкой полуулыбке.

Брови Поза поползли вниз, глаза выпучелись в возмущении, и Антон понимает - ему пизда.

- Антон, ты чë, охуел?! - упирает руки в бока Дима. - Шастун, я чуть инсульт не схватил! Думал, что ты опять в какую-нибудь херню встрял! Надо же предупреждать, блин, иначе такими темпами друга лишилься! - ворчал Дима.

Антон виновато на него глянул.

- Да я и сам не знал, что чувствую в тот момент, - пытается оправдаться он. - Это... Это было правда неожиданно, и я... Я просто не знал, что делать, и написал тебе.

Дима всë ещë рассержено смотрит на него из-под очков.

- Ну прости, - сдаëтся Шастун, протягивая руки для объятий.

Дима, который в принципе сам по себе долго обижаться не умеет, всë же позволяет заключить себя в объятия.

- Шастун, иди в жопу, - бурчит он, но руки на шастову спину кладëт.

- Прости. Я правда сглупил. Напугал тебя. Нужно было всë объяснить по порядку, но ты же знаешь, что я...

- Что ты полный долбоëб, - хмыкает Дима ему в плечо.

- Ну, да, и это тоже, - усмехается Антон. - Прости, ладно? Всë будет хорошо. И со мной, и с Арсением этим. Он, может, вообще со мной общаться не захочет, и мы как были соседями по комнате, так и останемся, - Шастун гладит того по коротким, подстриженным под ëжик волосам. - Прости меня. Пожалуйста.

- Идиот ты, - фыркает Дима, прижимая его ещë ближе к себе. - Напугал блин, а теперь прощения просит. Придурок. Зачем я вообще с тобой дружу, - фыркает наигранно-обиженно Дима.

Антон тихо смеëтся ему в макушку.

- Это мой стиль жизни - жили-жили, и усрались, называется, - усмехается он, а потом вдруг охает, потому что небольшой кулак Димы впечатывается ему прямо под лопатку. - Ай! За что?

- Это мой стиль воспитания долбоëбов, - фыркает Дима. - Всеки и не жалей, называется.

Антон смеëтся.

Дима - тот самый человек, который с Антоном и в огонь и в воду, как говорится. Всегда поможет и поддержит, даст совет, или же просто выслушает, как сейчас. Антон Димку за это и любит. Разговоры с ним помогают сумасшедшей психике Антона не съехать с катушек окончательно. Он, честно, даже не знает, что бы делал, не будь у него Димки - сидел бы в комнате, и как идиот на нервах трясся, или бы сам этот сердечный приступ схватил. А по сути же вообще глупо вышло, и в прямом, и в переносном смысле - просто не сообразил что делать в этой странной, совершенно непредвиденной ситуации, а со стороны подруги-Непредсказуемости, которая наконец заметила мелкую мельтешащую фигурку Антона и решила поиграть и с ним, это была злая, хорошо спроектированная шутка, и Антон к ней был совершенно не готов.

А Дима... Дима просто оказался тем человеком, к которому Антон мог прийти по любой проблеме и выговориться, покричать, порыдать, а Позов бы успокаивающе гладил его по плечу, а после предлагал сладкий чай с лимоном.

Получил плохой балл по лекции и считаешь, что препод поставил его незаслуженно? Пожалуйста, приходи ко мне, выговорись, давай вместе попроклинаем эту ведьму, которая поставила тебе эту оценку.

Поссорился с девушкой? Ой, да ну еë в задницу, пошли самокаты снимем и погоняем по Питеру!

Хочешь просто провести весело время? Конечно, пойдëм найдëм приключения на жопу! Я только за!

В общем, Димка был тем, кем Антон безвозмездно дорожил. Если Позова кто-то обижает из студентов? Стоит Шастуну только узнать, как уже проведëтся серьëзный разговор с угрозами о том, что если ещë раз кто-то посмеет хоть как-то поддеть Позова, то Шастун обязательно найдëт способ отомстить. А если вспомнить, как Кирилл Зубриенко в прошлом году ударил Диму по носу и разбил тому очки, и как потом Антон навалял ему в туалете, да так, что у Кирилла был размазан в кашу нос(ему потом, конечно, нехило досталось от Павла Алексеевича - куратора за драку, но Антон уверен, что оно того стоило), то все в конечном итоге усвоили то, что ни Позова, ни Шастуна лучше не трогать.

Ещë немного посидев на ступенях, парни решили пройти прогуляться по городу. Они прошли по Менделеевскому скверу, зашли в небольшую забегаловку, позавтракали(во всяком случае, Антон) хот-догами, а после просто решили прогуляться по оживлëнным улицам Петербурга, ведь этот день у них буквально последний, когда они могут вот так гулять и ни о чëм не думать, потому что завтра уже 1 сентября, День Знаний, линейка эта дурацкая, приветствие первокурсников, а потом начнëтся безвылазная учëба аж до 30 июня, с перерывом только на Новогодние праздники, и тогда им обоим останется только мечтать о таких совместных прогулках.

Вернулись в общежитие они только под вечер - около девяти.

- Охринеть, я даже представить не мог, что вы с Надюхой расстанитесь, - проговорил Дима, когда они поднимались по ступеням полусонной общаги - в коридорах почти никого уже не было. - Вы так классно смотрелись вместе.

Антон усмехается, кивая.

Надя Фëдорова - одноклассница Антона. С ней они учились вместе с восьмого класса, а дружить и встречаться начали в девятом. Потом Антон уехал в Петербург учиться, а Надя осталась в Воронеже, учиться на экономиста, где познакомилась с Денисом - тем самым парнем, к которому в последствие ушла от Антона.

- Я тоже и подумать не мог, что после почти пяти лет отношений она просто скажет: "извини, у меня другой", и уйдет, - пожимает Антон плечами. Они остановились на лестничной клетке поболтать, так как Антон жил на четвëртом этаже, а Димка на этаж ниже.

Если честно, то Антон никогда и не переживал за эти отношения. Встречая Надю из универа этим летом и видя, как та держится за ручку с этим самым Денисом, Антон даже как-то особо не отреагировал. Да, было обидно, что та провстречалась с Шастуном почти пять лет и так подло бросила его, что изменяла ему, пока сам Антон был в Питере на учëбе. Антон пострадал две недели, с болью удалил еë контакт, но сейчас, спустя два месяца, говоря о ней и о их отношениях... Он не чувствует ни единого шевеления в груди. Быть может, Надя ему и не нравилась, и Антон не был к ней эмоционально привязан, а может, это сыграло расстояние и время, но Антон теперь вспоминает о ней с каким-то смирением, спокойствием.

- Ты знаешь, и бог с ней, - немного помолчав, ответил Дима. - Значит, не твой человек, не предназначенный тебе судьбой, - с умным видом хмыкает Позов, пожимая плечами.

- Тоже мне, эксперт по отношениям, блин, - усмехается Антон. Не смотря на насмешки Шастуна, по словам Димы и Кати, они знакомы уже около семи лет, а встречаются большую половину из них, поддерживая отличные, любовно-дружественные отношения, что обзавидоваться можно.

Антон же, не смотря на свои множественные(правда неудачные) отношения, так и не научился их строить правильно. Отношения с Надей были самыми длительными в его жизни, но их прерывистое общение с прогулками раз в месяц и молчанием в чате навряд ли можно было назвать отношениями. Антон не расстраивается - на параллельном курсе есть забавная, милая девчонка по имени Даша, которая нет-нет, а Антону симпатизирует. Хотя бы внешним видом.

- Между прочим! - Позов поднял указательный палец правой руки, ткнув им Шастуну в грудь. Он, по всей видимости, хотел сказать что-то ещë, как с лестницы, ведущей на четвëртый этаж, показался Павел Алексеевич - преподаватель ботаники у них на курсе.

- Так, я не понял, чего мы тут в полдесятого делаем, а? - он остановился на предпоследней ступеньке, вскинув руку с круглыми часами на ней, а после оглядев обоих парней строгим взглядом.

Антон и Дима переглянулись.

- Извините, Павел Алексеевич, мы уже расходимся, - пробормотал сбивчиво Дима себе под нос, опуская взгляд в пол.

- Давайте-давайте, завтра в девять часов линейка, если кто-то из вас опаздает из-за того, что не выспался, то получите у меня оба. Специальный экзамен для вас придумаю. Прямо в начале года! Так что быстро по комнатам! - проговорил Павел Алексеевич, потрепал обоих парней по макушкам(ну, вернее Диму по макушке, а Антона так, по лбу поелозив) и направился вниз по лестнице.

Дима пожал плечами.

- Да не ссы, - махнул рукой Антон. - Павел Алексеевич, конечно, строгий, но тебе точно бояться нечего - ты-то у нас на врача идëшь! - посмеялся Шастун, щëлкнув Диму по носу.

- Между прочим, врачам ботаника тоже полезна, - фыркает Позов, едва заметно улыбаясь.

- Ага. Будешь в травке разбираться, - захохотал в голос Шастун, но тут же прикрыл рот ладонями, ведь по правилам в общаге после девяти шуметь нельзя. Некоторых это, конечно, не останавливало, но Антон Павла Алексеевича не то что боялся, но уважал точно, поэтому не шумел, чтобы мужчине потом не пришлось отчитываться, почему это его студенты орут в коридорах.

- Ой, знаешь, что? - прошипел Позов, едва сдерживая улыбку. - Специально тебе такую траву посоветую, от которой будешь срать дальше, чем видишь.

Антон хихикает в ладонь.

- Дмитрий Тимурович, а можно не надо? - Антон сложил ладони в молящем жесте, делая щенячьи глазки и складывая губки трубочкой.

- Фу, Шастун, прекрати. Это мерзко, - отмахивается Позов, отодвигая от себя Шастуна. - Всë, отвали. Я не хочу писать дополнительный экзамен, у меня и так в прошлом году чуть сердце не остановилось,- Дима обошëл Антона, направляясь по коридору к своей комнате.

- Ну и ладно. Ну и иди спать. Чтоб тебе розовые единороги приснились! - прикрикнул Антон ему вслед, перепрыгивая через две ступеньки к себе на этаж.

Скрипнула старенькая, окрашенная в белую, местами облупившуюся краску, дверь. В комнате было темно и прохладно. То, что сосед уже вернулся, Антон понял только по тому, что из замочной скважины наружу торчал ключ, который он забирает с собой - ни то мало ли что.

Антон проходит в середину комнаты, подходит к подоконнику. Внизу - молчащая, тихая и уже почти уснувшая территория универа. Антон закрывает окно, откинутое нараспашку, ставя то на проветривание, ведь ночами в Петербурге бывает холодно, даже не смотря на то, что сейчас всë ещë лето.

Арсений обнаруживается на своей раскладушке, припëртой к параллельной от Антоновой кровати стене, читающий книгу в серенькой, непримечательной обложке под мягким жëлтым светом ночника.

Антон снимает кофту, вешает ту на изножье кровати. Из неразобранной сумки, которую он наспех запихнул под кровать, достаëт воздушные шорты, меняет те местами с джинсами, затягивая шнурки на поясе. Скидывает кроссовки и, свернув плед и отодвинув одеяло, садится на кровать.

Арсений на него внимания не обращает, увлечëнный чтением. Либо сюжет этой непримечательной книжонки и правда его настолько увлекает, что сложно оторваться, либо он нарочно не смотрит в Антонову сторону, не намеренный разговаривать.

Антон чуть слышно хмыкает, рассматривая соседа - влажные после душа чëрные волосы прилипли ко лбу, бледные губы, и без того испещренные многочисленными ранками, подвергаются ещë большему съеданию отошедшей сухой корочки, аккуратный нос с забавной выбоинкой на кончике, россыпь многочисленных родинок на правой щеке, словно корица или шоколадная крошка, сильно контрастирующие с бледностью лица парня. Голубые, отражающие в себе тëмно-синее, усыпанное звëздами, небо, глаза, внимательно смотрящие на Антона.

Ой. Антон давится воздухом, но просящийся наружу кашель проглатывает. Отводит смущëнно взгляд. Пальцы перебирают друг меж другом чужую связку ключей. О, а вот и повод оправдать свою инициативу в "гляделки".

- Ты бы так ключи не оставлял.

Антон прикладывает все усилия, чтобы его голос звучал беззаботно и расслабленно, и, вроде как, у него это даже получается.

- М?

Пара голубых глаз впираются в зелëные, и Антон даже на секунду теряется от внезапного зрительного контакта.

- Говорю, ключи бы так не оставлял в дверях, тем более наружу, - повторяет Антон, с тихим звоном кладя связку ключей на Арсову тумбочку рядом со стареньким, побитым жизнью телефоном. - А то мало ли что, украсть могут, в худшем случае - запереть.

- А.

Спохватывается Арсений. Он закрывает книгу, оставляя между страницами красную ленточку, служащую закладкой; кладëт ту на полку, а ключи убирает в выдвижной ящик. Вытаскивает из розетки ночник, укутывается в плед и отворачивается от Антона носом к стене.

Антон укладывается на подушку, накрываясь одеялом чуть ли не с головой. Комната погружается в тихую, умиротворяющую тишину, нарушаемую только размеренным дыханием с соседней койки.

Антон прикрывает глаза, чувствуя, как расслабленность разливается сладостной негой по всему телу, с головы до пят проходясь массажными коликами. Сегодня был грузный, тяжëлый день, и обычно жестковатая подушка, набитая гусиным пером, сейчас кажется такой мягкой, а плед таким тëплым и приятным, а не колющимся, что Шастун тут же проваливается в какое-то забытие.

Антону вообще кажется, что с появлением Арсения, даже на мгновегие, в его жизни всë привычное резко стало каким-то странным. Даже эта самая дурацкая комната, которую им придется теперь делить между собой, кажется ему такой безопасной, такой... Словно Антон прожил так, с Арсением, бок о бок, уже очень много времени, и как будто по-другому уже не может быть, потому что... Потому что Антон так спокойно себя чувствовал только дома, в своей комнате под тëплым пледом, пахнущим шкафом, пыльным ковром на стене, на котором он в детстве рисовал разные рожицы. Общажная, холодная комната никогда ему не казалась такой безопасной, как сейчас. Даже когда он жил здесь один, без соседа, имея своë так называемое личное пространство, он всë равно не чувствовал себя в безопасности, как сейчас.

С Никитой они никак не общались и старались не пересекаться лишний раз, но оставаясь с этим странным и мутным парнем ночью наедине, Антон, сколько себя помнит, никогда не мог спокойно уснуть, дëргаясь от каждого шороха с соседней кровати.

Когда же Никиту исключили, Антону легче не стало, хотя ожидал он совсем другого. Темнота, одиночество, не покидающее его голову ощущение опасности. Одному было тоже жить боязно. Но и жить с подобными Никите соседями не хотелось, причëм Антон даже не может объяснить эту свою неприязнь к нему - Никита никогда ему ничего плохого не делал. А Арсений...

С Арсением же всë по-другому. Его синяки под глазами от плохого сна, взъерошенные волосы, искусанные, ярко-красные болезненные губы, потухший взгляд голубых глаз, бледный цвет кожи... Это всë выглядит отталкивающе, наводя ощущение того, что Арсений болен психически. Да, может, оно так и есть, особенно если вспомнить вчерашнюю ночь в поезде, но... Не смотря на всë это, он, шевелясь на соседней кровати, отчего старые пружины раскладушки пронзительно скрипят, разрывая тишину комнаты, Антон почему-то ощущает себя очень правильно. Не хочется ни бежать, ни паниковать.

Забываются и все утренние переживания, и вчерашняя нервная ночь в поезде, и сегодняшняя неожиданная, неплохо так покачавшая Антона на эмоциональных качелях без очереди, встреча в этой же комнате. Антон не чувствовал себя так спокойно и расслабленно здесь примерно никогда, с Арсением, без Арсения, неважно, но это - факт, причëм железный такой, прочный факт.

Антон, думая обо всëм этом, уже почти заснул, когда послышался тихий, едва перебивающий ночную тишину голос Арсения:

- Спасибо, Антон.

Сон как рукой сняло. Антон тут же раскрывает глаза, уставляясь в такие же распахнутые голубые, отражающие в себе испещренное звëздами ночное небо, глаза.

Арсений, видимо, не расчитывающий, что его услышат, тут же накрывается пледом с головой, прячась от пристального взгляда Антона.

А Антон же, наблюдая за тем, как Арсений прячется от него под пледом, думает совсем о другом - Арсений первый раз назвал его по имени. Ан-тон. Анто-он. Спасибо, Антон.

Сердце пропускает удар - как же правильно и красиво звучит его собственное имя из его уст... Антон не очень-то и любил своë имя, не очень любил, как оно звучало, но Арсений сказал это так, что, Антон уверен, если бы он сейчас стоял, то точно бы пошатнулся, если бы не упал вовсе, потому что эти пять жалких букв звучат посаженным голосом Арсения не просто красиво, классно, прикольно, а сногсшибательно, блять. Его имя так никто не произносил, даже родители, и Антон растерялся, всë перебирая и перебирая это у себя в голове - Ан-тон. Анто-он, - набатом бьëт в виски, и Шастун чувствует, как губы его растягиваются в улыбке. Ан-тон.

- Спокойной ночи, Арсений, - тихо шепчет он, улыбаясь и наблюдая, как шерстяной комочек прекращает шевелиться, видимо, прислушиваясь. - Сладких снов, - повторяет Антон, чувствуя, как в груди разливается что-то очень тëплое, горячее, и тянущийся по полу сквозняк уже не кажется такой огромной проблемой.

Арсений. Ар-се-ний. Арсе-ений.

А-арс. Антон никогда бы не подумал, что ему придëтся прозносить это имя с таким удовольствием.

Арсений осторожно отодвигает плед, встречаясь взглядом с улыбающимися глазами Антона. Он моргает пару раз, потом снова отворачивается к стене, затихая.

Антон хихикает про себя, закрывая глаза. Арсений. И имя твоë красивое, и сам ты красивый. Странный. Удивительный. Я таких, как ты, никогда не встречал. Наверное, и не встречу вовсе. Спокойной ночи, Арсений.

- Спокойной.

Тихо слышится с соседней кровати.

- Антон.

Антон улыбается, утыкаясь носом в подушку. Усталость и пережитые за сегодняшний день эмоции потихоньку отступают, давая место спокойствию и умиротворению. Сон накрывает его сверху тëплого пледа ещë и плотным одеялом, и Антон погружается в мир снов, а в голове гуляет ветер, тихонько насвистывая Антону на ухо голосом Арсения: - "Спокойной ночи. Антон."