Солнышко

| к этой части подойдет песня my head is empty - i was only temporary; и pp1 - frakkur. |

Pov: Херейд

Холодный пол.

Холодный пол без отопления.

Он очень хорошо ощущался на моей голой спине.

Голова шла кругом. Я так и не понял, в какой части комнаты нахожусь. Мои руки мертвым, но крепким, замком были сложены ниже груди. Они чувствовали, насколько теплая там кожа, а она, в свою очередь, чувствовала, насколько холодные ладони. Так и с Эдом. Наверное, я был для него слишком теплым и открытым, а он оказался таким холодным. У меня ныло абсолютно все тело. Лучше бы болело, а не ныло. Ноет, это когда ты стучишь рукой по стене, и потом она начинает ныть от боли. Ноет, это когда я уже поругался с Эдом и сейчас чувствую последствия. Ноют зубы. А у меня душа ныла. Я и сам ныл по началу. Всю дорогу я ныл. На улицах никого не было, почему бы и не поныть в голос? Не постонать? Даже качели на этой темной площадке скрипели. И не жутко, а одиноко. Печально. При свете дня, на солнышке, их так сильно любят дети, а в дикую ночь о них напрочь забывают. Да, солнышко?

Но сейчас я не ныл, не плакал. Вроде даже не дышал. Я просто лежал на холодном полу, как мертвец и смотрел на потолок. Только недавно его также изучал Эд. И топтался тут своими ногами, где я лежу чистым телом. Правильно, мне только в ногах у него валяться.

Тишина хлестала по бокам, выжимая последние соки. Я не мог даже угадать, сколько пролежал здесь и в одной позе. Конечности давно затекли, вроде и гнить начинали. Я не чувствовал даже, как воздух пронизывается, или хотя бы пытается, в мои дырявые легкие. Свет был выключен. За это время неизвестная тьма уже давно превратилась в нежное темно-синие дно лужи, в которой я плавал. Холод ложился, как тяжелый камень, на меня. Проглотить ком в горле уже становилось пыткой. Где-то рядом валялся потресканный телефон, мерцающий из последних сил с тем самым сообщением.

"ЛОКИ ПРОПАЛА!"

Только теперь там появилось и:

"Херейд, ответь!"

"Пожалуйста!"

"Я вижу, ты в сети!"

"Нугзар!!!"

На улице проезжали машины по мокрому асфальту. Утро. Все собираются на работу. Когда я сегодня ехал на лифте в доме Эда, заметил в зеркале, как выцвела краска волос. Нужно покраситься. Парикмахерская с восьми. Или девяти.

От одной мысли, что нужно подняться и что-то там делать, уже разрывалось сердце. Хотя его уже значительно так порвали. Мне не хотелось что-то делать теперь вообще. Вся эта жизнь из детдома стала цепляться только за Эда, который теперь мне чужой человек. И всегда им был.

"Я тебя использовал."

" А ты до сих пор не понял?"

Никакой он не daron. Хотя не знаю, может, отцы и правда ведут себя так. Телефон всё ещё медленно продолжал вибрировать от сообщений Натахи, и сам напоминал, что ему вообще-то стоило бы зарядиться.

Я поднял пустой взгляд на потолок, будто я с него свалился. Будто меня сбросили с вышки, я переломал все кости и теперь не могу встать. Мне бы тоже подзарядиться. Я с ужасной тоской вспоминал, как лицемерно улыбался Эд на стриме зрителям, и вспомнил точно такую же улыбку в кофейне и у него дома. Он правда создает атмосферу уюта и доверия, чтобы потом так больно дать нож в спину. Я с тоской вспоминал тот ромашковый чай. Но особым мучением было как раз смотреть на этот подаренный букет ромашек, что сейчас аккуратно стоял на кухне. Это даже и кухней не назовешь, так столик, как у Эда. Я прикусил уста: как же я привязался, как же четко я помню его квартиру. Обняв голые плечи, я перевернулся на бок и поджал ноги к подбородку. Митенки на полу. Щека коснулась холодного пола, но даже он казался теплее сердца Эда. Я глубоко вздохнул, глотая влагу внутри. В горле першило, а время очень долго тянулось. Я стал стискивать себя в объятьях, как можно крепче, жалобно зажмурившись. Подобен выброшенному щенку на морозе. Вот только в отличии от щенка, который свертывается в комочек ради тепла, я свертывался, как кровь, ради иллюзии объятий. До боли стиснув зубы, я вцепился ногтями в плечи. Внутри трещали кости, насколько же крепко я обнял себя. Тоска снова напала всего лишь от мысли, от осознания, что я хочу кого-то обнять, кого-то просто взять за руку, ощутить чужое тепло, чужую, черт бы её, поддержку... Но вот никого рядом нет. Даже никакого котенка или цыпленка. Я тяжко вздохнул перед подъемом. Этот вздох напоминал раскол ледника о толщу воды, ледяной и бескрайней воды, о гладь которой разбился на осколки ледник.

Опершись на кулак, я поднялся. Тело хоть и легкое, но его тянуло вниз. В землю. Я взял телефон, где все ещё горели сообщения от Натахи. И прикусил уста. Отвечать не хотелось совсем, как и что-то делать по этому поводу. Я сжал телефон крепче в кулаке, в полном желании швырнуть его в стену и желательно разбить.

Не справиться мне без Эда.

Без его помощи Локи мы не найдем.

И он тоже без меня далеко не уйдет.

Перед похищением я, наверное, последний с ней так много болтал. Та же история, что и с ИксДанилом.

Я неважно поставил телефон заряжаться, а сам решил подрубить утренний стрим. Хотелось как-то растормошить себя, привести в форму. Нарисовать эту дрожащую улыбку на лице и поверить, что всё хорошо. Часы показывали чуть больше за шесть утра. Как это могло произойти, я сам не понимал. Клайп звонил Данилу без десяти шесть. Хотите сказать, я дошел до дома, провалялся на полу меньше часа? По мне время растянулось аж до четырех часов. Но в любом случае, я решил, для стрима время не лучшее. Подождем.

Я перекрутил вентиль на холодную воду, умывая красное лицо.

"Ты как кленовый листик, когда я говорю об Эде," — всплыли слова Локи.

В отражении лицо не менее красное. Алое солнышко. Солнышко разрыдалось от другого солнышка, которое оказалось гораздо холоднее. Из носа даже ничего не текло, он оказался только заложен. В громкой тишине хорошо слышались удары капель о раковину, мои всхлипы и скрипение вентиля.

Я сел на свой твердый диван, сразу прихватывая пряжу и крючок. Нужно занять руки, нужно отвлечься. Натахе я так и не ответил, слишком тяжело было. Это тете Даше нужно отвечать сразу, а то распереживается, а тут можно и месяцами игнорить. Натаха знает, что со мной всё хорошо.

Из-за родителей у неё проблемы с доверием. И когда в семнадцать лет я рассказывал, что куплю, где буду жить и гулять, когда вырасту, она волновалась. Наташа сравнивала меня, лучшего друга, с капитаном корабля, который впервые вышел в открытое море, полное опасностей. Она говорила, в мире полно жестоких и жутких людей, но я говорил, что со мной всё будет хорошо. В любом случае. Я всегда буду в порядке, я ей обещал. Именно поэтому мне пришлось сочинить историю знакомства с Эдом, чтоб она ему доверяла, как я. Хоть и зря теперь.

Я медленно начинал вязать голову собачки. Сиба-Ину. Марти.

Нужно мириться с Эдом. И не потому что я так хочу, а потому что он мне нужен. Нужен для поиска и спасения Локи. Я не говорю, что собирался продолжать хорошее общение с Эдом. Не хотелось. Не хотелось попадать на этот острый крючок снова и осознавать, что мной просто пользуются на время. Я вязал подарок, чтобы как-то его задобрить, но не ради полноценной дружбы. Хотя я бы всё отдал, лишь бы продолжать с ним хотя бы видеться, не говоря уже о дружбе. Я ловко переплетал персиковые нити в тьме, думая о качествах Эда, и почему меня так тянет к нему. Я вспоминал историю Ярослава про три солнца, и как люди задолбали последнее солнце ради своей выгоды. В какой-то степени я ощущал себя также.

Я фильтровал эти тяжелые думы где-то час, самостоятельно связав уже основу. Я не пользовался схемами или инструкциями. Всю технику вязания я уже отработал в детдоме, также в библиотеке под стрим мастеря уютные изделия. На этом можно легко и много зарабатывать, но я был против. Я в эти вещи вкладывал душу и воспоминание, я рождал жизнь. Это отлично фильтровало мысли и переживания, служило хорошей поддержкой, вроде тактильности. Занимало руки. Они хотели связать что-то, даже если это не мне. В детдоме я в основном вязал для подруг, других детей, например, когда их шопперы с изображением звёздочек или солнышек рвались, для тети Даши... Мне нравилось помогать им. Отдавать вещи просто так. Сам процесс помогал совершить побег от реальности.

Время перекатилось за семь. Глаза ослепились от включения лампочки, и я подумал, пора бы купить нормальную для стрима подсветку. Светодиодную ленту. Я запланировал стрим, вспоминая, какие яркие названия для них придумывал daron. Daron... На языке аж паршиво от этого прозвища стало. Эд. Просто Эд. Никто меня не спасал, я сам навязался.

"Ты сам полез с вопросами!"

Я пихнул в рот ледяное мороженое из мини-холодильника, затем уселся за кресло. Клавиши звонко звучали под пальцами, а холод и яркий вкус малины как-то помогал отвлечься от воспоминаний той ночи. В голову ничего креативного не лезло насчет названия стрима, поэтому я просто написал, во что будем играть. И хоть играть вообще не хотелось. Разве что в кошки-мышки. Как всегда это было. Баба Галя заставляла искать очки, мы с Локи и Наташей убегали. Тетя Даша убегала в детскую, я и Бишка её догоняли с просьбой рассказать что-нибудь ещё из взрослой жизни. Я догонял восемнадцатилетие, которое все бежало от меня. И теперь взрослая жизнь готова поглотить меня, а я всё спасаюсь от нее. И Фенечка везде меня преследует, а я кроюсь от этой фифы. И Эд. Он всё время бегал от меня, а я лип.

Мне так не нравилось, что я углубляюсь все утро в философию, поэтому чуть ли не разом заглотил все мороженое, чтоб отвлечься.

Когда я влетел в черную ночную футболку по ошибке, вместо свитера, когда создал приемлемое освещение, привел лицо в порядок, запустил сервер, начал стрим. Эд был прав. Его подписчики сразу нашли меня, поэтому на твиче у меня подписчиков прибавилось аж в три раза. Чат, конечно, шел меньше, чем у Эда. Если у него он прям летел, то у меня шел. Я старался применить трюк Эда с улыбкой, но она дрожала. Выдавать себя за счастливого, когда внутри всё поникло, оказалось тяжелее обычного. Хотя в детдоме, в самом далеком детстве, была система проверки глаз на утро. Дети очень много плакали, особенно по ночам. И велась специальная система, которая определяла, плакали ли мы. И если да, ты обязывался перед директором Евгением толковать причину, чтобы детдом развивался, и истерики прекращались. Это было жутко. Жутко каждое утро делать вид, что ты рад жизни здесь, и всё хорошо. Особенно маленьким детям. И мне. На стриме я рассказывал, как дела, хвастался митенками и говорил о планах на покрас волос. Они выцвели совсем. Донатеры и чат в основном интересовались про Эда: как мы познакомились, где цветы, почему он меня поцеловал, приду ли я ещё к нему... И это драло сердце. Я просто игнорил эти вопросы, желая полностью забыть настоящую причину. За играми на кристаликсе  время пролетело незаметно, но я ждал одного. Солнышка. Донатера с ником "Солнышко". Я периодически переводил взгляд на страничку донатов, но там им даже и не пахло.

После же стрима мой эгоизм медленно спустился, и я пошел отвечать Наташке. Телефон заряжался прямо возле букета. Я не смог удержаться, запустив в него свой нос. Нежные лепестки, ещё и мокрые, легли на кожу, как бы лаская. Я на секунду утонул в любви, после чего поднялся и открыл мессенджер. Парикмахерская уже давно открылась. Конечно, я хотел прям с утра покраситься, а то вынужден буду ждать после записи. Наташе я сначала написал довольно банальные успокоительные фразы, но потом сообразил, что этого будет мало. Добавил аргументов, вроде "я дружу с детективом" или "я с ней общался". Но потом остановился. Начнутся вопросы. Такая себе поддержка. Тогда я перевел взгляд на ромашки, задав вопрос:"А что бы я хотел, если бы мне написали "Нугзар, твоя звездочка пропала!" ". Я зажмурился, представляя эту ситуацию поточнее, чтобы прочувствовать эмоции Наташи. Но в голову из всех звездочек лез только Бишка, Фенечка и Натаха. И только к одному человеку я стану испытывать реальное беспокойство, подобное Наташиному. Вдохнув холодного воздуха со слабым оттенком запаха ромашек, я открыл глаза. И стер сообщение под корень, написав короткое:

"Я сейчас приду."

— Нугзар! — Натаха увидела меня ещё за километр от детдома. Пришлось перейти на бег. Осадок тоски так и не прошел, говорить будет сложно.

— Привет, — подбежальк колитке я, отдышиваясь. Охранника Умера не было на месте. Так бы погнал меня. Ходят тут ни свет ни заря.

— Херейд, — зажала нос подруга. У нее надрывался голос. Натаха, конечно, сильная, но если бить по больному, она превращается в истеричку и плаксу. Когда ей после химиотерапии поставили диагноз анемии, она только и плакала ночью, что в определенный момент умрет. Вскроется, уничтожит свою гнилую кровь, и только после этого умрет. Жуть.

— Эй, — остановился напротив коротышки я. Между нами были прутья калитки, как тюрьма. Я взялся за одну. Наверное, она холодная, судя по каплям, но митенки не пропускали ни влагу, ни холод. — Я здесь, слышишь? Успокойся.

— Она пропала! — всё же выкрикнула девушка. Я поежился, бросая взгляд на второй этаж детдома. Окна открыты. Детям на рассвете не понравятся такие крики. — Херейд...

Девушка зажала рот ладонью, протягивая мне через прутья тонкую руку. У меня возник полный ступор. В голове всплыл конфликт с Эдом, где я вспоминал свою повышенною нужду в тактильности, стараясь её контролировать. Но передо мной сейчас Наташа. Я тут же протянул и ей руку, сжав в ответ её для поддержки.

— Что тебе известно? — поднял глаза на синевласку я.

— Она написала, что возвращается со смены, — со спазмом в горле хныкала подросток. У меня разрывалось сердце. — И она не дошла. Прошло четыре часа, как она писала в последний раз. Телефон не берет. Взрослые отправились на её поиски, но не нашли. Она пропала, Херейд! Знаешь, люди сейчас бесследно исчезают так часто! И не возвращаются!

Казалось, её панику нельзя было остановить.

— Вы звонили в полицию?

— Конечно!

— Слушай, — опустил голову я, — только не перебивай. Я уверен, что пропажа связана с одним делом.

Я спрятал руки за спину, перекатываясь на пятки конверсов. Серо-голубые глаза подруги засияли любопытством.

— Я дружу с детективом. И по этому делу я знаю много интересного, — боязливо глаголил я, уже представляя, что будут делать с Тоней. — С Локи ничего страшного не сделают. И её обязательно вернут.

— Кто этот детектив? — шмыгнула красным носом Наташа. Я поджал уста, опустив взгляд.

— Это Эд.

После короткой беседы с Наташей я отправился наконец в парикмахерскую. Рассвело уже прилично, хоть из-за туч это не ощущалось. Будет ливень. Я двинул легкую дверь, смело залетая во внутрь. Ничего не изменилось. Вся та же вонь краской, приятное освещение, зеркала и плакаты. А ещё Ярослав, одиноко скучавший на своем кресле. Когда я откашлялся в кулак, он поднял соломенную голову.

— Здравствуй, — отложил телефон тот. Я и шагу не сделал, он уже поднялся. — Чем помочь?

— Хотел бы покраситься, — улыбнулся я.

— А я вижу, — мастер взял мою руку, и, разогнув её, рассмотрел митенки, — ты прислушался к моему совету.

— Конечно, — смутился я от прикосновения, плавясь, как свечка. — Это же Вы собрали образ Эдуарда? В его стиле виден глаз мастера.

— О да, — хихикнул колорист.

По итогу я выбрал стиль окраса балаяж. И, не поверите, такого огненного-солнечного цвета. Оранжевый крайола. У Ярослава, как он сказал, до обеда не будет клиентов. А балаяж занимает чуть ли не три часа, поэтому спешить нам было некуда. В определенный момент, когда аккуратная кисточка нежно возила по моим локонам, но щипала, повисла тишина. Под все те же строчки музыки "Can you set me free?" я впал в глубокую думу, вспоминая всю ту же ссору. Мне до тошноты становилось обидно, что я не упомянул про анализы ИксДанила. Эд же в больницу за ними приходил, и это могло помочь расследованию. Но это именно я упомянул из речи Данила, что он получал справку. При таком аргументе Эд мог меня взять с собой, и мы бы даже не ругались.

— Эй, — обратился ко мне Ярослав. От неожиданности я чуть не подпрыгнул. — Хочешь печеньку? "Три солнышка".

— Нет, спасибо, — отказался я, снова выдавливая эту тонкую дрожащую улыбку. Печенье только на время отвлечет от тоски, как и одно солнышко нужно было на время другому. Да и есть аппетита не было.

— Ты чего такой кислый? — мягко спросил блондин за спиной. — Не разговариваешь, даже отворачиваешься, сам бледный, на руки смотришь, да и грудь впалая, что стряслось? В первый день ты походил на радостное солнышко, а теперь злая тучка. Ожидаются осадки?

Ярослав говорил как родитель. Сердце в груди горько захныкало, до черта захотелось обнять парикмахера. И под "осадки", конечно, имелись в виду слезы. Сначала плачешь, когда тебе топчут сердце, как Эд, потом плачешь, когда оно ноет, и ты остался совсем один. И только потом снова плачешь, от счастья, наверное, когда это сердце склеивают, как Ярослав.

— Я поругался с тем человеком, который мне сейчас может помочь, — глухо ответил я, опустив голову. Волосы под пальцами мастера окрашивались с интересным хлюпаньем. Вонь стояла страшная. — Без понятия, что мне делать. Сижу и думаю, — старался предать ситуации надежду я. Да плевать мне было на пропажу Локи и расследование. Мне жаль было, что мной пользовались. Жаль, что эта дружба оказалось на время. Да даже не дружба. Но от воспоминания про цветы становилось ещё хуже.

"Если бы тебе твой отец подарил букет ромашек, ты бы был счастлив?"

"Я бы обнял и поцеловал его. Если бы он только не боялся тактильности."

— А в чем конкретно дело? — доносился сверху голос. — Ещё не было дела, с которым я не смог помочь.

— Ты когда-нибудь любил? — вздохнул я.

— Конечно, — с каким-то чувством ответил Ярослав. — Я женат.

— Я очень рад за вас, — улыбнулся я, уже желая перейти ко второй части рассказа, но колорист меня опередил.

— Она погибла в аварии, — не улыбался в отражении Ярик. Этот ответ стал подобен резкой отключке кислорода. Я думал, мне послышалось. — Месяц назад. Беременной. Этот брак вышел на время, получается.

По ощущениям все сосуды в один момент выплеснули теплую кровь на внутренние органы, как у той несчастной жены Ярослава. И их ребенка. Само сердце больно сжалось в кокон, отказываясь стучать. Руки перестали ощущаться, как и все время. Стало резко стыдно. У меня даже возник вопрос, почему я до сих пор не целую землю и не верю в Бога, а сижу с кислым лицом, когда моя проблема даже рядом не валялась с трагедией Ярика.

— Мне очень жаль, — промямлил я, пока блондин положил тонкую кисть, взявшись за широкую. — Мои родители тоже погибли в аварии.

Улучшило или усугубило это ситуацию, я не знал, поэтому решил просто ляпнуть, что на душе висело. Даже музыка на фоне притихла, будто слушая наш открытый диалог. Но какой-то посторонний звук мешал ей. Я не мог понять, что это было.

— Знаешь, — с солью в голосе начал тот. Меня укололо чувство вины, что я напомнил такому светлому Ярику такое темное событие, отчего он явно сейчас контролировал свои эмоции. — Эд однажды мне сказал такую фразу. "Пока ты о них помнишь, они живы."

Повисло молчание, после которого я сделал кивок, хоть при покраске это и не желательно. Но я не мог говорить. Спазм лег в недры горла.

— У меня пропала подруга, — всё же откашлялся я. — Ее любит мой знакомый человек, — решил не раскрывать пол Натахи я, — и сейчас жутко мучается. Знаешь, это слезы и истерики, а я не рядом. Я не могу поддержать. И теперь даже помочь из-за ссоры с тем человеком не смогу.

Я все-таки понял, что за странные звуки сопровождали фоновую музыку. Кто-то долбился из коморки Ярослава. Я, конечно, знал, что даже стиральные машинки сами упрыгивают во время стирки, но чтобы она была в той комнате...

— А что там? — кивнул я в сторону запертой двери я, пока мастер намешивал оттенок на тон ниже.

— Собачка, — усмехнулся тот. — Гулял с питомцем Эда, забыл отвести ему. Жду обеденного перерыва, верну.

Я протянул "А-а", после чего Ярослав вернулся к моим волосам.

— Слушай, — предложил он. — Ты же поругался с детективом?

У меня застыла кровь в жилках.

— Допустим, — кивнул я, обижаясь, насколько я предсказуемый.

— Я с ним тоже тесно дружу, — убедительно начал парикмахер. — И знаю много по последнему делу. И ты, наверное, тоже, раз стримил с ним. Вы близкие друзья?

— Да он меня использовал! — не выдержал я, что Ярослав чуть не отскочил. — Мы не были друзьями! И те цветы, и тот поцелуй просто лицемерие!

— Какой поцелуй? — поднял бровь в отражении тот. Лицо загорелось по новой. Ярик явно не дошел до этого момента в эфире. Надеюсь, его вырезали, и этот сердцелом заплатил огромный штраф.

— Забей, — прошипел я.

— Использовал? — потер тыльной частью ладони бородатый подбородок блондин. — Вот он нахал. Совсем в работу с головой ушел. Его следует проучить.

Я внимательно прислушался к Ярику, когда Марти все ещё скребся о дверь коморки. Наверное, голодный.

— Я знаю по расследованию много, но на конкретные вопросы Эд не хочет отвечать, — твердил Ярик. Я откинулся на спинку стула. — Мне нужен список подозреваемых.

— Подозреваемых?

— Он у него в блокнотике, — безобидно пояснял Ярик, а я ощущал себя в какой-то секте. — У меня есть хороший знакомый, который сможет проверить этих ребят. Так мы сразу вычислим похитителя.

— Почему ты не говорил Эду?

— Я говорил, — вздохнул тот. — Он только ворчал, хмурился и кричал. "Это не твое дело!"

— Как похоже на него, — неважно ответил я.

— Если ты придешь к нему домой с Марти, якобы это я тебя к нему отправил, ты сможешь отомстить. Скажи, что хочешь помириться, а сам сфоткай мне список. Тогда мы первые раскроем это дело, а примирение с Эдом будет просто для прикрытия. Ты его используешь, как и он тебя.

Я на мгновение задумался. От слов Ярика портрет Перца уже не выглядел таким солнечным и вдохновляющим, а грязным и кровавым. Эта золотая рама, масло теплых оттенков и мощный холст превратились в черную тонкую линию, портрет углем и кровью, который занимает целую стену в зале, перетягивая все внимание на себя. На свою жуть. И он таким и является. Лицемер. Сердцелом.

Через несколько часов я вышел покрашенный на улицу. Моросил дождик. Я подставил ладонь, где митенки впитывали холодные капли. Из двери вышел Ярослав, но впереди рвался Марти. Кстати, в салон я взял с собой и повязать, потому что сам окрас длительная процедура. И за это время я успел связать мордочку Марти. Ярослав оценил.

— Держи, — вручил мне поводок блондин.

— Спасибо, Ярослав, — поправил прядь нового цвета я. Держать поводок, когда пес уже рвется домой, оказалось непросто.

— Беги скорей, а то намокнете, — усмехнулся тот, и мы распрощались.

Мне не пришлось прилагать особых усилий, чтобы вспомнить, где живет Эд. Марти сам меня вел. Я бежал по лужам, едва угоняясь за псом. Видимо, очень соскучился по хозяину. Я поджал уста. И я тоже. Мои локоны, оттенка желтка или яркого солнца, так и лезли в лицо. Вот бы ещё постричься. Покрас получился почти ровно на оставшиеся деньги с сертификата. Макушка оставалась какого-то темного оттенка, медленно переходя к рыжему. И мне оно невероятно нравилось. Прям настроением заряжало.

По пути я купил мороженое. Ещё один кактус. Но намного дороже, потому что это было подобие сникерса. Я его аккуратно поместил в шоппер к связанному Марти, продолжая путь.

Погода испортилась совсем. Ветер так и бил в спину, а дождь звонко стучал по голове. От свитера скоро только мокрое место останется. Но мы прибежали.

Подъезд зажег лампочку, заметив движение. Ромашки совсем поникли, покрывшись каплями осеннего дождя. У меня бешено колотилось сердце, когда я вступал на лестницу подъезда, вставая под козырек. Квартиру Эда мне Ярик написал на моей ладони, и я набрал соответствующие цифры на домофоне. Было волнительно, я драл заусенец, а Марти с радостной мордой сидел у двери. Я погладил его мордочку, и тот облизал мою ладонь. Хоть собака тактильности не сторониться.

— Кто? — раздался хриплый и недовольный голос из домофона. Я проглотил ком в горле.

— Твой песик Марти, — ответил я на радостной ноте, хоть в горле першило. Пальцы рук замёрзли, несмотря на митенки. Из домофона по началу не слышалось и шороха, но потом Эд соизволил ответить. Даже не грубо.

— Сейчас спущусь.

Долго ждать не пришлось. Но все это время я переводил взгляд на мокрые дороги, отвлекаясь на свежий запах и стук капель о козырек. Под писк дверь распахнулась, и Марти сразу же туда рванул, я даже поводок выронил. Его ручка упала прямо к ногам Эда, который стоял в тапочках. Он сам наклонился, подняв вещь. Взгляд оказался таким же хмурым, особенно при моем виде. Я кусал язык внутри, выдавливая улыбку. Марти сел рядом с хозяином, но в доме, когда тот раздражённо держал ручку двери.

— Чего тебе? — торопливо спросил он. Уверен, он бы поправил очки, только вот руки заняты. Прядь упала на его лоб.

— Я от Ярика пришел, — переступил на носочки я, спрятав руки за спину. Как же неловко. Мокро и холодно. — Эд, мне нужна твоя помощь.

— Ясно, — закатил глаза тот, уже разворачиваясь. У меня сузились зрачки, и я рванул остановить Перца.

— Стой, — больно схватился за край двери я. Я бы схватил детектива за руку, но рисковать не стал. Тот даже не посмотрел.

— У тебя минута, — без интереса ответил Эд.

— Это касается расследования, — повысил голос я, проглотив ком в горле. Тело было напряжено, сердце расколотилось. — Мою подругу из детдома похитили. Она несовершеннолетняя. До похищения с опять с ней болтал.

Перец развернулся, а между нашими пальцами рук в митенках на двери не было и пяти сантиметров. Мои ногти с маникюром, а его со скрежетом впились в краску двери. На его лице читалась уже моя победа, поэтому организм расслабился. Я убрал ладонь от двери, переступив с ноги на ногу. Лицо Эда хорошо озадачилось, Марти тоже ощущал напряжение. Ощутив конкретный холод, я уже не выдержал. Хорошо, эта интрига для Эда на время, и я выигрываю в положении. Теперь он стам станет "не время", как и солнечная краска волос.

— Так ты меня впустишь?