Плохое влияние

POV Дина

Утром я уже полностью собранная, стою у ворот дома и то и дело поглядываю на тонкие часики на запястье.

Мой личный надзиратель подъезжает ровно в 07:59. Чёрный, блестящий Range Rover сверкает на солнце, как грозная, но послушная зверюга.

Он останавливает машину вплотную ко мне. И сколько бы он ни отнекивался от всей этой роскоши, водит он её так, будто это его второе тело — быстро, чётко, уверенно.

Не выходит. Просто опускает стекло с водительской стороны.

— Залезай, — ленивый тон.

Мысленно благодарю джентльмена, который даже не открыл дверь для меня. Мой водитель всегда это делал. Мелочь, а приятно. Но я не припираюсь — сама открываю дверь и сажусь на заднее сиденье.

Внутри пахнет кофе и лёгким шлейфом мужского дезодоранта.

Он молча заводит машину и плавно трогается с места. Пунктуальность, молчание и покладистость. Сегодня какой-то праздник?

POV Никита

Радио выключено. В салоне тишина. Только ее дыхание, ритмичное и немного отстранённое. Она молчит — и отлично. Молчание проще всего не испортить. И мне голову не забивает. Я тоже стараюсь держать язык за зубами, но это как-то сложно.

Держу маршрут в голове, светофоры считаю на автомате. Всё под контролем. Как и должно быть.

— Если кто-то снова к тебе подойдёт, или передаст записку — говорю на светофоре, не оборачиваясь, — говори сразу. Не геройствуй. У меня нет желания каждый день тебя допрашивать.

— Ты же и так идёшь со мной, к чему эти лекции? — Смотрит безразлично в зеркало заднего вида. Затем будто скользит по мне взглядом и хмыкает, отворачивается в окно.

POV Дина

Приходится признать — форма универа на нём смотрится чертовски хорошо. Графитовый цвет сглаживает углы, сбрасывает пару лет — вроде приличный вид. Но стоит опустить глаза чуть ниже — и всё возвращается на круги своя: тату на шее вылазит из-под воротника, как клеймо. Не из «наших». Просто наёмник и зек.

— Я это к тому, что ты упрямая, — бросает, не глядя. — Глупости творишь. Как тогда с Кириллом.

Я поднимаю взгляд на зеркало. Он не отвечает. Просто рулит, будто везёт детвору в садик.

— И форма твоя — не броня. Научись звать на помощь, пока не поздно, — добавляет, почти лениво, поправляя ворот.

А тату всё так же смотрит на меня. Напоминание: перед тобой не водитель, не охрана. Решала.

— Хватит, — отрезаю.

— Как скажешь, — сухо.

Меня уже тошнит от этих лекций. Словно родителей мало — теперь ещё и персонал будет объяснять, как мне жить? Класс. Осталось, чтобы каждая собака начала морали читать.

Тишина.

Только резина шуршит по дороге. Он даже не дёргается. Не извиняется. Не уточняет, что не так. И правильно. Ясно даю понять: не лезь - убьет.

А он будто и не собирался. Руки — как влитые на руле. Глаза — вперёд. И молчит до самого кампуса. Как и должен.

— И держись от меня подальше. Просто... где-то сзади, или не знаю — придумай что-нибудь, — бросаю, выходя из машины.

— Понял, — сухо отвечает. Ни раздражения, ни эмоций.

Паркуется чуть в стороне, ближе к краю парковки. Не выходит. Не идёт следом. Не дышит в спину.

Просто остаётся в машине, пока я не скрываюсь за дверьми кампуса, где меня уже ждут Полина и Костя.

POV Никита

Выхожу из машины спустя минуту после неё. На виду — но чуть в стороне. Ни с кем не заглядываюсь, не задерживаюсь. На входе в университет показываю бейдж — в ответ кивают, охрана знает.

Иду за Диной с нужной дистанцией.

Не привязываюсь. В коридоре, в аудитории — рядом, но не близко. В этой форме и в этом месте чувствую себя не в своей тарелке. Неприятно, но стараюсь не париться.

Сажусь на задний ряд в аудитории, как договаривались. Папки и ручки нет — я здесь не для оценок. Сижу на галёрке, так что меня почти не видно. Зато вся группа, включая преподавателя, у меня как на ладони. И я вижу всех, кто смотрит на неё дольше, чем нужно. Отмечаю мысленно лица, движения, перешёптывания.

Похоже, она тут популярная. В коридоре перед её компашкой ребята расступались, как море перед Моисеем.

Но, хоть я и стараюсь остаться невидимкой, её друзья не могут оставить мою скромную персону в покое. Постоянно оборачиваются, хихикают, толкают друг друга.

Дина раздражённо цыкает и разнимает их, как маленьких детишек.

Когда препод отворачивается к доске, Костя, как заведённый, опять что-то подсовывает Дине под тетрадку. Ну сколько можно?

Я поднимаюсь неторопливо — будто потянуться. Прохожу вдоль ряда, с ленцой. Шальная мысль подкидывает перчик: а что если немного развлечься?

Сажусь сбоку от него. Упираюсь локтем в парту, наклоняюсь ближе.

— У тебя есть ручка и листочек? — почти мурлычу в ухо.

Костя вздрагивает так, будто я электрошокером приложил.

— А... эм... д-да, конечно... — лепечет и тут же лезет в рюкзак, задевая локтем собственную тетрадку. Та почти летит на пол, но он её ловит. Старательно и нервно.

Протягивает всё, что попросили, — и тетрадку, и ручку, и, кажется, душу. Я беру, не отводя взгляда. Киваю в сторону Дины.

Костя смекает не сразу. Потом — а-а-а! — соображает. Оглядывается: на меня, на неё. Красный, как помидор на жаре. Глаза — блюдца.

Я чуть киваю. Он срывается с места, как по команде, и пропускает меня к блондиночке.

Я сажусь туда, где он сидел, разворачиваюсь к доске как примерный ученик.

— Так будет проще сосредоточиться на материале, — бросаю будто в пустоту.

Она молчит. Поджимает губы. А мне от этого только веселей.

Ммм, как же она злится.

А я кайфую.

Обещал быть тенью, но, чёрт побери, не всегда ж быть послушным.

Полина прикрывает рот ладонью, чтобы не рассмеяться, и шепчет ей, но в классе такая тишина что даже я слышу:
— Он его чуть не сожрал. Боже, это лучше, чем кино.

Дина бросает гневный взгляд на лучшую подружку и вижу как кончики ее пальцев побелели от стискания ручки. Полина только сдерживает хихиканье поднимая руки в позу «ладно, ладно».

А я сижу почти спокойно, еле сдерживаюсь. Но улыбка таки касается губ, и я опускаю голову типа разглядываю парту. Вот дурак, еще бы за косички стал дергать. Но мне весело, и плевать на все.

Костя сидит рядом, пялится на меня так сосредоточенно, что аж щеки меняют оттенок. Губы облизывает, будто собирается выдать признание всей своей жизни. Только набирает в лёгкие воздуха — как я уже предупреждающе щурюсь на него:

— Я таких как ты на обед кушаю, так что ручки убрал.

Он аж бледнеет и округляет глаза, как кот, у которого украли сосиску.

— Я тебя не трогал.

— А я прочитал твои мысли.

Костя театрально взмахивает рукой, словно дива на сцене, и беззвучно выговаривает губами: «Экскюзми?!»

Я не выдерживаю, ухмыляюсь и подмигиваю ему.

POV Дина

Подавить раздражение выходит не сразу, но с каждым разом я становлюсь в этом всё лучше. Я решаю промолчать — не собираюсь комментировать выходку Никиты. Это только подольёт масла в огонь, а он, кажется, именно этого и добивается.

Через пару минут после звонка я уже стою возле столовой вместе с Полиной. Мы ждём Костю, который задержался в раздевалке. Я краем глаза смотрю, как мимо проходят люди — шум, голоса, запах еды. И ловлю себя на мысли, что иногда сама не понимаю — кто из нас тут настоящая принцесса.

Я не гомофобка, но порой кажется, что слово «гей» — это не просто ориентация, а почти приговор. Особенно когда речь про Костю, который вечно драматизирует и опаздывает.

Иначе как объяснить, что он умудряется принимать душ даже между парами — без особой на то нужды. Хорошо хоть душевые доступны постоянно, а то, глядишь, ещё бы домой ездил «освежиться».

И потом, он всегда приходит на учёбу как на праздник: с блеском в глазах, «лёгкой укладкой» и таким видом, будто у него свидание с премьер-министром.

На первом курсе универа я познакомилась с Костей — тогда он ещё шифровался, что он гей. Все ходил такой «принц», важный и недосягаемый. Пока я однажды случайно не застукала его за спорткомплексом, где он целовался с парнем по имени Жан — теперь уже бывшим. Я ничего не рассказала, секрет сохранила. Так и подружились. С тех пор он зовёт меня своей «берегиней». И, если честно, я очень им горжусь — со всеми его причудами, блёстками и внезапными слезами над видео котиков.

— Поль, ты не хочешь сегодня съездить в новый молл после школы?

Она молчит. Взгляд куда-то в сторону, щеки розовеют.

Следую за её взглядом — и меня окатывает волной раздражения.

Никита. В конце коридора. Болтает с директрисой, что-то строчит в своём блокнотике. Сыщик, блин.

А эта уже поплыла. Щеки горят, губы приоткрыты. Всё, потеряли бойца.

Я недовольно толкаю её в плечо:

— Очнись, Джульетта.

Полина вздрагивает, будто выныривает из сна.

— А? Что? — хлопает глазами, будто не слышала, как я её позвала.

— Ты чего уставилась?

Она отводит взгляд резко, но улыбка у неё на губах хитрая, почти кошачья.

— Да ничего, — отвечает. — Просто... знаешь... обычно телохранители не выглядят вот так.

Я закатываю глаза, но она уже поправляет волосы и тихо тянет:

— У него руки... как будто грех не оказаться в объятиях.

Пауза.
— И шея. Господи, эта шея...

— Поль, я сейчас тебя уроню, — бурчу.

А она только улыбается шире:
— Урони, мне даже будет приятно.

Смеюсь и кладу ей голову на плечо.

Полина фыркает, но без укола — тепло, как будто рада. Не отталкивает. Наоборот — тихо кладёт ладонь на мою руку, и в этот момент мы будто две сестры, связанные чем-то своим.

Такая дурашка... но моя.

Мы всегда вот так — рука об руку по жизни. Вместе в садик, вместе в школу, вместе — в драку за куклу, которую отобрал хулиган на площадке.

Вместе переживали первые влюблённости, родительские драмы. Она убаюкивала меня, когда мои ссорились. Я — её, когда мама уходила в недельный запой от стресса на работе.

Её мама — тётя Вика — родила её в пятнадцать. Отец тогда сбежал — ублюдок. Но Вика не сдалась. Красивая, эффектная, с огненно-красными волосами, идеальной укладкой и ледяным взглядом — она вытянула всё сама. Хрупкая с виду, но внутри — сталь. Изящная, но железная. Только за этим фасадом всегда прячется измотанность. Усталость от бесконечных ночных смен и от отчаянного желания дать Поле шанс. Жизнь, где можно быть просто любимой дочкой, а не взрослой с шести лет.

Ещё у Полины есть братишка — ему почти годик. Всё никак не могу с ним познакомиться. Малыш всё время болеет и часто мотается с мамой по санаториям. Вика так его опекает, что не разрешает никому лишний раз видеться с ним. Странно? Да. Но у моих родителей тоже свои странности насчёт «гиперопеки». Так что я просто смиренно жду нашей встречи.

И всем сердцем уважаю и обожаю их обеих. Очень. Люблю. Всегда стараюсь помогать — по-тихому. Чтобы не заметили — но почувствовали.

Мы с Полей знаем друг друга вдоль и поперёк. Даже внешне похожи — обе светленькие, нежные. Только в её взгляде всегда больше мягкости. Больше ласки. Немного наивности. Она для меня как младшая сестрёнка, хоть мы и ровесницы. Такая малышка. Тёплая. Моя.

***

В столовой Кирилл демонстративно швыряет свой поднос на наш столик. Никита сидит отдельно, хоть и сразу цепляет нас взглядом. Я смотрю на него — и взглядом велю не подходить. Прошлой сцены мне хватило.

Он недовольно кивает, но остаётся на месте — сидит за углом, спиной к стене, откуда видно всё. Не отвлекается на еду. Глаза скользят по залу — как сканер.

От грохота подноса я не вздрагиваю, лишь поднимаю глаза на источник шума. Вижу, как он плюхается рядом с нами — слишком уверенно, слишком громко. Он секунду неловко ерзает на стуле, оборачивается на Никиту — и тут же смотрит на меня, натянув самодовольную лыбу.

Вот эта фальшивая морда меня забавляет. Нервничает.

И тут я его понимаю. Потому что когда на тебя смотрит тот, кто точно знает, как ломаются кости — инстинкт самосохранения включается на раз-два.

— А ты не понимаешь значение слова «отвалить»? — смотрю на него недовольно. Полина — тоже. Костя сжимается, как будто сейчас прилетит и ему.

Кирилл нервно усмехается, но маскирует это бравадой — откидывается на спинку, раскидывает руки, будто хозяин положения. Голос — нарочито громкий, с вызовом:

— Оу, да ладно тебе, Дин. Я просто пообедать. Или теперь даже рядом сидеть нельзя?

В голосе — наигранная лёгкость. А в глазах — тревога. Он чувствует, что за нами наблюдают. Что Никита слышит. И делает всё, чтобы выглядело как обычный школьный спор. Но мне это не продать.

— Ты раньше как-то не против была, когда я рядом. Даже наоборот... вспоминаешь?

Тон — липкий. Как грязная вода.

Вижу, как его рука тянется к моему колену. Почти касается. Хлестко отбрасываю её в сторону — резко, со звуком. Стол качается.

— Вымой руки, прежде чем прикасаться, — бросаю холодно.

Он облизывает губы, будто собирается опять что-то вякнуть. Но я уже встаю.

Ну ти и гребаная сука.

Пауза — доля секунды. Потом беру стакан с соком и выливаю ему прямо на голову. Медленно.

Кирилл вздрагивает, когда сок льётся ему на волосы и капает за воротник. Он резко вскакивает, хлопает руками по мокрой рубашке, заливаясь возмущённым:

— Ты с ума сошла?! Ты что, офигела?!

Зал замирает.

Кто-то прыскает со смеху.

Полина затаила дыхание.

Костя почти соскальзывает со стула.

А Никита уже встаёт. Не спеша. Без суеты. И сколько бы вскочивший Костя его ни останавливал, он выглядел как собаченька, что вцепилась в медведя.

Никита подходит ровно в тот момент, когда Кирилл делает шаг ко мне.

— Назад, — говорит он тихо, но с таким тоном, что слышит вся столовая. — Или хочешь, чтобы стакан оказался не в руках, а в зубах?

Кирилл резко обтряхивается. Лицо — злое, мокрое. Но на шаг назад всё же отходит. Понимает, что визит к дантисту выйдет долго и дорого.

— Придурок, — шепчет Полина.

Никита поворачивается ко мне, а я поднимаю на него испепеляющий взгляд.

— Ты в порядке? — голос у него ровный, даже заботливый.

— Я же велела не подходить, — осыпаю холодом, как из ведра.

Он, похоже, думает, что если бы не он — я бы не посмела. Не вылила бы сок на голову обидчику. Ошибается. Очень сильно ошибается.

Мой тон, видимо, режет — это видно по глазам. Но стоит крепко, как вбитый в землю. Ни один мускул не дрогнул. Смотрит прямо. Ни на сантиметр не отступает.

— Он потянулся к тебе. Это уже не просто «посидеть рядом».

Пауза.

— Я делаю свою работу, а не геройствую. И буду её делать, даже если ты продолжишь шипеть и строить из себя самодостаточную, которой кажется, что она справится сама.

Говорит спокойно. Без спора, без оправданий. Но и не пятится. Тупой, упрямый громила.

— Если хочешь, чтобы я вообще не вмешивался — скажи прямо. Только потом не удивляйся, если кто-то действительно перейдёт черту.

— Говорю прямо: не лезь, — шиплю, но Полина берёт меня под руку, и я смягчаюсь.

Дарю ей тёплый взгляд — единственный во всей этой сцене.

Осматриваю столовку — и, конечно, мы снова стали сериалом.

— Идём, — бросаю Косте, хватаю сумку и направляюсь к выходу.

Никита делает шаг назад — не из покорности, а чтобы дать нам пройти.

Полина бросает ему виноватый взгляд. Он молча кивает, чуть задирает голову и идёт следом, чётко держась на расстоянии.

Кирилл вытирает лицо салфетками, уставившись в телефон. Пальцы злобно что-то печатают.

— Ты слишком строга с ним, Дин.

— Он уже достал меня, — отзываюсь, устраиваясь возле нее на подоконнике у аудитории.

Полина болтает ногами, жует жвачку и то и дело поглядывает в сторону Никиты, что стоит у стены, скрестив руки.

— Ну да... он реально прилип, как запах столовской рыбы, — фыркает она. — Но ты же видела, как он на него посмотрел? У Кирилла чуть душа из тела не вылетела. Прямо демон-охранник.

Я молчу пару секунд, пальцы перебирают край рукава. Я не сука.

— Я не просила, — бросаю тихо. — Мне хватает, что и так все таращатся. А он... он ещё и фразочки такие кидает, будто из дешёвой книжки вычитал.

Полина закатывает глаза и облокачивается на моё плечо.

— Слушай, я всё понимаю, но ты правда думаешь, что вытянешь всё одна? Ник не болтливый. Он вообще молчит больше, чем надо. И с виду — будто из бетона. Но рядом с ним, чёрт возьми, спокойно. А это уже многого стоит. Не прогоняй его, а, Дин?

— Он просто тебе нравится, — ухмыляюсь, заглядывая ей в глаза — глубокие, серо-синие, как гроза над морем.

Полина заливается краской и фыркает:

— Господи, да отстань ты. Он просто... ну... он нормальный, окей? И вообще, я за тебя переживаю больше, чем за себя.

— А зря, — хихикаю. — Ты как раз в этой ситуации — в зоне риска. С таким парнем...ты точно залетишь...в неприятности.

— С каким таким?! — фыркает Полина, толкая меня в бок. Щёки горят, но пытается скрыть за улыбкой.