Плохое влияние

Я аккуратно последовал за ней. Её взгляд — опущен в пол, расфокусирован. Будто боится вдохнуть слишком глубоко — и расплакаться.

Форма на ней, как всегда, аккуратная, но сейчас она в ней будто хрупкая кукла в коробке. Такая, какой её никто не должен видеть.

Я подхожу медленно. Без звука, без резких движений. Не касаюсь, не говорю. Просто встаю рядом. Опираюсь плечом о стену, в полшага от лестницы. Жду, пока она сама не поднимет голову.

— Мне нужно переодеться после физкультуры, — вдруг тихо говорит, всё ещё не поднимая глаз.

— Я знаю. Снова оставить тебя одну?

Она поджимает губы.

— Ты всё видел, да?

— Да.

Едва кивает и снова молчит. Я отвожу взгляд. Делаю шаг назад — даю ей пространство. Опираюсь спиной о стену и задумчиво рассматриваю облупленные узоры на потолке.

— Проведи меня в раздевалку. И... не отходи, пожалуйста..., — тихо так бурчит.

— Идём.

POV Дина

Я задерживаюсь в раздевалке. И пока Никита караулит у входа, наконец-то позволяю себе немного выдохнуть. Усаживаюсь на скамейку, опуская голову, давая себе хоть минутку передышки.

Но сто́ит закрыть глаза — в голове всплывает та сцена. Та самая, несколько месяцев назад, когда Дмитрий Валерьевич зажал меня в том же кабинете.

Чётко помню, как мы тогда «подружились».

Дома было неспокойно. Постоянные скандалы между мамой и папой вспыхивали внезапно, словно искра в сухой траве. И причину этих ссор я так и не смогла понять.

Полина с Костей уехали в Италию, а я осталась одна. Пустота вокруг — и внутри.

После занятий он задержал меня в спортзале. Дмитрий Валерьевич Громов. Спросил, почему я такая грустная.

И тогда он ещё не был таким мерзким, как сейчас. Просто... взрослый, внимательный. Будто увидел, как сильно мне не хватает опоры.

Он налил немного виски — сказал, что не осуждает. Рассказал про свою семью: про отца с любовницей, про мать, которая спала с крестным. Про спорт, в который он ушёл с головой, чтобы доказать, что он не пустое место.

Эти откровения, лёгкий алкоголь и его низкий, чуть хриплый голос — всё это тогда подействовало. Я почувствовала, что не одна. Что даже взрослые, сильные люди — тоже когда-то были просто детьми с разбитыми сердцами. И что мы с ним в чём-то похожи.

Наверное, преподаватель, который пьёт с ученицей в универе — это тревожный звоночек. Но тогда я не увидела в этом угрозы. Он не тронул меня. Даже когда я чуть опьянела — просто отпустил. Спокойно. Почти по‑отцовски.

Когда дома был хаос, а друзья были далеко, я нашла себе взрослого, которому можно довериться. Наставника. Почти как отца, которого мне всё время было мало.

Теперь немного стыдно. Стыдно, что бегала к нему, будто к спасению. Но тогда он был тем, кто не оттолкнул и поддержал. А я тщательно это прятала. От всех.

В один из таких дней мы заговорились с Димой до самого вечера. Снова пили — совсем чуть-чуть. Этот наш маленький секрет начинал мне даже нравиться. Он давно уже позволил звать его просто по имени, как старого друга.

Друга...

Этот «друг» в какой-то момент перегрелся. Мы говорили о Кирилле — и, видимо, что-то в его голове щёлкнуло. Он внезапно потянулся ко мне с поцелуем. Слишком резко.

Руки распустил, дыхание участилось, а голос стал липким, будто мёд, который уже начал бродить:

— Он тебе не нужен...Он просто малолетка. Обижает тебя постоянно. Я ведь старше. Я лучше. Я сделаю всё для тебя... как ты хочешь...хорошая моя..

Я тогда просто ошалела. Не сразу поняла, что происходит — будто кадры перескакивали. Его рот был где-то у моего уха, руки уже под юбкой, и тело будто оцепенело.

Я пыталась вырваться, сказала: «Нет». Но в голове уже звенело другое: ты же сама пришла, сама осталась, сама пила, сама заговорила о сексе с Кириллом.

Будто я САМА всё подписала.

А я хотела просто совета. Просто, чтобы кто-то взрослый сказал, что делать, когда ты не справляешься с чувствами. Когда дома ад, и никто не поддержит. А тут...

...А тут — вместо поддержки я получила чью-то грязную похоть.

Он шептал: «Ты мне нравишься. Ты уже взрослая, и такая сладкая. Ты же сама все понимаешь...» — и эти слова были как яд.

Я сказала «нет» ещё раз — громче. Попыталась оттолкнуть. Он застыл, будто что-то просчитал, и резко отстранился. Начал бубнить: «Прости. Я не хотел. Я просто... запутался. Ты не такая, ты просто... особенная.»

А потом включил основной свет и сел обратно за стол, будто ничего не было. Я стояла с трясущимися руками, не зная — уйти или закричать. Но не закричала. Просто молча взяла сумку и вышла.

Дома я два часа стояла под душем. Горячим. До красноты. Не потому что он что-то сделал. А потому что было слишком мерзко. Потому что мне стало грязно от самой себя.

Потому что я все ещё думала — может, это я подала сигнал?

А потом... я сделала вид, что ничего не произошло. Стирала из памяти, оправдывала, забывала.

Но каждый раз, когда он подходил ко мне на паре — всё внутри снова сжималось.

И я всё чаще думала: если бы я тогда сказала декану — кто бы поверил?

Кто бы поверил, что между «разлить виски» и «залезть под юбку» не было моего согласия?

И он всегда рядом. Понемногу подбирается. Я думала что все позади, но после...

Про тот вечер я все рассказала друзьям. Не сразу — как только смогла отдышаться. Позвонила Полине и Косте в тот же день, ближе к ночи. Мы как раз собирались созвониться, я долго колебалась, но всё-таки заговорила. Без подробностей, но достаточно, чтобы они поняли, что случилось. Что это был перебор. Что я испугалась. Они ведь мои друзья...и да, они не стали давить. Просто слушали. Потом Костя сказал, что гордится мной — за то, что не промолчала. И всё. Мы перевели тему по моей просьбе. Я выдохнула. Надеялась, что этим всё и закончится.

Но через какое-то время после инцидента начали приходить сообщения. Сперва странные. Без подписи. Просто слова.

«Всё только начинается.»

«Ты будешь жалеть.»

«Я все равно рядом.»

И об этом я решила молчать. Совсем.

Про них я не говорила никому. Ни Полине, ни Косте. Не потому что не могла. А потому что не хотела.

Не хотела возвращаться туда.

Не хотела, чтобы всё всплыло: и кабинет, и алкоголь, и его рука под моей юбкой. Это такой позор.

Потому что кто-нибудь обязательно скажет: «А зачем ты пошла?» И ведь пила с ним сама. И рассказывала ему про свои отношения и секс. Хорошая девочка так не делает, правда?

Хорошая девочка не пьёт в универе с преподавателем, не говорит ему «Дима», не ищет поддержки у взрослого мужика в синей олимпийке.

Так что я молчала. Молча боялась. Молча смотрела на экран и ждала, когда он опять напишет.

Да и кто поверит мне, когда у него — уважение, власть, должность. Олимпийские медали в прошлом.

Я резко выдыхаю и поднимаюсь со скамейки. Смотрю в зеркало — бледная, глаза стеклянные.

На скамейке лежит телефон. И он вибрирует.

Очередное СМС.

«Твой телохранитель сильно старается? Посмотрим, как он будет визжать когда я...».

Даже не читаю до конца. Просто гашу экран. И молча заканчиваю переодеваться.

После душа я привожу себя в порядок. Вытираю волосы, наношу крем на шею и лицо, собираю себя по кусочкам, как будто заново. Форма — чистая. Волосы — аккуратно заплетены. На первый взгляд — я снова та самая Дина.
Из приличного дома. Умная, вежливая. Отличница.
Но внутри — всё ещё тлеет мерзость от самой себя.

Собравшись снова сажусь на скамью, разблокирую телефон. Пальцы дрожат, но я заставляю их двигаться.

Пишу одно сообщение — короткое, но правдивое — в общий чат с Полей и Костей:

«Он опять лез...»

Через пару секунд — статус delivered.

Ещё секунда — прочитано.

Три точки. Кто-то печатает.

— Вот козёл, — первым пишет Костя. Ещё что-то набирает.

— Я видела, как он лапал тебя на паре... Неужели снова задерживал? — Полина.

— Бедная... Может, всё-таки написать заявление? — снова Костя.

— Нет. Будет огромный скандал, — отвечаю сразу, почти автоматически.

— Ну ты подумай. Так же не может продолжаться вечно, — Костя.

— Я знаю... — пишу и стираю. Потом снова: — Я подумаю. Обещаю.

Смотрю на экран. Точки исчезают.

А внутри — всё дрожит. Хочется снова в душ.

Никита ждёт меня, как всегда, у стеночки, скрестив руки на груди.

На лице — ни намёка на то, что что-то не так. Как будто ничего не случилось. Как будто он просто дежурит тут, не теряя времени.

Я останавливаюсь в полуметре от него. Смотрю не на него — на пол, на потолок, на воздух. Куда угодно, только не в глаза.

— Не хочу домой, — говорю тихо. Сдержанно. Почти беззвучно.

Он молчит пару секунд. Просто кивает, отрывается от стены и направляется к выходу.

— Тогда не поедем, — спокойно. Без уточнений, без удивления. Он будто заранее знал.

Он открывает мне переднюю дверь машины. Не спрашивает, куда я хочу.

— Садись. Я знаю одно место. Там тихо. И никто не тронет. Подышишь воздухом.

Я сажусь. Захлопываю дверь. Щелчок ремня безопасности. Никита садится за руль, заводит двигатель. Машина мягко откатывается от бордюра.

— Если хочешь молчать — молчи, — бросает он, не поворачивая головы. — Я не собираюсь вытаскивать слова щипцами.

Секунда — пауза.

Потом чуть тише:

— Но если захочешь что-то рассказать — я рядом. Я помогу наказать всех ублюдков. Поверь мне. Я на твоей стороне, просто откройся.

Дальше — только ровный гул мотора.

Кабинет физрука остаётся где-то позади, в пыльной ленте заднего стекла.

Я молчу. Смотрю в окно. И ни за что не признаюсь, что этот тип ко мне лезет. Скорее всего, он и шлёт эти письма. Хотя... кажется, у него кишка тонка для таких выходок. Но кто тогда?..

POV Никита

Я вёл машину плавно, как будто времени у нас было больше, чем нужно. Рядом — тишина. Только её дыхание, чуть неровное, и взгляд, уткнувшийся в стекло, будто на внешнем мире сейчас легче сфокусироваться, чем на внутреннем. Я краем глаза замечаю, как она глубже вжимается в кресло. Как будто хочет уменьшиться, раствориться. И понимаю: её мысли — не про домашку, не про лекцию. Они где-то далеко, и вряд ли светлые. Но я не лезу и не расспрашиваю ни о чем. Сейчас не время. Там более мне уже все и так понятно.

— Здесь нормально будет? — спрашиваю, когда машина сворачивает на старую заброшенную спортплощадку. Тут давно уже закрыто на реконструкцию. Место тихое. Сторонних нет.

— Или хочешь куда-то ещё?

— Нормально, — отвечает уверенно.

глушу мотор. Мы выходим. Я первым пробираюсь сквозь дыру в сетке, придерживаю проволоку, пока она не проходит следом. Она идёт немного впереди, выбирает лавку ближе к краю площадки. Садится. Я сажусь рядом, но оставляю расстояние — чтобы не вторгаться в её пространство.

Вечер тихо оседает на верхушки деревьев. Листва шелестит, пахнет свежестью. Мы сидим, не говоря ни слова. Она вытянула ноги, смотрит в одну точку перед собой. Я достаю сигарету, прикуриваю. Дым лениво поднимается вверх. Молчание не тянет. Оно просто есть. Если захочет — скажет, что её тревожит.

— Я хочу познакомиться с твоими друзьями, — вдруг говорит она. Голос тихий, но в нём слышна решимость человека, который долго думал — и решился.

Я поворачиваю голову, чуть приподнимаю бровь. Не ожидал. Но вижу — она не шутит.

— С моими друзьями? — уточняю, будто проверяю, правильно ли понял.

Выдыхаю дым в сторону.

— Хорошо. Познакомлю. Только учти — компания у меня не для твоей коллекции приличных знакомств. И зачем тебе это?

Она пожимает плечами. Я щурюсь, усмехаюсь едва заметно.

— Проверить хочешь, байкер ли я по-настоящему, а не просто охранник в косухе?

Наклоняюсь чуть ближе. В голосе всё та же ленивая провокация.

— Или интересно, с кем я сплю по пятницам?

Она краснеет. Не драматично, потому что улыбается. Слегка отводит взгляд. А я позволяю себе чуть более широкую улыбку.

— Вот так и знал, — качаю головой. — Мисс Безупречность. Представила себе, да?

Говорю мягко, почти шутя.

— Осторожней, Рязянцева. А то моя компания на тебя плохо повлияет.

Она бросает взгляд на сигарету у меня в руках и слегка приподнимает брови.

— Думаешь, я такая чистюля?

Я медленно перевожу взгляд на неё, потом снова на сигарету. Поворачиваюсь корпусом, облокачиваюсь рукой о спинку лавки, чуть наклоняюсь ближе.

— А ты разве не такая?

Достаю из пачки ещё одну и протягиваю ей.

— Давай, удиви меня.

Она берёт её пальцами, чуть колеблясь. В её взгляде мелькает вопрос: «А что дальше?» Я чиркаю зажигалкой и подношу огонёк к кончику. Она не отводит от меня глаз, но я замечаю, как дыхание у неё становится чуть более прерывистым.

— Только глубоко не тяни, — говорю тихо.

В этот момент всё будто замирает. Её лицо оказывается близко, почти рядом. Светлые пряди волос обрамляют её лицо, мягко подсвеченные уличными огнями. Они едва касаются моей руки. И это странное, короткое ощущение чего-то слишком личного накрывает меня с головой.

Она затягивается — и тут же резко кашляет, отворачивается, хмурится и сжимает пальцы в кулаки. Я не сдерживаю лёгкой улыбки. Не злой — скорее, почти нежной.

— Почти, — произношу я, забирая у неё сигарету. Медленно делаю затяжку и выдыхаю дым вбок. Потом тушу окурок о мокрый асфальт.

— Но за попытку — респект. Не каждый рискнёт.

Я задерживаю на ней взгляд чуть дольше, чем стоило бы. И замолкаю. Просто не нахожу слов, которые сейчас кажутся правильными.

— Хотя, честно... тебе не идёт. Ты не про это. Ты про ногти в тон тетрадке и про тот взгляд, от которого у меня каждый раз челюсть сводит.

Она улыбается, откидывает волосы. И я знаю — ей приятно, просто не подаёт виду.

— Ты такой дурак, Никита...

— Ага, — усмехаюсь. — И тетрадка, между прочим, с закладками. Разноцветными такими.

Смотрю на неё. На настоящую.

Без этой защиты. Без холода в голосе.

Избалованная девчонка, хоть и всё равно тянется к плохому. Как будто не боится испачкаться.

Отворачиваюсь. Тихо встаю с лавки.

— Поехали. Пока я не сказал лишнего.

— И не надейся, ты не в моем вкусе, —поднимается и идет к машине, — мне нужно переодеться? Куда мы поедем?

Иду следом.

— Вот и отлично, — бросаю ей в спину. — А то я уже начал переживать, что у нас с тобой будет драма на фоне универа и непреодолимого социального расслоения.

Открываю тебе дверь машины, как будто мы не на равных, а она какая-то герцогиня из сериала. Просто нравится дразнить ее.

— Переодеться — желательно. На каблучках и в плиссированной юбке в наш бар не пустят. Там, конечно, правил нет, но дресс-код у ребят не школьный, — Да и мне потом отвечать, если тебя кто-нибудь случайно заденет или испачкает форму.

Закрываю за ней дверь, обхожу капот и сажусь за руль.

— Так что у тебя есть минут сорок. И... давай без духов, они там аллергию вызывают.