12 глава
Данил
Ник сдерживает обещание: после универа мы заваливаемся с ним в клуб, и он находит нам шикарных девочек. Близняшек! Высокие, грудастые, смазливые — мечта, а не девки.
— Удобно, — фыркаю я, когда мы выходим покурить. — Не надо спорить, кому какая. Они ж тупо одинаковые.
— А это обе тебе, — рассеянно говорит Ник, явно думая о чем-то своем.
— Не понял. А ты?
— Да я не в настроении, Милохин, сорян. Забирай обеих, мне говорили, что они как раз в комплекте хороши. Ну как в порнухе, знаешь, когда мужик и две красотки вокруг него трутся.
— Ага, круто, — отзываюсь я через паузу, а сам понимаю: не хочу. Тупо не хочу ни одну, ни вторую, ни обеих сразу. Бля, лучше бы с Ником просто бухнули вдвоем — он чего-то тоже какой-то задумчивый.
— Случилось чё? — спрашиваю я участливо.
— Да так, — он мнется.
— Работа? Фонд этот твой с хитровыебанным названием?
— Фонд по предоставлению ликвидности на децентрализованных биржах, — уже в который раз говорит мне Ник, но я один хер не запомню это. — Не, там все ок, мы сейчас нормальные деньги поднимаем. Дома просто траблы. Забей. Нормально все. А ты?
— А что я? — тут же быкую я. — В смысле?
— Эта девчонка, к который ты… — начинает Ник, но меня уже несет.
— Да нахер она мне не упала, — рявкаю я, все еще приходя в бешенство от того, как малышка сегодня крутила хвостом перед Ником и как презрительно морщила нос, швыряя на пол деньги.
— Правильно, — соглашается Ник. — Всегда можно найти покрасивее и посговорчивее.
И тут звонит мобильный и высвечивается номер детки.
Хрена себе какие люди.
Сначала думаю игнорить, но потом понимаю: мне слишком любопытно, зачем эта недотрога решила мне позвонить. Да еще и практически ночью.
— Иди, — говорю я Нику. — Я сейчас. Разговор важный.
— Ок, — кивает понятливо он и сваливает обратно в клуб, где нас дожидаются близняшки.
Я поднимаю трубку, язвительно говорю что-то, пытаясь отыграться на детке за сегодняшнюю унизительную сцену, но это все моментально заканчивается, как только я слышу, что она плачет. И как только до моего мозга доходит, что она просит о помощи.
Как же хорошо, что я ничего еще не пил сегодня. За секунду врываюсь в клуб, швыряю в Ника карточкой, на его вопросительно поднятую бровь развожу руками и бегу к своей машине.
Гоню так, что страшно смотреть на спидометр. Я готов разнести по кирпичику блядюшник, в который поперлась неугомонная малышка. Глаза заволакивает алой пеленой ярости от одной только мысли, что ее кто-то тронет.
И когда она уже сидит в моей машине — несчастная, зареванная, босая, в отвратительно пошлом платье — меня буквально разрывает от невыносимого облегчения и одновременно от горячего сочувствия. Я не должен жалеть эту дурочку, которая повелась на сладкие сказки. Сама ведь поперлась туда — никто не тянул насильно.
Но я жалею. Хочу, чтобы ее перестало колотить от ужаса и чтобы она снова стала уверенной в себе, стойкой и упрямой девочкой. И вот сейчас нет совершенно никаких мыслей о сексе, хочется просто успокоить Юлю.
Я смотрю на дорогу и думаю, что мне полезно увидеть ее вот такой — совершенно не секси. И что, кажется, моя невыносимая тяга к ней наконец утихает.
Но когда беру ее на руки, чтобы донести до частной клиники, вдыхаю ее запах и понимаю: нихера. Она на меня действует даже в таком состоянии. Очень странное желание, когда одновременно хочется и выебать до жарких стонов, и утешающе обнять, сцеловать слезы с мокрых щек и ресниц.
И даже мысли нет о том, чтобы отвезти малышку домой к ее родителям. Нет. Попалась, малыш. Теперь моя.
Устраиваю ее в отеле, заказываю еды и с удовольствием смотрю, как она ест. Я еще утром заметил, что мне нравится за ней наблюдать во время еды. Юля ест аккуратно, пользуясь ножом и вилкой с виртуозностью аристократки, но выглядит это офигеть как чувственно. Она так искренне наслаждается каждым кусочком вкусной еды, так заманчиво слизывает капли соуса с губ, что меня вштыривает с этого покруче, чем с порнухи.
А потом, когда она сытая, успокоившаяся и расслабленная, я снова на нее давлю, предлагая сделку. У меня хорошее психологическое чутье на нужный момент, отец называет это деловой интуицией.
И малышка говорит мне «да».
Наконец-то! Наконец-то, блядь.
Я бы трахнул ее прямо сейчас, завалив на огромную кровать посреди номера, но понимаю: с ней так нельзя. Я ведь ей тоже нравлюсь, иначе она бы не залипала на мне своими зелеными глазищами, иначе бы не плавилась податливо под моими руками, когда я ее целовал.
И тут появляются заказанные мною шмотки. Я убеждаю Юлю дать мне посмотреть на процесс примерки и не прогадываю. Потому что переношусь экспрессом в рай!
Малышка красивая. Юля безумно красивая — у нее такая ладная, словно под меня вылепленная фигура, что я готов ее сожрать. Длинные стройные ноги, плоский аккуратный животик и охрененная грудь, которую почти не скрывает эта тряпочка. Соски выделяются под тонкой тканью, и я снова думаю о том, какого они цвета. Я бы ставил на розовый. Такой же нежный цвет, как и ее губы, которые малышка уже искусала от смущения.
В какой-то момент она вдруг расслабляется и словно забывает про меня, увлекаясь одеждой: завороженно рассматривает каждую тряпку так, будто это самое прекрасное, что она видела в жизни. Гладит ткань, точно котенка, восхищенно любуется каждой вещью, примеряет, а потом с по-детски приоткрытым ртом смотрит на свое отражение, а ее глаза сияют.
Кажется, я начинаю понимать мужиков, которые покупают своим бабам кучу всякой дорогой херни просто для того, чтобы их порадовать.
А когда малышка меня целует — сама целует! — я еле держусь, потому что меня раздирает на части диким первобытным желанием. И нужна охеренная выдержка, чтобы отпустить ее, чтобы оставить тут вот такой — нетронутой.
Но мысли о том, чтобы остаться с ней, нет. Во-первых, тогда я точно ее трахну, а во-вторых, спать я и правда предпочитаю дома. Это моя крепость, моя территория — то место, где все устроено под меня, и куда я совершенно точно не планирую пускать посторонних. Даже если у них такая красивая жопка, как у малышки Юли.
Еле выдерживаю ночь, подскакиваю раньше звонка будильника и несусь к отелю. Заезжаю на парковку и пишу Юле только одно слово: «выходи».
А сам чувствую, как внутри все распирает от сладкого предвкушения. Все, добегалась. Теперь она будет со мной столько, сколько мне нужно, и я наконец смогу ей насытиться. Буду брать ее до тех пор, пока не избавлюсь от этой ядовитой зависимости, которая выносит мне мозг.
Юля мне ничего не отвечает.
Жду пять минут, десять, потом иду в отель. Поднимаюсь на лифте, открываю номер своей картой и вижу, что малышка все еще лежит в кровати. Блин, ну хоть не сбежала — уже хорошо. А то от нее всего можно ожидать.
— Малышка? А телефон тебе для красоты или как?
— Он разряжен, — глухо говорит она куда-то в подушку. Голос хриплый и странно-равнодушный.
Я напрягаюсь, быстро подхожу к кровати и как только Юля поворачивает ко мне лицо, сразу понимаю: все, бля. Приплыли. Ее бледная кожа горит нездоровым румянцем, а глаза слезятся и блестят так, как это бывает только у человека с серьезной температурой. Кладу руку ей на лоб и матерюсь. Малышка горячая, и совсем не в том смысле, в котором я думал про сегодняшний день.
— Добегалась босиком по борделям? — злюсь я.
— Да, — вяло говорит она. И эта безэмоциональность меня почему-то пугает:
— Юль, ты как? Что болит? — растерянно спрашиваю у нее.
— Горло, — хрипло говорит она. — Глотать больно.
— А ноги не болят? — вспоминаю ее вчерашние боевые ранения.
— Ноги нет. Голова сильно болит, и еще холодно очень. — Юля плотнее укутывается в одеяло, словно гусеничка.
Это плохо. Она и так горячая как печка, а если знобит, то значит, температура еще будет подниматься.
— Я врача вызову, — говорю я утвердительно, но она мотает головой и морщится. Наверное, больно от резких движений.
— Я не хочу врача. Даня…ты можешь отвезти меня домой? Я домой очень хочу.
Я молчу.
— Пожалуйста…Можно?
— Можно, — грубовато буркаю в ответ. — Одеться сама сможешь?
— Да.
Юля, похожая на сомнамбулу, вяло натягивает на себя штаны и кофту. Обувается, берет блестящую сумочку, с которой она вчера была, непослушными пальцами достает оттуда ключи, телефон, сует это все в карманы и смотрит на меня своими блестящими от температуры глазами.
— Я готова.
— Одежду забыла, — я киваю на пакеты, стоящие по углам номера.
— Не надо, — вяло говорит она. — Я не хочу. Ничего не хочу. Это тоже потом отдам, — и кивает на вещи, которые на ней.
— Херни не неси, — злюсь я, но потом смотрю, как она прикрывает глаза, будто ей больно смотреть на свет, и тоскливо матерюсь.
Ладно. Потом разберемся.
Сейчас надо доставить это температурящее существо по адресу. Надеюсь, там есть кому о ней позаботиться и малышка быстро придет в норму. Потому что у меня на нее планы размером с Эйфелеву башню.
Пока едем, Юля засыпает в машине, но как только торможу возле дома, сразу приоткрывает глаза, хоть и с трудом.
— Спасибо, я пойду.
— Да куда ты, блядь, пойдешь, — мрачно говорю я, глядя на ее измученное, пылающее от жара лицо. — Давай я хоть до квартиры тебя доведу.
Она молча кивает, даже не попытавшись возразить.
В этом доме даже лифта нет, и на пятый этаж надо подниматься пешком. Пытаюсь взять ее на руки, но она неожиданно противится — и приходится просто идти рядом, следя, чтобы не свалилась.
Когда оказываемся перед дверью, Юля вдруг поворачивается ко мне и тихо говорит:
— Даня, а теперь и правда иди. Спасибо, что довез.
— Дома хоть есть кто-то? — грубовато спрашиваю я. Меня почему-то злит, что она не хочет, чтобы я заходил к ней в квартиру.
— Брат. Родители уже на работе скорее всего, они рано уезжают.
— Ладно.
— Я позвоню тебе, когда мне станет лучше.
— Нет, это я позвоню тебе вечером, и только попробуй не взять трубку. Телефон, кстати, поставь на зарядку.
— Хорошо, — кивает Юля и стоит. Не открывает дверь, ждет, пока я уйду.
Я молча разворачиваюсь и ухожу. А пока спускаюсь по грязным обшарпанным ступенькам, думаю, какого хрена я с ней так вожусь. Уже ведь согласилась, уже ведь до всего договорились, так почему я веду себя так, как будто меня интересует что-то еще, помимо ее тела?
День заполнен под завязку. Я не еду на учебу, но дел хватает и без этого. Тренажерка, обед, после обеда встреча с отцом — он еще в мае, когда я вернулся в Россию, выделил мне один из магазинов нашей сети и теперь ждет цифр и отчета по прибыли. Рассказываю, отчитываюсь, но лицо отца как всегда остается непроницаемым. Мог бы порадоваться или хотя бы похвалить. Но это не про него.
— Результат меня устраивает, Данил, — говорит он так холодно, словно разговаривает с одним из своих менеджеров, а не с единственным сыном. — Со следующего года включу тебя в совет директоров.
— Я думал, мое назначение — уже решенный вопрос. Разве не за этим ты меня вытащил в Россию?
— За этим, — спокойно кивает отец. — Но я не был уверен, что ты этого заслуживаешь.
Типичный отец. С самого детства у него все и всегда надо заслужить, никаких профитов по праву рождения, он это не признает.
— Тогда, может, зарплату мне повысишь? — нагло интересуюсь я. — Раз тебя устраивают показатели работы магазина.
— Сколько ты хочешь?
Называю сумму, отец молча кивает, а я про себя чертыхаюсь. Блин, значит, мало попросил, раз он ни секунды не колебался. Значит, несмотря на его равнодушную рожу, моя работа его не просто устраивает, а очень и очень устраивает.
Молча допиваем кофе, я прощаюсь и ухожу. Теплые отношения и семейный очаг — это не про нас. Иногда я вообще не уверен, что мы с отцом имеем право называться семьей.
Я иду к машине и проверяю телефон. Я отправил Юле уже три сообщения, она не ответила ни на одно. Одно радует: они доставлены, значит, телефон у нее заряжен.
В четыре не выдерживаю и набираю ее номер. Я говорил, что позвоню вечером, но, блин. Четыре — это уже почти вечер, я так считаю.
Юля не берет трубку. Звоню еще два раза, а потом повторяю звонок через полчаса. Результат тот же.
Длинно матерюсь, разворачиваюсь и еду в сторону ее дома. Похуй на обещания и договоренности. Я просто проверю, что с ней.
Дверь мне открывают не сразу, сначала я долго жму на облупившуюся кнопку звонка, а потом слышу нервные шаги за дверью.
— Кто? — спрашивает мужской голос. Очень неуверенный и, я бы сказал, напуганный.
— Я к Юле.
Слышу, как открывается замок, дверь распахивается, и на пороге стоит мрачный лохматый парень в растянутой грязной футболке. Видимо, тот самый брат.
— И чё тебе надо?
— Проверить ее самочувствие.
— А что с ней? — удивляется он. Причем довольно искренне. — В комнате вроде у себя сидит.
— Где ее комната?
— Ну вот там вправо. Эй, чел, а ты куда? Она тебя ждет?
Я молча снимаю обувь и иду, не обращая внимания на парня, который не очень понимает, что происходит.
— Вот эта комната?
— Ну да, но блин, слушай…
Я стучусь, но никто не отвечает. Тогда толкаю дверь и сразу вижу разметавшуюся по кровати Юлю. Она выглядит плохо. Гораздо хуже, чем утром. И она никак не реагирует ни на мои слова, ни ни то, что я осторожно трясу ее за плечо, пытаясь разбудить.
— Чего это с ней, — растерянно бормочет ее брат.
— Она болеет, — цежу я сквозь зубы. — Ты, блядь, как мог этого за целый день не заметить? Она хоть вставала? Выходила?
— Да я чё знаю? Слежу за ней что ли? — тут же быкует парень, но достаточно одного взгляда, и он мгновенно теряет всю наглость и заискивающе спрашивает: — Может, эта…градусник надо?
— Тащи. Лекарства тоже тащи.
— Блин, а где они у нас, — озадаченно чешет он в затылке. — На кухне вроде. Надо поискать.
И уходит ленивой походкой нога за ногу.
Мне не нравится брат Юли. Но еще больше не нравится ее состояние, поэтому сейчас не до разборок.
Когда он наконец притаскивает термометр и картонную коробку с ворохом лекарств, мне удается немного привести Юлю в чувство и посадить ее на кровати.
— Воду неси, — рявкаю на него, и он уносится и возвращается с кружкой воды.
Развожу там найденную шипучую таблетку жаропонижающего и пытаюсь напоить Юлю. Получается плохо.
И тут хлопает дверь.
— Я дома, — кричит высокий женский голос.
— Это мама, — поясняет брат, как будто я сам бы этого не понял. И, честно говоря, я рад ее появлению, потому что уверен: она сейчас начнет хлопотать над Юлей, вызовет ей врача, и я смогу ее тут спокойно оставить. Мне уже ясно, что этот еблан, брат малышки, бесполезный как амеба, и на него рассчитывать нельзя. Но родители другое дело. Во всяком случае мне так кажется.
И поэтому я просто охереваю, когда эта мамаша залетает в комнату к Юле и начинает орать. Кричит, какого хрена на кухне не убрано и нет ужина, кричит, что если она шляется по ночам и мужиков домой таскает, вместо того, чтобы делом заниматься, пусть катится сразу на панель.
— Рот закройте, — прерываю я этот поток дерьма. — У вас дочь болеет, у нее высокая температура.
— Шарахаться меньше по ночам надо, — зло говорит ее мамаша. А потом вдруг смотрит на меня цепким оценивающим взглядом и говорит совсем другим голосом: — А вы Юлин парень, да? Из института? Она ничего про вас не рассказывала.
— Допустим. Вы врача вызывать собираетесь?
— Да у нас денег сейчас нет, — вдруг жалобно вздыхает мамаща. — Юля вам, наверное, рассказывала, что у нас в семье тяжелая ситуация. Вот вызовешь ей врача, а потом на что лекарства покупать? Если бы помог кто, другое дело.
И снова на меня смотрит.
Наверное, веди она себя изначально по-другому, я бы и правда оставил денег. Но во всем этом ощущается явственный привкус наебки, а главное: совершенно очевидно, что этой мамаше плевать на Юлю. И, что самое, сука, странное: при этом ей не плевать на этого тупого переростка. Вместо того, чтобы кинуться к больной дочке, она спрашивает у сынули, кушал ли тот. Пиздец какой-то.
И я быстро, очень быстро принимаю решение. Несмотря на то, что оно противоречит всем принципам, которым я следовал раньше.