Солнышко

| к этой части подойдут песни Космонавтов нет - Баночка с окурками; Папин Олимпос - темно-оранжевый закат; German Error Message - A Held Breath. | 

Pov: Херейд

Я грел руки уже о знакомую кружку с надписью "Bouillave". Эд сделал мне ромашковый чай. И это даже не я просил. Он говорил, вот, сейчас простынешь, нужно согреться после ливня. Мне так и хотелось дать ему пощечину и спросить, чего это он так за меня переживает.

— Я всё ещё настаиваю, чтоб ты повесил сушить свитер, — вышел из ванны шатен.

— У меня под ним ничего нет, — привел сухой аргумент я, нахмурившись. Эта фальшивая забота надоела до краев. Жаль, её нельзя понизить или отпить, как чай.

— И что теперь? Будешь мерзнуть? Я же не заставляю тебя трусы снимать, — сложил руки и оперся о дверной проем Перец. Краска прыснула в лицо. Я бы сказал, ошпарила.

— Да отстань уже, — раздраженно прошипел я, стягивая этот несчастный свитер, из которого так и капала вода. — Подавись.

Я бросил его Эду в руки. Он закатил глаза, расправил и повесил его на батарею. Я скрестил руки, нагнулся к коленям и взял кружку, чтоб обнаженного торса не так было заметно. Холод сразу напал на влажную кожу. Мне оставалось только кусать язык и подавлять мурашки. Я сидел все на том же кресле, что и в первый раз, а Эд всё по комнате ходил. Я прям видел, как кровь кипит в нем и рвется наружу. Он уже хотел что-то спросить, но я его опередил.

— Мне жаль, — поставил кружку с прекрасным чаем я. Вкус ромашки гулял по всему рту. Я опустил взгляд, соединив пальцы обеих рук. — Я не хотел ругаться с тобой.

Внутри билась искренность, хоть я сам прекрасно понимал, что прощать и продолжать дружить с Эдом такая себе идея. Мой взгляд скользил по всем плоскостям в комнате в поисках того блокнотика. План Ярика.

— Я правда воспринял наше знакомство слишком серьезно, — полез в шоппер я, проклиная свой лицемерный язык. Я не хотел мириться с Эдом, я хотел до посинения доказывать, что мне важно знать состояние ИксДанила, и до посинения винить детектива, что он сначала сам привязал меня к себе, а потом так больно отстриг. — Прости.

Я протянул шатену то самое мороженое сникерс и связанного Марти. Я ожидал, что хладнокровный Эд просто поднимет бровь, даже не посмотрит на подарок и кивнет. Но он вытаращил свои карие глаза, приходя в полный шок. Он прикрыл рот ладонью, рассматривая мордочку Сиба-Ину. В глазах отразилась искорка. Я даже не ожидал такой теплой реакции. Детектив перебрал в руки подарки в качестве извинений, затем перевел взгляд на меня.

— Это ты сам связал?

— Да, — погладил обнаженные плечи я.

— Я польщён, — улыбнулся через плечо тот, положив на геймерский стол мордочку. Мороженое он спрятал в холодильник. — Спасибо.

Это "спасибо" даже звучало как искреннее, будто Эд сам хотел со мной помириться. Но я теперь знаю все его маски, поэтому так сильно не надеялся, всё ещё ища взглядом блокнот.

— Ты не думаешь, что сейчас не лучшее время для мороженого, — кивнул в сторону мокрого окна Эдуард. Я прикусил уста, но шатен улыбнулся на мое смятение. — Как насчет синнабонов?

У меня чуть челюсть не отвалилась.

— Ты предлагаешь испечь синнабоны? — уточнил я.

— Почему бы и нет, — пожал плечами Эдуард, улыбнувшись уголком рта. — Не просто же с тобой сидеть и болтать про расследование. Про Локи.

Чтобы я не так стеснялся и не мерз, Эд одел меня в свою какую-то черную футболку. На ней по середине был изображен розовый зверек, который, вроде даже светился в темноте.

— Это откуда у тебя такая? — натянул вниз ее я, лучше рассматривая. Никогда не поверю, что эту вещь купил сам детектив.

— Ярик подарил, — доставал необходимые ингредиенты шатен. Даже не представлял, откуда у него весь этот набор, как будто готовился. И это насторожило. — У нас с ним парные футболки.

— Класс, — улыбнулся я с чувством, будто свитер грудь колол. — Вы с ним такие хорошие друзья?

— Не то слово, — закрыл одноблочный, как у меня, холодильник кареглазый. — Твоей задачей сейчас будет сделать тесто. Умеешь?

— Я рос в детдоме среди девчонок, — улыбнулся я, поставив руки в бок. Митенки для готовки пришлось снять. — Конечно!

— Вперед, — подвинул прозрачную мисочку Перец. Сама кухня представляла собой большой белый стол с плитой и духовкой, несколько бежевыми шкафчиками и вытяжкой. Кружку с надписью "flice" тоже увидел. В уголку располагалась симпатичная рыжая, как теперь мои волосы, декоративная тыковка. Но и ещё я заподозрил женскую руку, которая явно участвовала в оформлении этой кухни. Эд бы не стал париться над духовкой, если у него стояла микроволновка. Он бы свалил все мисочки и тарелки на стол, не выделял бы шкафчики, как и я. Это запускало какую-то кислоту по венам, и голову поразил безжалостный выстрел.

А я даже никогда не думал, есть ли у Перца кто-то.

Например, девушка.

И от этого становилось тошно. Я почему-то вспомнил Фенечку, которая поцеловала меня. Но разбив яйцо в миску, успокоил эти мысли, ведь, правда, есть люди, которым приятны женские поцелуи. Да, Наташа? Ладно, шутка, я про традиционные отношения. И от догадок, что Перец может спокойно в них состоять, внутри все перекручивалось.

Я ловко намешивал молоко с сахаром, дрожжами и яйцом, пока Эд мешал сливочный сыр и корицу. Митенки он не снял, но действовал специальной ложкой. И этот самый инструмент меня хорошо так напряг. У него точно кто-то есть.

— ИксДанил правда ничего не помнил, — решил начать разговор Перец. Я даже и забыл о этом деле, и что, вообще-то, я должен искать блокнот. Рассуждать о личной жизни Эда было увлекательнее. — Рассказал, что и все.

— А что все рассказывают? — осторожно спросил я, добавляя муки. Затем стал замешивать тесто.

— Я считаю, тебе пора уже знать это, — вздохнул шатен. — Похититель знает, что ты тепло связан с расследованием, и ты должен быть ко всему готов.

— Я помню, — всплыли воспоминания из ссоры. Тишина перебивалась только зеванием Марти и стуком дождя в окна.

— Всех похищенных увозят в одно место, — начал Эд, а я впитывал каждое слово. И не потому что голос приятный, а потому что это может помочь мне и Ярику. Вообще я удивился, как переобулся детектив после ссоры. Будто с ним кто-то поговорил, надеюсь совесть или мама. — Они просыпаются с завязанными глазами. Всех похищает одна и та же девушка в маске. Данил вспомнил, что именно произошло в том месте.

Дождь медленно бил по стеклу, придавая нашему разговору уюта. Я усердно мял тесто, чтоб не липло к пальцам, пока Перец добавлял больше корицы к своей смеси.

— Он проснулся с завязанными глазами. Перевязанный в кресле. Гудели лампочки и стоял неприятный запах, как в больнице. Говорила та девушка, — Эд это говорил так, словно кто-то из похищенных уже рассказывал подобное, а сам я старался вспомнить слова Фенечки. — ИксДанилу что-то вкололи в руку, по его словам. Но я так не думаю. Он говорил, с его рукой долго возились и неприятно. Мне кажется, либо в него что-то вкачивали, либо наоборот.

— А может что-то рисовали, — вставил я, вспомнив узор на запястье Фени. Перец перевел на меня взгляд.

— Может, — подтвердил он. — Проснулся он на дороге в связанном виде. Истощал.

Образовалась тишина. Картина похищений прояснилась, но легче от этого не становилось. Перец шмыгнул носом, и я краем глаза проверил, не кровоточит ли. А то знаю я теперь его диагноз.

— Тесто готово, — выпрямился я.

— Отлично, — тоже закончил с начинкой шатен. — Прикрой ее пленочкой и оставим на час. Ты же никуда не спешишь?

Я перевел взгляд на часы, заранее зная, что планов на сегодня не было. Затем взял пленочку, с улыбкой ответив:

— Я полностью свободен.

— Я искал связь между ИксДанилом и остальными солнышками, но сходится только несовершеннолетие, — смотрел в мокрое окно Эд, пока я нежился с Марти. Мы ждали, пока тесто настоится. 

— "Солнышками"? — не понял я.

— На месте каждого похищения изображается солнышко, — ответил Эд. — Я так называю похищенных, может, в конце концов пойму, к чему эти рисунки.

Моя ладонь остановилась на загривке Марти, а зрачки расширились. Я вспомнил эту жуткую деталь.

В ту ночь.

В том круглосуточном.

На полу было нарисовано это кареглазое солнышко с улыбкой. Подошва конверсов еще прилипла к нему.

Я проглотил ком в горле, представляя, что же на месте похищения Локи. Но это был точно не цент выдачи. Ее похитили где-то на улице. От этого вязало в желудке.

— Моя подруга, — начал я, — была в группе "Солнышки" из детдома. Может, это имеет связь?

— ИксДанил вообще из группы "Оболочка" из своего литовского детского сада, — пожал плечами Эд. — И у нас появился новый рисунок.

От слова "рисунок" уже все перекрутилось внутри. Эдуард достал из одного шкафчика, где я краем глаза увидел великие шедевры картин, какой-то листок. Шлепая тапочками по полу в клеточку, Эд расположил передо мной бумагу. Она уже вся помялась, но зато носила на себе информации больше, чем я одежды.

— У нас были звездочки, — ткнул пальцем на изображение, точное рисунку Фени, Эд. Его приятный парфюм ударил в нос. — И солнышки, — указал на иной набросок тот. Представлять все это выцарапанным на коже не хотелось. — Но у Данила я впервые увидел облачка, — нарисовал их по памяти Эд на этом же листочке. Я внимательно следил за его правой рукой, и как татуированная помогала. — Что они могут значить, я не догадываюсь.

Я так понял, Эд преуменьшает. На этом же листочке были расписаны все правдоподобные догадки, вроде "символы означают определенный район жительства" или "время на улице, таким образом общаясь с другими маньяками". И тем более, у него уже есть список подозреваемых. Это уже много. А тут Эд сложил руки и не знает, что бы это могло значить. Тогда я стал ловить Эда на крючок.

— Неужели ты ведешь это расследование целый месяц и до сих пор не догадался? — подпер щеку ладонью я. В футболке Эда было комфортно. Он поднял на меня чайные глаза.

— Ты так сказал, будто сам похищаешь сверстников, — смутился тот. — Поставлю-ка я тебя на карандаш, мальчик.

— Неужели ты посадишь даже д... меня, ради дела, — тыкнул пальцем в свою грудь я, прикусив язык от слово сочетания "даже друга". Не друзья мы.

— Я готов пойти на всё, чтобы закрыть это сраное дело, — сложил руки в замок кареглазый, подпирая щетинистую щеку. Он приблизился, я даже забыл, какой он недотрога.

— Почему ты так зациклен на нем? — склонил голову я, смело заглядывая в карие глаза. Может, я так лучше прочту Перца.

— Солнышко, — это острое слово резануло оба уха, только кровь разлилась по сердцу, — ты даже не представляешь, насколько я выгорел.

Эд поднялся. Ему явно было некомфортно от всех этих речей, но я видел, как ребенок внутри него требовал все рассказать мне, такому же ребенку. Но скорей, в Эде сидел горбатый старик, который за всю жизнь ни разу не изливал душу. А как мы знаем, старики ладят с детьми.

— Детектив - не самая спокойная профессия, — спрятал руки за спину тот, опять смотря в окно. — Чтобы разгадать загадку, ты обязан думать, как её создатель. Чтобы раскрыть дело, ты должен найти мотив преступника. Понять его. А это, порой, не просто. Мне каждый раз приходится ощущать себя мужем, которому изменили; алчным грабителем, который убил своего напарника; трусливым водителем, который кого-то сбил или вообще стать организатором преступной банды. Эта примерка масок конкретно достала меня, — Эд опустил голову, и мне почему-то казалось, что сейчас он очень искренен со мной. — А ещё расчеты. Вечная зацепка деталей, присмотр к каждому лицу. Всегда находиться начеку. Замечать изменения. Я ощущаю себя актером в театре и великим математик одновременно.

Сомнений нет - Эд сейчас открыт, как книга. Как разодранная грудь. И эта грудь своим кровавым и раскрытым видом драла уже мою. "Актер и математик", а вообще-то он сочиняет такие прекрасные стихи и пишет такие симпатичные картины. И Эд, словно читая мои мысли, продолжил:

— Я многое видел. Многое понял. Многое придумал. Иногда попадаются такие запутанные и трогательные дела, что по ним целый детектив в стихах писать можно, — скрестил руки на груди тот, отворачиваясь от окна. — А видел бы ты, солнышко, эти подпольные лаборатории и инкубаторы, — мечтательно протянул Перец. — Мне нужен vachement холст, чтобы изобразить кофейню в виде этой лаборатории!

Я улыбнулся уголком рта опять от французского сленга Эда. Он же потер переносицу.

— Я хочу уволиться. Но мне было сказано завершить это дело, и только тогда я свободен.

Эд продолжительно смотрел в пол, а я отвел взгляд, прикусив уста. Сердце будто иголкой пронзили, насколько же высоко мое сочувствие было к нему.

Тесто было готово. Эд поручил мне его раскатать. Я умело пользовался скалкой, снова обращая внимание на митенки Эда. И теперь меня конкретно смутило, что он их не снимает вообще. Он что-то скрывает. Может быть, его самого похищали? И оставили след...

— Эд, а ты солнышко? — прямо спросил я, что ввело того в ступор. Перец выключил кран.

— Я так не считаю, — вытер ложки тот, сведя брови. — А в чем дело?

— А ты случайно не влюблен ни в кого? — осторожно уточнил я, раскатывая края мягкого, как моего сердца, теста. Я украдкой посмотрел на него.

— Тебе это знать необязательно, — с ухмылкой ответил кареглазый. Он покраснел.

У меня упало сердце.

Он всё же влюблен.

— Вижу, ты покрасился, — остановился рядом шатен, поставив миску с корицей. Его волосы были такого же окраса, как и корица. Эд прям целый сборник, чего я люблю: чайные глаза; волосы, как корица; бежевые оттенки одежды, улыбка и сам он кареглазое солнышко. Солнышко... как же я его люблю. Я любил образ Эда, походящий на огромный подсолнух, как сладкий круглый синнабон, точно солнце.

— Да, — уступил место старшему я, взглянув на рыжую прядь. — Я теперь апельсинка. Желток.

— А раньше цвета пепла?

Твои волосы, точно плач неба?

Эта серая тень,

Туманный рассвет -

Четкая мишень,

Чтоб описать этот цвет.

Серая щель скал,

Куда бы ты не упал,

Идет вдоль камней сотни,

Словно на голове корни.

Пятьдесят оттенков серого,

В волосах парня худотелого,

Ты маленький мышь,

Точно осенняя тишь.

Волосы - графит моего карандаша,

В кармане твоем ни граша,

Зато локон мудрость несет,

Ведь цвета ярких звезд.

Я в очередной раз залился краской, а груди, как в клетке, запели птички. Я отвернулся, сжав кулаки.

— Эд.

— Не угадал?

— У тебя осталось последняя попытка, — обернулся я. — Но как бы я хотел стать серым.

Эд рассмеялся, как и я. Он стал размазывать корицу по тесту, и я ему помогал. Контролировать, чтобы наши руки случайно не коснулись, было непросто. Я даже вспотел.

— Зачем ты красишься вообще? Про маникюр я так уж и быть не стану спрашивать, — потер нос Эд. Без очков он выглядел по-домашнему.

— Я просто солнышко, — пожал плечами я, а сам вспоминал буллинг в детдоме. Сначала из-за темных волос, будто я не белый и чужой, а потом из-за длинных. — И я должен сиять. И у моего любимого актера светлые волосы.

— И кто это?

— Томас Сангстер.

— Ох, этот красавец с детским личиком, — вздохнул Эд, и я тоже хихикнул.

— А твой?

— Кэнто Ямадзаки, — ответил Эд, а я напряг извилины, чтобы вспомнить что-то подобное. Наташку увижу, спрошу. — Но я всё равно узнаю, какой твой настоящий цвет волос.

Эд положил ложку с корицей, анализируя меня пристальным взглядом. Я аж смутился.

— Чего?

— Брови нейтральные, — прищурился Перец. — Покажешь подмышки или мне в штанах посмотреть?

— Ты дурак совсем!? — воскликнул я, пока Эд просмеялся. Сердце громыхало в груди. Ноги стали ватными. Я заправил рыжую прядь за ушко. — Псих.

Пока Эд сворачивал этот рулет, я еще раз обратил внимание на его руки. Может, это связано с болезнью? Вдруг Эд что-то колет и не хочет, чтоб это казалось наркоманией.

— А как ты вообще заработал свой синдром? — негромко спросил я, помогая свернуть тесто в рулет. Начинка уже вытекала, поэтому я полез за мукой.

— Работал в шахте, — сухо ответил шатен. Этим всё было сказано.

— Ты детектив, который пишет картины и сочиняет стихи, который раньше был шахтером!? — удивился я.

— Да, солнышко, — тепло улыбнулся тот. — Я ещё и стример.

— Я максимум курьер, — покачал головой я.

— Кульел, — подколол тот. Хотелось дать щелбан.

— Слушай, — помялся я, потому что хотел задать довольно личный вопрос. — Ты боишься тактильности, да?

Его газа превратились в хрупкое стекло. Еще одно слово - и они треснут. Я проклянул себя в этот момент. Эд впервые так искренне открылся и доверился мне, а я его спугнул сейчас. Он походил на солнечного бельчонка, который медленно крался к мальчику за орешками в руке, но мальчик случайно дернулся, пошел навстречу зверьку, и тот испугался.

— А с тобой что? — отошел от вопроса шатен, доставая холодный нож. Ладно, если я откроюсь, возможно, я снова верну доверие Эда.

— Я рос без родителей, — Эд положил на стол нож, намекая, чтобы резал я. Я взялся за рукоятку. — Мне никто не давал из старших достаточно любви, — стал разрезать мягкое тесто, точно свое сердце, я. — Ну, знаешь. Обычно родители обнимают и целуют детей, держат за руки, когда переходят дорогу... Со мной такого не было. И приходилось утешать свои желания самому. Трогать, гладить, обнимать, порой целовать руки, например, самого себя, — я резал синнабоны медленно, со вкусом. Голос дрогнул. — Мне не хватает прикосновений. Я всегда по возможности жму руки незнакомцам, обнимаюсь с друзьями, хлопаю по плечу в поддержку, могу дать щелбан или просто дотронуться, взять за руку. Занимаю руки вязанием, когда один, — я чувствовал прилив крови в голове. В районе сердца все опустело. Было стыдно это говорить, особенно Эду. — Я ощущаю себя кротом, которого заперли от солнышка. Мне не хватает тепла, мне не хватает солнца. Это называется тактильное голодание.

Ком встал в горле, а смотреть на реакцию Эда не хотелось. На языке повисла горечь от корицы, и я уже стал карать себя, зачем рассказал какое-то свое голодание. Мы также в тишине разложили синнабоны на противень, запустив этих малюток в духовку. На улице уже смеркалось, а дождь всё не прекращался. Свет от вытяжки казался ещё уютнее. Я вымыл руки, потерев ими холодные пальцы. От духовки шло тепло. Вся черная футболка уже в муке. Тишина уж слишком затянулась, и мне даже хотелось разбавить это музыкой, как чай молоком.

— Надо сделать соус для синнабонов, — прохрипел я, подходя к холодильнику.

Но вдруг моей руки коснулась не холодная дверца, а теплая рука.

Настоящая теплая рука, как солнечный луч. Эд одернул меня к себе лицом так, что я ударился ладонями о его грудь, а ступни зажали чужие. Во рту пересохло, а сам я смотрел в карие глаза чуть выше себя. Какая-то доза растеклась по венам.

— Голодающий ребенок, — начал с улыбкой Эд, — разрешите пригласить Вас на танец?

Я в этот момент конкретно потерял дар речи и вообще выпал из реальности. Я мог ощущать ритм сердца под языком, в ушах, в висках и особенно в груди. Пальцы Эда отпустили запястье, нежно хватая кончики моих, спускаясь к ладони. Мы медленно сплели наши пальцы, выдвигая эту руку в сторону. Вторую руку Эд уложил мне на талию, делая шаг назад с особый ухмылкой. Его просто подменили.

Наташка учила меня танцевать, да и на выпускном я готовился, поэтому угадывал движения Перца, который вел по всей кухни без музыки. Ком в горле спал на нет, голова опустела от всех мыслей. Чувствовало тело.

Ладонь, эта ладонь, просто пела, когда татуированная рука Эда крепко сжимала её. Как его тапочки звучали по полу, как между нами не допускалось какое-то серьезное расстояние. Я держал себя в руках, но лицо залилось краской, смотря в чужое лицо. На нем не было мерзопакости или раздражения. Эд танцевал, охотно танцевал со мной на кухне. Нашей музыкой были капли дождя по стеклу, перебиваемое лишь дыханием шорохом ног. Вытяжка придавала нужное освещение, а снизу не только тянуло, но ещё и пригревало. Все рисовало особую атмосферу. Такую теплую, осеннюю и солнечную. Даже без светила. Хотя нет, светило тут было. Два солнышка танцуют на кухне.

Когда Эд аж покружил меня, как в настоящем танце, и вернул обратно, завершил танец объятиями. Мы даже пошатнулись, но не упали, как же крепко сцепились. Я конкретно пришел в шок, когда детектив заключил меня в объятья, уложив колючий подбородок на плечо. Он скрестил руки на моей талии, прижимая все тепло ко мне. Это выглядело как откус запретного плода. Я тоже вцепился в его лопатки, забирая, как можно больше от этой возможности.

Если я всю жизнь ждал какого-то чуда, то оно пришло. И в самый неожиданный момент.

Хотя, если ты расскажешь, что ты плакал, тебя, вероятно, пожалеют. Ничего необычного.

Почему-то мне вздумалось, что под шум дождя, свет вытяжки, тепла духовки и под аромат корицы, заключенный в теплых объятьях Эда, в таком насыщенном Октябре, я могу расслабиться. И хотя я буквально в доме детектива, который сам говорил, что использовал меня и надевает миллион масок.

Первым расцепил объятья я. Во-первых, из-за неловкости. Во-вторых, я все же знал негатив Перца к таким нежностям. Я знал, почему он меня не отпускал. Родители тоже не выпускают ребенка. Откуда им знать, сколько ему нужно обнимашек. Я чувствовал переполнение в груди, Эд, как кот, забрал все самое больное, оставив лишь сладкое послевкусие.

Я переступил нога на ногу, скромно заглядывая в чужие глаза.

— Эд?

— Ты в порядке?

Этот вопрос растопил мое замученное сердце еще больше. Я тер большим пальцем каждый другой, с уверенностью ответив:

— Да. Теперь я самый счастливый человек.

Мы вместе под какой-то интересный диалог сделали соус из сметаны и сгущенки и оставили синнабоны запекаться. Я как будто искупался в солнечной ванне.

Но этот миг счастья и покоя почти моментально покинул меня.

Соус готов, синнабоны готовятся в духовке, остается только ждать. А ждать самое неприятное, наверное. Эд сказал, что ему нужно посидеть немного в тишине и начать думать насчет расследования, когда я ему рассказал всё, что знал про Локи до момента похищения. Я чуть не выдал о подруге самые потайные вещи, лишь бы как-то помочь Эду. Мне теперь хотелось раскрыть дело не меньше его. Перец сел на свое кресло спиной к комнате, сложил руки и устремил взгляд в пустую стену. Казалось, она специально тут стояла для детективных раздумий.

Я же не мешал Эду и стоя смотрел в окно. Но прошло немало времени, чтобы я успел задаться философскими вопросами, глядя на мигающий светофор, пробегающих с зонтами прохожих, машины... У окна было прохладно, несмотря на батареи внизу. Мои корейские митенки хорошо подходили под черную футболку Эда, а так с рыжими волосами я вообще выглядел отпадно. Я даже не посмотрел на свой свитер в стиле гранж, который сушился на этой самой батареи. И откровенно заскучав, я тихо лег на пол. Хотелось спать.

Он не был холодным и колючим. Я лежал на спине, скрестив пальцы на груди, рассматривая потолок. Помню, когда лежал так в детдоме, на потолке спальни висели светящиеся звездочки. Это было мило. Я глубоко дышал холодным воздухом, размышляя о своем. И в конечном счете мне сгрустнулось, что Эд так и не рассказал о себе. Мне до сих пор неясно избегание физического контакта. Но если он так боится его, зачем обнял и танцевал со мной? Поддержать? Помочь? "Накормить"? Или он опять подпускает меня так близко, чтобы опять так больно оттолкнуть. Прошлый раз я устоял, но, боюсь, если это повториться, я в этот раз рухну окончательно. И побоюсь кому-то доверять, как Наташа. А вдруг Эда тоже так оттолкнули? Вдруг был у него тот самый человек, к которому он ласкался больше всех, а тот прикрикнул, что-то вроде "Не лезь ко мне со своей больной кровью!". И теперь Эду тошно от самого себя? Хотя по справке его синдром появился этой осенью. Вряд ли. У меня снова проныла грудь, как намокшая древесина, от пропажи Локи. Она была самой сильной из нас. У Натахи и Эда нездоровая кровь, и у обоих проблемы с доверием. Они избитые палкой дети. Я тоже слишком чувствительный и полная мямля, которой обнимашек не хватает. Одна Локи выглядит светлым лучом, причем зрелым. С нее нужно брать пример, у нее ничего такого не болит. А если и болит, она борется. И теперь ее нет. Не хочется терять ее психику, да и ее саму. Я погладил голые локти. Спина промерзла. Эд, судя по звукам, что-то листал и записывал. Неужели свой блокнотик? Вдруг мне вспомнился последний миг в пункте выдачи перед пропажей Локи. Я тогда увидел Фенечку.

Стоп.

Похититель стройная девушка.

Перед похищением Локи к ней заходила эта мадам.

Феня дружит с Эдом.

Когда она увидела, как охотно я им интересуюсь, стала клеиться ко мне. Неужели она подумала, мы близкие друзья и, пофлиртовав со мной, сможет через меня узнавать информацию о деле?

Она говорила, ее похитили. Но никто не отменял ее ложь или простой ночлег у какой-нибудь подружки. Одна бы она все это не провернула. Их двое. Девушку по тому и нельзя опознать, что они каждый раз меняются, выдавая себя за одну личность.

На ее запястье одни края звездочки. И это не потому что похититель любит детей, это чтобы себе меньше боли причинить. "Самострел", чтобы отвести подозрения. И у подростков просто совести не хватит убивать других детей. Они что-то с ними делает и отпускают. Отец Фени - бизнесмен. У него должны быть связи и какой-то кабинет, что описывал ИксДанил. Похититель каждый раз сжигает машины. Дочери бизнесмена это не составит труда.

Я вцепился в край футболки, насколько же эти мысли сеяли напряжение. Но оно исчезло, когда я заметил белые тапочки перед лицом.

— Что ты делаешь? — присел рядом Перец.

— Рефлексирую, — просто ответил я, вздохнув. Затем улыбнулся, стукая радом. — Тут лучше думается.

— Правда? — улыбнулся Эд, укладываясь рядом.

Я скромно перевернулся на бок к нему лицом, немного поджав ноги. Шатен лег противоположно мне, вверх ногами. Мы лежали валетом, относительно друг друга, только смотрели в лица. Я поднимал локти, а Эд сложил руки в замок у лица. Вид у него был подавленный. Как будто он выжимает из себя последние капли позитива. И он, и я понимаем свои болячки. Трудно двум солнышкам осознавать, что они медленно тухнут. Перец прикрыл глаза, и я принял это знаком рассмотреть его лицо ещё лучше.

— Знаешь, почему я избегаю тактильности? — неожиданно спросил Эд, и я не посмел его перебить. Он это говорил не из долга, а потому что накопилось. Хриплый голос и спрятанный взгляд доказывали это. — В детстве мне давали ремня.

В этот момент резануло лезвием по сердцу. Я прекрасно понимал, что это значило. Это не просто ремень. Это насилие. Хотелось, как щенку, проскулить и взять Эда за руку. Но я держался. Только хуже сделаю.

— Ты не думай, что меня били каждый божий день или чего похуже, — Эд открыл потемневшие глаза, вцепившись ногтями в клетчатый ковер. — Я ужасно себя вел. Воровал из магазина, уезжал сам в другой город, целовался с девчонками, и за это меня ставили в угол или давали ремня, — тот проглотил ком в горле, а я ушам не верил. Эд? Воровал? Детектив? — Но родители имели странную любовь ко мне. Знаешь, маленький Эдик не понимал, за что его лупят ремнем плохие родители, поэтому недолюбливал их. Конечно, в подростковом возрасте он всё понял, но осадок ненависти остался. И когда вырос покладистый мальчик, но такой хмурый, родители его резко полюбили. Знаешь, когда я их отталкивал, они липли ко мне ещё больше. Они нарушали мои личные границы, обнимали и целовали меня насильно. Когда я говорил, что не голоден, меня кормили насильно. До рвоты. И эти прикосновения настолько достали, что я их просто возненавидел. Любой физический контакт. Не мог мой детский мозг сопоставить картинки гладящей голову руки и этой же руки, что несколько лет назад давала ремня.

В голове сложился пазл, когда Эд замолк. Цепь проста. Сначала Эду заслуженно делали больно, а потом заслуженно гладили. Но Эд перестал верить в настоящую заботу, отчего стали гладить ещё больше и усердно. Так усердно, что протерли дырку, которая болит до сих пор. По лицу Эда можно было понять, что он жалеет о той ненависти, и ни в чем не винит родителей. Они все делали правильно, просто детский мозг этого не понимал и отложил себе, что тактильность равняется боли.

Я поджал уста и опустил взгляд.

— Ты с ними сейчас ладишь? — тихо спросил я.

— Да, — без эмоций ответил Эд. — Да. Я их люблю. А глупый мальчик Эдик ненавидит.

Тишина гладила нас обоих. Сказать было и нечего, даже поддержать трудно.

— Это называется гаптофобией. Боязнь прикосновений, — тихо продолжил и, наверное, закончил Эд. И тут я понял, какие мы разные. Солнце тоже разное, хоть и одно в мире.

— Спасибо, — также тихо ответил я, ценя искренность Эда. Он специально решил открыться, когда я его использовать захотел?

— Синнабоны, кстати, готовы, — ответил Эд. — Осталось полить. 

— Ура, — без интереса ответил я, уже забыв о них.

И мы случайно уснули. Дождь и тепло так хорошо усыпляли. И кипящей голове нужно было успокоиться и отключиться. Рядом с Эдом.

Изначально я не понял вообще, где нахожусь после пробуждения. Но когда взгляд прояснился, и я обнаружил напротив себя такое же спящее лицо, наполовину спрятанное под ладонью, всё вспомнилось. Я собирался уже подняться и хотя бы потянуться. Но когда глаз остановился на руке, дыхание перекрылось, как вода краном. Мои ладони были накрыты чужими. Из-за митенок я не мог полноценно ощущать тепло или кожу Перца, но румян в тот момент меня захватил знатно. Кто из нас это сделал, я даже не предполагал, и просто аккуратно вытянул ладонь из чужой. Детектив ровно дышал, а на его лицо падал свет яркого солнца. Солнца, оттенком желтка, как мои волосы. Вечернее солнце. Весь пол был окутан этим светом, и я сам перевел взгляд в окно. Солнце так насыщенно даже в зените не светит. Перед закатом или концом мы всегда издаем самый лучший рывок.

Я поднялся. После чистого пола Эда даже отряхиваться не нужно. Конечности затекли, а на всю квартиру стоял аромат корицы. Синнабоны хорошо выпеклись и ждали своего соуса на противне. На постели Эда спал Марти, которого мне было просто необходимо погладить. Песик перевернулся на бочек, сладко зевнув. Я смело подошел к тому, с полной любовью начиная гладить пушистика. Но мой взор упал на стол, где на какой-то бумаге виднелись рисунки Эда черной ручкой. Марти пришлось оставить, а сам я пригляделся к изображениям. И не поверил глазам.

На одном листе размещалось несколько эскизов. Это был парень. Он обозначаются всего пару линиями, как что-то пьет, как сидит явно за компьютером в наушниках, как ласкает пса... Что-то внутри подсказывало, что нужно отвернуться и умыться, но я поднял блокнот, всматриваясь в рисунки ещё внимательнее. У парня было вытянутое лицо, волнистые волосы по плечи и рваный верх. Где-то были заштрихованы руки, будто перчатки. В грудь ударила незнакомая волна тепла и особого запаха, но голова просто не допускала догадки. Я перелистнул страницу блокнота, обнаруживая уже строки. Это были стишки. Недоработанные стишки опять про кареглазого мальчика. И картавого. Рядом выписывался список каких-то эпитетов, а мини строфы могли быть перечеркнуты целиком и полностью. В горле пересохло, я смотрел на это, как на древний артефакт. Каждый раз, читая новые метафоры, как "и среди всех этих звезд он одно солнце, как подсолнух в поле ромашек", внутри меня пели киты, капали звезды в бескрайний океан. Мое лицо горело, руки задрожали, а сердце своим ритмом разрывало грудь. Я поднял взгляд на пустую стену, чтобы она приняла все мои мысли в этот момент, все эмоции. Но рыжая от заката стена ничего не выражала. Я прикусил язык, снова листая этот блокнот. И вдруг остановился на каком-то списке с полными именами, кроме одного. Приглядевшись, я увидел в скобочках некоторые пояснения. Мотивы. Это список подозреваемых.

Все чувства сразу скомкались, и я вспомнил наш план с Яриком. Я на реакции вынул телефон, бросив блокнот на стол. Краем глаза я заметил, как Марти поднял голову. Я щелкнул список, и тут этот предатель начал лаять.

— Марти, фу! — шептал я, а пес уже вскочил на ноги, встав на задние лапы. Его было не заткнуть, и я не на шутку перепугался.

Я прижался к столу, перелистывая рукой страницы блокнота на изначально открытые.

— Марти, — послышался голос. Эд проснулся. — Чего он?

— Он меня съест сейчас! — без паники ответил я, когда зверь уже прыгал к моему телефону.

— Марти, фу! — прикрикнул сонный Эд, поднимаясь. Пес повернул к хозяину, и я, воспользовавшись шансом, спрятал мобильник в карман.

Эд поднялся, потирая висок. Он сладко зевнул, взглянул в окно, а после и на меня. Я невинно улыбался.

— Синнабоны.

— Точно.

Пес больше не лаял на меня, но попытки цапнуть были. Я стоял, как на иголках. Мы с Эдом облили синнабоны вкусным соусом, и мне это напомнило первый снег на осенних листьях. Мне хотелось уже поскорее смотаться, пока Марти мне ничего не откусил. Как только аппетитная выпечка была готова, я тут же включил кран.

— Ну всё, я у тебя засиделся... Спасибо, что впустил и угостил чаем, я пойду.

Эд, наверное, ещё даже не успел обработать сказанное, а я уже взял шоппер и встал на порог. Перец подошел, но протянул мне какой-то контейнер.

— Возьми, — улыбнулся он. — Один я все не съем.

Я ошарашенно принял синнабончики в прозрачном контейнере, а сам хмуро подумал:"Со своей девушкой съешь." Затем выпрямился, взявшись за лямку шоппера.

— Пока, — улыбнулся я.

Вдруг из другого конца комнаты к нам примчался Марти, снова начиная меня облаивать. Кровь закипела, когда Эд перевел на меня подозрительный взгляд.

— Ты ничего не брал? — поправил очки детектив.

— Нет, вроде, — пропищал я, а в груди щемило.

— Да ладно, — сказал детектив так, будто всё знал. — Мне самому тебя раздеть?

Я сначала не понял прикола, уже залился краской и подумал о самых возвратных вещах, но сообразил про джинсы. Обыск? А что если залезет в телефон? Мы только помирились, а я опять все испорчу. Лучше сознаться сразу.

— Эй, — пощелкал перед моим лицом шатен. — Футболку верни, — поднял её подол тот, оголив мою впадину живота, и тут же резко опустил.

— Ой! — опомнился я. Ну конечно же!

Я стянул черную и потную футболку, испачканную в муке, снова оказавшись с оголенным торсом перед Эдом. Я уже привык, как будто. Тот закинул её в стирку, пока я влетел в свой сухой и теплый свитер. Подняв шоппер, я снова стоял на пороге квартиры.

— Вот теперь точно пока, — кивнул Эд, и как же я был рад, что Марти успокоился.

— Постой, — остановился я, обернувшись к шатену. Не хотелось терять его образ. — Мы помирились?

Я протянул ему руку с полной надеждой, что он ее пожмет. Эд опустил на нее свои теплые глаза и крепко пожал мою ладонь.

— Да.

От дома Эда так быстро я ещё не уходил. Улицы почти высохли после продолжительного дождя, а вечернее солнце мало пригревало. Я поймал себя на мысли, что мне нужна верхняя одежда. Надо заскочить в детдом, тетя Даша должна что-то мое сохранить.

— Нугзар, как вкусно! — довольно промурчала бледная Натаха.

Мы сидели в библиотеке. В детдом меня впустили, слава богу, и я забрал курточку. Но ещё попросил сделать мне копию медицинской справки Локи. В своем блокноте Эд держал справку от Данила. Она явно зацепила его, из-за чего я захотел сравнить их анализы. А Наташке я дал несколько синнабонов, а то у девочки совсем глаза красные. Мы с ней просидели вместе полчаса, за которые рассказали все дела. Натахе всё хуже.

— Мне не хватает сил встать, но сердце колотиться всё чаще, — говорила она. — Я больше не слушаю музыку. У меня шум в ушах. Мне очень нужно еженедельное посещение терапии...

— А ты плачешь? — тихо спрашивал я, пока девушка медленно жевала синнабончик.

— Иногда. Из-за Локи. Знаешь, мы не ценим, пока не потеряем, — вместо выпечки она стала грызть ломкие ногти. — И теперь я чувствую, как влюбляюсь в нее всё сильнее.

Холод накрыл кожу, и я отвел взгляд в окно, где давно смерклось.

— Это все равно, что ночью мечтать о солнышке. Ох, о моем алом солнышке, — запустила пальцы в волосы подруга. Ее ломала анемия каждый день, а моральное состояние добивало. Но потом она подняла на меня свои серые глаза. — А ты?

— Что? — опомнился я.

— Ты влюбился, — улыбнулась та. — У тебя мечтательный вид, ты слишком много думаешь. И почти не слушаешь меня. О ком ты думаешь? Неужели нашел свою звездочку?

— Какая звездочка, Наташ, — потер затылок я, а сам ощущал волнение. — Я максимум нашел такое же солнышко, как и я.

— Солнышко?

— Мой спаситель, — пояснил я про Эда. — Я уже говорил, но он самый солнечный человек, — мечтательно вспоминал я. И понял, что соскучился. Зачем я ушел? Меня никто не гнал, кроме страха.

— Привет, — скромно пришел к нам Бишка. Мы оба с улыбкой помахали ему, а я взял из контейнера синнабон.

— Угощайся, — протянул мини-солнышко без лучей я. Лысое солнышко.

— Спасибо, — уселся рядом наш друг. На его лбу была какая-то белая повязка с изображениями звезд.

— А это откуда? — спросил я, указав на нее.

— А это мне Никитка подарил, — гордо ответил Бишка.

— Никитка? — сложила руки у щеки Наташа. Она не доела синнабон. Он надкусанный одиноко лежал на крышечке контейнера. Я поджал уста. У нее нет даже аппетита, а девушка улыбается.

— Да, он вообще клевый оказался, — рассказывал с искрой в глазах о своем новом друге тот. — Мы теперь играем с ним на желания, он меня записи у Эдуарда учит. Надеюсь, он сейчас в порядке со своей ногой.

— А какой он? Никитка? — спрашивала Натаха. Ей явно нравилось следить, как краснеет паренек при описании своего друга. Хотя друга ли?

— Он самый лучший, — заявил Бишка. — Он солнышко на этом пасмурном небе. Он теперь всегда выслушивает все мое нытье.

Я вспомнил свой монолог про тактильное голодание.

— Мы с ним играем и дурачимся.

Я вспомнил готовку синнабонов и танец на кухне.

— Иногда сремся.

И ту ссору.

— Я, честно, переживаю за него. Он сейчас один дома с больной коленкой.

Синдром Эда.

— Но пока он греет меня, как солнце, я буду также греть его, — завершил Бишка, облизывая пальцы.

Мы с Наташей встретились взглядами. Конечно, и он, и она вспоминали сейчас своих солнышек. И по глубокому, даже мокрому, взгляду девушки можно было это понять. Я прикусил щеку внутри. Вот, кто нашел свое настоящее солнышко. Бишка - это ребенок, влюбленный в солнце. У меня заполыхало сердце.

Сейчас в библиотеке сидят все троя ребенка, кто влюблен в солнце.

Это было трудно принять, но и выносить тишину с этими мыслями про Локи и Эда становилось ещё тяжелее. Я поднялся, прихватив контейнер.

— Пойду тетю Дашу угощу.

А она как раз шла мне навстречу в коридоре, отдав копию справки Локи.

— Спасибо, — улыбнулся я, заглянув в ее светлое лицо и темные глаза.

— Не за что, — кивнула та, поправив свой желтый сарафан. — Ты только бабе Гале не говори, что я просто так дала тебе эту копию. Я знаю, что вы тесно связаны, — шепнула девушка.

— Конечно, — закатил глаза я и потянулся за контейнером. — Угощайтесь.

— Ух ты, — восхитилась воспитатель. Тонкими пальцами она взяла один синнабон. — Благодарю.

Я спрятал контейнер обратно, но к этому моменту лицо тети Дани изменилось.

— Знакомый вкус, — озадаченно сказала шатенка.

— Я сегодня с другом готовил, — перенес вес на кончики пальцев я.

— Что за друг? — настаивала девушка. Пришлось колоться.

— Его зовут Эд. Он помогает нам с Наташей искать Локи, — специально так сказал я.

— Детектив?

— Да, — скромно кивнул я.

— Живет у больницы?

— Точно, — начал нервничать я. В чем дело?

— И пес Марти?

— Вы знакомы? — прямо спросил я.

— Да, конечно, — пожала плечами тетя Даша, доедая. — Это я его научила печь именно такие синнабоны. "Больше корицы, чем сахара; не траться на творожный сыр, смешай лучше сметану и сгущенку. Делай тесто сам, не покупай."

— А откуда вы знакомы? — не ожидал такого поворота событий я, в груди стало так тепло. Это чувство, когда двое твоих друзей подружились между собой. Я ощущал себя желтым или рыжим одуванчиком, который влюблен в солнышко.

— Я его бывшая.

И этот ответ стал подобен пуле, прошедшей через мой череп. Электрошокер. Белый одуванчик полностью сдуло без ветра. Воздух застыл. В груди стало пусто, у меня даже руки упали.

Они встречались?