Плохое влияние

За окном ветер качает ветки, будто шепчет что-то своё. На главной лестнице университета кто-то смеётся — звонко, на весь корпус, и эхо разносит этот смех по почти пустым коридорам.

Мы с Полиной сидим на подоконнике, чуть расслабившись после девчачьего трёпа: о платьях, о дипломах, до которых ещё далеко, и о том, как приятно осознавать — впереди ещё немного беззаботной юности.

Ждём окончания пар, чтобы поехать в молл.

Телефон вибрирует. Я смотрю на экран. СМС.

[Номер не сохранён]

«У тебя красивые руки. Интересно, как они будут смотреться, если я их сломаю и выдерну из твоей тушки?»

Полина ещё что-то бормочет рядом — про платья или обувь, — но её голос тонет, уходит в фон.

Экран гаснет. Вибрация повторяется. Следующее сообщение:

«Ты думаешь, если рядом с тобой кто-то сильнее, тебя это спасёт? Я вытащу из тебя все кишки, а он и глазом не моргнёт. Я ближе, чем ты думаешь.»

Что-то ледяное скользит вдоль позвоночника. И хотя за где-то вдали коридора слышны голоса, кто-то смеётся — мне кажется, что всё вокруг стихло. Слишком резко. Слишком неестественно.

Телефон снова дрожит в руке. Новый номер. Новое сообщение — короткое:

«Знаешь, как хрустят пальцы, когда их ломаешь по одному? Я покажу. На твоих. Не прячься за спиной зэка. Он не успеет.»

Все три сообщения — с разных номеров. Логично было бы позвонить. Полиции, отцу, кому угодно. Но я не двигаюсь. Я просто не хочу. Не могу.

Пальцы дрожат, скользят по экрану. Воздух вокруг стал тяжелым, будто его прокачали через бетон. Я не шевелюсь. Одна секунда — и всё внутри сжимается, как пружина. Готовая сорваться.

Полина оборачивается, замечает мою неподвижность.

— Ди?.. Что там? Ты побледнела.

Но я не отвечаю. Не сразу. Просто продолжаю смотреть в тусклый экран, как будто оттуда уже кто-то дышит мне в лицо. Холодно. Прицельно.

Я поворачиваю дисплей к ней. Молча.

Она читает. И в ней что-то сразу меняется — глаза расширяются, жвачка застревает за щекой.

— Я... я не понимаю, — шепчу, — что они хотят от меня...

Она молчит несколько секунд, потом медленно выдыхает:

— Это уже... не просто шутки, Ди. Это жёстко. Это реально стрёмно.

Она отрывает взгляд от экрана, смотрит на меня в упор:

— Ты говорила Никите?

Я качаю головой. Медленно. Она сразу сжимает губы.

— Ди, — голос у неё становится тише, но твёрже. — Если кто-то пишет тебе такое и при этом знает, что ты не одна, что рядом охрана — значит, он либо рядом, либо уверен, что ему за это ничего не будет. Я не знаю, чего они хотят. Но мне страшно просто читать это... А ты живёшь с этим.

Она сжимает моё запястье, бережно, но настойчиво:

— Хочешь — скажу за тебя. Хочешь — ты сама. Но Ник должен знать. Пока ещё не поздно. Потому что градус растёт. Что они писали раньше?

— Просто глупости, — выдыхаю. — Типа «мы тебя найдём» и «пожалеешь». А теперь... теперь пошли кишки и оторванные руки.

Пауза. Смотрю в окно.

— Иногда мне кажется, что лучше уехать. Папа уже говорил об этом. Очень серьёзно.

Полина перечитывает сообщение и резко сжимает челюсть. На лице — отвращение и злость. Она вырывает у меня телефон, будто ей противно просто держать его в руках. Несколько секунд смотрит на экран, потом гасит его и молча возвращает мне.

— Сестрёнка... — голос глухой, севший от тревоги. — Может, твой папа и прав. Может, уехать — действительно вариант. Это точно убережет тебя от опасности.

Она кладёт ладонь мне на колено. Слегка сжимает. Взгляд — крепкий, тёплый.

— Не как «сбежать». А как спастись. Это не слабость, если ты выбираешь жить спокойно. Без этих... грёбаных сообщений. Без страха, без постоянной оглядки. Это... нормально. Быть человеком, а не мишенью.

Она смотрит прямо, чуть склонив голову, по-взрослому серьёзно:

— Я буду скучать. Но если хоть кто-то рискнёт осудить — я первой врежу.

Улыбка выходит рваной, сдержанной.

— А ты просто... подумай. Только не вини себя, ладно?

— Угу... — тихо выдыхаю. И до конца перемены больше не говорю. Просто проваливаюсь в свои мысли, как в вату.

Следующая пара — физра. Еще один мой личный кошмар.

POV Никита

Пришлось натянуть не только обычную форму, но и спортивную. Унижение полное — футболка с логотипом универа, штаны, всё как у школьника. И всё ради «слияния с массами». Пока жду, когда девчонки наконец переоденутся, стою у стены. После урока хочу поговорит с физруком, вдруг он что-то знает.

В спортзале стоит гул, мяч стучит по паркету, кто-то орёт так, будто решается судьба мира. Пара местных дохляков косятся в мою сторону, перешёптываются. Потом медленно подходят ближе, изображая, что просто случайно шли мимо.

— Ты кто вообще? Препод?

— Или из охраны, которой университетская форма в кайф?

Я не отвечаю. Смотрю на него, медленно. Первый уже бледнеет. Второй пытается сдаваться в шутку:

— Мы ж просто спросили.

— А я просто смотрю, — говорю спокойно. — Пока никто не мешает.

Они отходят. Сразу. Не дураки, видимо.

Жду дальше.

Дина выходит из раздевалки. Волосы собраны в высокий хвост, на ней чёрная спортивная форма с эмблемой универа на груди, сидит так, будто её шили специально под неё. В зале гул слегка стихает, потому что половина пацанов уже пялится в её сторону. Особенно один из шайки Кирилла — мяч у него вываливается из рук, рот приоткрыт, глаза чуть ли не в полтинник.

Я ничего не делаю. Просто перемещаюсь чуть ближе, так, чтобы между ними и ней оказался я. Тот сразу резко вспоминает, что у него, оказывается, растяжка, и ретируется к стенке, втирая плечо другу.

Я наблюдаю. Не мешаю.

Но если кто-то ещё хотя бы вдохнёт в её сторону — я этот вдох обратно из него выдохну.

Не успел подумать, что от меня, может, наконец, отстали, как нет — чудики снова тут как тут. Те же два. Один с мячом, который он вертит в руках, второй лыбится до ушей, словно им только что пообещали бесплатный доступ в порнохаб.

— Эй, мужик, ты вроде крепкий. Пошли в баскет, нам одного не хватает, а ты как раз.

Молчу. Смотрю на мяч, потом на руки. Они у него трясутся слегка. Хороший знак.

— Да чё ты как терминатор. Мы же по-дружески.

— Уверены, что хотите играть со мной? — Ни на кого не давлю, но парень сглатывает.

— Ну... да, просто разминка, — мямлит.

Подхожу к ним. Беру мяч прямо из рук у того, что лыбился. Не грубо — аккуратно, но с таким видом, что он уже пожалел, что вообще сюда подошёл. Пальцы его машинально разжимаются, как будто мяч сам выскользнул.

— Тогда играем. Только без нытья.

Пацаны переглядываются, один глотает воздух, второй делает вид, что ему срочно надо потянуть голеностоп.

Я выхожу на площадку. Чувствую, как спина буквально чует взгляд Дины. Она стоит там, притворяется, что ей плевать. Руки скрестила, губы поджала. Но я знаю этих девчонок. Они никогда не смотрят просто так. Или Полина её притащила, чтоб глянуть на шоу, или опять злится, что я «лезу куда не нужно».

С мячом в руках у меня ощущение контроля. Всё вокруг становится тише, будто выключили шум. Им бы действительно стоило выбрать кого-то помягче. Но теперь уже поздно.

В зал заходит физрук. На нём синяя олимпийка, лёгкая щетина на усталом лице, в глазах — тёмные прожжённые тени. Выглядит сначала как человек, который только что выбрался из подвала: волосы взъерошены, плечи чуть сутулые. Но в нём есть что-то, что сразу цепляет взгляд и не даёт просто отмахнуться.

В пафосной системе частного лицея он казался бы чужаком — если бы не его стаж и прошлое. В нём чувствуется бывший чемпион: человек, который знал вкус победы и цену поражений, который падал и поднимался снова.

Голос у него сиплый, с хрипотцой, как у того, кто когда-то гнал себя ради медалей, а потом, когда спорт его пережевал и выплюнул, начал курить как паровоз. Но парни его слушают. Даже те, кто обычно хихикает за спиной. Потому что за этим усталым видом скрывается настоящий мужик. Хотя лично мне он почему-то не нравится — и сам не знаю, почему.

Он давно забил на собственный внешний вид, но форму всё ещё держит. Не орёт, не лезет вперёд, но стоит ему взглянуть — и самый смелый замолкает. Он не сюсюкает и не подлизывается, даже перед теми учениками, у кого фамилии звучат как названия банков.

Он держится здесь только по одной причине: он когда-то был лучшим. И, возможно, кое-кого всё ещё мог бы обыграть. Даже без особого напряга.

Физрук делит нас на команды, будто мы на спартакиаде. Медленно бродит по залу с мячом подмышкой. Девчонки пока топчутся у стенки, переглядываются, кто-то проверяет маникюр, кто-то поправляет прическу.

— Сейчас, значит, играем на разогрев, потом — готовимся к нормативам, — тянет он сипло, с привычной интонацией человека, который это говорит уже лет двадцать. — Движение — это жизнь, ребятки. И кому там жизнь не улыбается — бегите быстрее. Может, догоните.

Мяч он всё ещё не бросает. Просто носит туда-сюда, как любимую игрушку, а сам будто в голове раздаёт медали и вычитает из дневников «освобождения». Парни замирают, девчонки скучают, и только Дмитрий Валерьевич кажется искренне увлечён этим цирком.

Полина в это время шепчет что-то Дине, распахнув глаза. Та только хмыкает судя по всему.

POV Дина

— О боже, он реально идёт играть? — Полина чуть ли не вешается на меня. — Если он кому-то бросит мяч в грудь — тот сдохнет.

Я раздраженно дергаю уголком губ, но сама с интересом наблюдаю. Всё же хочется посмотреть, как этот медведь справится со сбродом юных львят.

Спортивная форма, как и обычная ему тоже к лицу — тёмная, без лишнего. Выглядит почти как свой. Но руки открыты до локтей выдают засланного казачка - тату бесстыдно выглядывают. Отмечаю что он все-таки капец какой здоровый. Мышцы как будто из бетона, походка уверенная.

Кроссовки — чёрные, простые. Никаких кричащих брендов. Просто чтобы удобно было разнести кого-нибудь в прыжке.

Он становится в команду, медленно перекатывает мяч в ладонях. Спокойный, но в позе — угроза.

Полина толкает меня локтем:

— Не смотри так. У тебя лицо, будто он сейчас кому-то врежет, а ты только «за».

Она косится на меня с прищуром.

— Ты за, Дин?

Я ничего не отвечаю. Просто продолжаю смотреть, как он подаёт мяч — с такой лёгкостью, будто тот весит не больше яблока.

У Поли же рот не затыкается. Она шепчет мне прямо в ухо, щекоча губами кожу:

— Господи, ты это видишь?.. Он же не играет — он охотится.

— Ща кого-то просто в пол вдавит.

— Ты посмотри на эти руки... Словно не мяч держит, а чью-то шею.

— Вот сейчас... да, вот сейчас — было сексуально. Даже не спрашивай, почему.

— Если он кого-нибудь случайно стукнет — придётся вызывать не медсестру, а батюшку.

— Я клянусь, его мяч слушается лучше, чем я — мозг.

— Дина, не пялься так. Хотя... пялься. Я тоже не могу не смотреть.

— Это не игра. Это демонстрация силы. Примитивной. Первобытной. До мурашек.

— Поль, — я наконец-то отрываю от него взгляд, — это просто баскетбол. В универе. Это же не какой-то турнир. — Слегка сглатываю. — Ничего особенного. Успокойся уже.

Опускаю взгляд в пол и больше не смотрю в сторону баскетбольного замеса.

Чувствую, как Кирилл недовольно наблюдает за моим взглядом. Его глаза будто сверлят висок, но я не поворачиваюсь. Дмитрий Валерьевич, наконец, начинает приём нормативов у девчонок. Переключаюсь. Сосредотачиваюсь на этом. На дыхании, счёте, движении. На всём, кроме взгляда за спиной.

Полина криво ухмыляется, но не комментирует. Только хмыкает в сторону Кирила, который сидит как натянутая струна.

Дмитрий Валерьевич подзывает по фамилиям:

— Бондаренко, Орлова, Рязанцева... Дина, готовься.

Я встаю, прохожу разминку — собранная до кончиков пальцев. Подтягиваю волосы, встаю к линии старта чтобы сдать бег. Позади всё ещё грохочет баскетбольный матч, мяч глухо ударяется об пол, но для меня — только тишина и секундомер.

— Готова? — спрашивает преподаватель.

Я киваю. Вдох. Выдох. И бегу.

После — гимнастика. Стойка «ласточка». Всё тело натянуто, как струна. Мысленно считаю до пяти, балансируя на одном месте.

POV Никита

В перерыве, наслаждаясь прохладной бутылочкой воды, мой взгляд уже привычно примагнитился к Дине.

Натянутая, как струна в позе ласточки, она стояла рядом с преподом, лицо — невозмутимое.

Но я всё видел.

Видел, как физрук подошёл слишком близко. Как якобы поправил выше ее ногу одной рукой, другой придержал за талию — но его касание задержалось на мгновение дольше, чем нужно. Как его рука скользнула по внутренней стороне её бедра, а затем почти задела ягодицы.

Вторая рука с талии медленно, едва касаясь, прошлась к спине и скользнула к животу.

Как взгляд у него направился не туда, куда следует. Как она замерла. Не подала виду — но тут же дёрнулась и отпрянула.

— Аккуратнее, Рязанцева, — натянуто-равнодушно бросил он и сразу схватил планшет со скамьи, видимо, чтобы «зафиксировать» результат зачёта.

Сжимаю челюсть. Вены на руке чуть темнеют. Ноги стоят неподвижно, но каждый мускул внутри уже собран в жгут.

Я не подхожу. Не имею права устроить разборку с преподавателем при всех. Но я вижу. Всё вижу.

Вижу, как она молча отходит после сданного упражнения и даже не смотрит в его сторону.

Она не скажет об этом никому. Молча проглотит. Как проглатывают почти все, кто в таких ситуациях однажды оказывался. И как она делает это с угрозами, что сыплются со всех сторон.

И я тоже не скажу. Пока что.

Но запомню — и внесу в свой блокнот со списком подозреваемых его имя, жест, взгляд. Каждая долбаная деталь будет записана. И её отказ этому подонку — как мотив для угроз.

Когда звонок разносится по залу, все начинают расходиться: кто в раздевалку, кто к выходу, кто трёт ушибленные локти и потягивается с ленивым жалобным стоном.

Я молча отхожу к краю спортзала, беру телефон с лавки, не спеша его проверяю. Но сознание — не в телефоне.

— Рязанцева, задержись, — говорит Дмитрий Валерьевич, подзывая ее к себе.

Голос почти ленивый, но слишком вкрадчивый.

— Хочу поговорить по поводу техники... и успеваемости в группе. Идём ко мне в кабинет.

Он улыбается. Улыбкой человека, у которого слишком много власти для обычного преподавателя. Улыбкой того, кто давно привык, что его никто не тронет.

Я выхожу из зала чуть позже, но задерживаюсь у двери его кабинета. Через щель между дверными петлями видно всё. Абсолютно всё.

А эти двое — такие напряжённые, что будь я скалой посреди пустыни — не заметили бы.

Зашли в кабинет, будто палач и жертва. Она встала у его стола, спиной ко мне, вытянувшись как струна. А он замер напротив, всего в паре шагов.

Физрук бросил быстрый взгляд на открытую дверь, словно вор, проверяющий, нет ли свидетелей в коридоре. Убедившись, что они одни, он медленно расплылся в сальной улыбке.

— Дина... — Громин делает шаг ближе, будто между ними недостаточно тесно, — Я заметил, ты сегодня чуть нервничала. Всё в порядке? Проблемы дома, может? Или с... этим твоим, как его... сопровождающим?

Он специально не называет имени.
Будто я — вещь. Тень. Видел я такие улыбки. Такие разговоры. И знаю, чем они могут закончиться. Я тихо достаю телефон, навожу на сцену и включаю сьемку.

Она не отвечает, только взгляд отводит, чуть подавшись назад, не теряя стойки.

— Я просто хочу, чтобы тебе было комфортно. — Его голос становится ниже, почти ласковым. — Я, знаешь ли, понимающий преподаватель. Твой друг, помнишь?

Он позволяет себе подойти ближе. Его руки ложатся ей на плечи — будто по-отцовски, но в этом прикосновении сквозит что-то чужое, липкое.

Её тонкий силуэт едва заметно прогибается, словно под тяжестью невидимой ноши.

— Дмитрий Валерьевич, — она отступает на шаг, голос её дрожит. — Мы уже говорили об этом... Я не хочу ничего... с вами.

— Эй, не заводись, — он разводит руками в притворном жесте обороны, словно обижен её словами. — Никто тебя ни к чему не склоняет. Я просто интересуюсь... по-человечески.

Он всё ещё улыбается. Но глаза — скользкие. Рот чуть перекошен, как будто ему хочется сказать больше, но он держит себя. Ненадолго.

— Ты же умная девочка, Дина. И такая красивая. Тебе не обязательно быть такой колючей. Ты ведь можешь быть ласковой, нежной, если захочешь.

Он облизывать пересохшие губы, наклоняет голову, снова делает крошечный шаг вперёд, будто проверяет границы.

— Дима, нет!

Дима? Интересно, кто называет преподавателя просто по имени?

Его рожа тут же перекашивается, но он берет себя в руки.

— Дина, — говорит он чуть тише, будто доверительно. — Я не хотел тебя смущать. Просто... ты можешь доверять мне. Как тогда, помнишь?

И вдруг, пока она напряжённо сжимает плечи, он будто невзначай тянется рукой — сначала к ее руке, потом выше, к плечу, скользит к тонкой шее. Пальцы ложатся мягко, почти деликатно. И слишком уверенно для того, кто не имеет на это ни малейшего права.

Дина молчит.

— Я не хочу.

Он не убирает руку сразу. Ладонь задерживается, пальцы едва ощутимо скользят вниз, к ключице, будто осторожно прощупывают границу дозволенного. Он облизывает губы, его взгляд скользит по её телу голодными, настороженными глазами.

А потом резко отдёргивает руку, едва коснувшись края её груди — будто обжёгся, но пытается сделать вид, что ничего не случилось.

Будто она всё придумала.

— До завтра, Рязанцева, — бросает он через плечо, отступая и тут же отворачиваясь. Он резко старается опуститься в кресло, но я успеваю заметить предательский стояк в его спортивных штанах. Липкая мерзость пробирает меня до самых костей. Я многое в жизни видал и сам немало дерьма творил, но от этой картины хотелось отмыться в кипятке.

Дина выходит из кабинета едва Громов плюхается в кресло. Она идёт быстро, будто в спину её кто-то толкает. Поднимается по лестнице на самый верхний этаж и, наконец, останавливается. Усаживается прямо на ступеньки пожарной лестницы, что ведёт на крышу. Спина у неё прижимается к холодной стене, будто та может её удержать.