Солнышко

Pov: Херейд

— Меня туда не пускают, говорят, нужна какая-то справка или ещё ещё кака-то хрень, — ходила по библиотеке Натаха, грызя и так ломкие ногти. — У меня так бешено колотиться сердце...

Я был в детдоме. Солнечные лучи пытались пригреть нас через стекло, а я пристроился поближе к батарее. Синеволосая не переставала волноваться насчет своей подруги, Локи. Хотя сомневаюсь, подруга ли она ей ещё. Тут крылось гораздо серьезнее дружбы и любовью подруги. Если бы я попал в реанимацию, Наташка бы не так рвалась меня увидеть. И я ценил это, даже завидовал. Я не мог представить, чтобы так волновались за меня. Не мог таким представить Эда. Не мог даже представить, чтобы он обнял меня. И от этого ныло все тело, но особенно в груди. Настроения и так было ниже колена.

— Ты знаешь бариста Мишу? — начал я к делу. — У него кличка ещё -

— Клайп? — обернулась та. Её синие локоны ударили по её истощавшему лицу, переливаясь на солнце. Редкость такие дни в Октябре.

— Да, — выдохнул я, скрещивая руки на коленке. — Вы знакомы?

— Очень даже, — подняла бровь та. — А что? Откуда его знаешь ты?

— Пил как-то чай с ромашкой у него, — я ей не стал говорить, что бариста сейчас заключен и имеет больше всего подозрений. Мало ли, к чему это может привести. — Локи говорила, вы заигрывали.

— Мы?! — ахнула Наташа. — Когда это!?

— Он на руках тебя носил, — вспоминал слова Тони и её встревоженный взгляд я. Взгляд честного и потерянного человека. — Ты обедаешь у него.

— Ох, Херейд-Херейд, — вздохнула и помотала головой девушка, усаживаясь на пуфик рядом. На солнце поднялась пыль. — Ничего ты не понимаешь в женщинах.

— Да и не очень-то хотелось, знаешь, — закатил глаза я, снова погружаясь в мысли про свою ориентацию и про Эда.

— Я же специально хотела вызвать её ревность, понимаешь?

— У тебя получилось, — пробубнил я.

— Что?

— Как самочувствие? — перевел взгляд на девушку я. Это был глупый вопрос, учитывая её внешний вид.

— Нугзар, мне кажется, в один день я не смогу встать с постели, — хрипом начала та, опустив взгляд. Её волосы секлись, а лучи подчеркивали это. — А потом не смогу проснуться. Херейд, я умираю. Так ещё и совсем одна. Без Тони. И тебя.

Она говорила обрывками, обняв голые бледные плечи. Голова упала, раздался детский всхлип. Она стала дрожать.

— Мне очень нужны деньги на еженедельную терапию, — прошептала та, словно перед Богом.

У меня сжалось сердце. Я отвел взгляд в сторону, поскольку меня разрывало на два куска. Если вы думали, что во время стримов я собирал донаты реально только на мороженое, глубоко ошиблись. Да, я купил их на первые деньги, но и только. Я не мог позволить себе такой эгоистичный поступок: оставить в детдоме подруг, одна из которых больна; и заниматься, чем попало. Когда я мечтал о стриминге, думал, что собирать донаты буду, конечно, на благотворительность. Тетя Даша научила милосердию, поэтому жизни других стали важнее собственной. И так сложились обстоятельства, что Наташе стали нужны деньги на лечение. И я собирал именно для нее.

За все это время стримов я копил на лечение Наташи. И сумма так набралась немаленькая, я бы сказал. Вот только после лейкоза Эда я запутался окончательно.

Я дышал Эдом. Всего за несколько дней я испытал такую любовь, которую не испытывал за всю жизнь, будь это какие-нибудь кошечки из подворотней или Наташа, Локи, Бишка, тетя Даша, хоть все вместе взятые, никто не вызывал такой привязанности. И сейчас, когда Эд буквально рассыпается на глазах, у меня трескается грудь, от нее отламываются такие же кусочки, медленно оголяя сердце. Я не могу смотреть, как Эд прибывает в таком состоянии, так ещё и держится на волоске от увольнения, даже не закрыв дело. Ему тоже нужно лечение. Дорогое лечение. А у меня есть деньги. Но кому теперь их отдать, я не представлял. Поделить особого смысла нет, это даже стыдно предлагать будет. И этот вопрос, с которым я не мог ни с кем поделиться, терзал меня каждую свободную минуту.

— Херейд! — раздался возглас, словно кто-то звал на помощь. Я чуть не вскочил. — Ты меня не слушаешь!

— Нет, прости, я...— замялся я, понимая, что опять утонул в мыслях, хотя на самом деле пришел поддержать подругу.

— Нет, не слушаешь! Ты не представляешь, кого это, когда я не могу докоснуться до любимого человека, к которому меня тупо не пускают! — схватилась за край голубой рубашки девушка, на её щеке появилась прозрачная полоса. — Пусть даже этот человек - раскаленное солнышко.

— Наташ, внутри меня тоже всё кипит! — не выдержал я, оперевшись о собственную ногу. Казалось, от напряжения лопнут окна. — Я облапошился! Да, я облапошился! Я безумно люблю такое же солнышко, как и я! И нет у меня в сердце места для звездочки, как и для любой девушки! — у меня разгорелись щеки, и тут тело потребовало подняться. — Он тоже болен, он тоже может лечь навсегда, у него была девушка, он душевно ранен, он не любит тактильность, а ты знаешь, как она нужна мне! — вцепился в свитер на груди уже я, вспоминая очертания души Эда. — Он не разрешает прикоснуться к себе, я боюсь этого. Я боюсь сделать ему больно, но в то же время делаю больно себе! Ты знаешь, — я сложил руки на груди, отвернувшись к окну. Сердце громыхало в груди, а я сгорал полностью. — У меня сейчас такой период, когда хочется кое-как пошалить, — я опустил взгляд. — Но я знаю, что он этого не потерпит. Ох, Натах, я влюблен! Я безутешно влюблен! — я уже кричал, схватившись за голову, как безумец. Кто бы мог подумать? Сиротка, мальчик, на серьезном тоне влюбиться во взрослого детектива! Я плюхнулся на пуфик, спрятав голову, но ногти больно впились в неё, желая наколоть мозги. — Я даже не знаю, взаимно ли! Он меня целовал! Целовал, Наташ! Но мы ссорились, и теперь я не могу доверять ему на сто процентов. Я его знаю. Нас объединяет только расследование, а что будет потом, я не знаю. Я видел, как он кричал на Клайпа, своего друга; я видел, как он не рассказывает своему лучшему другу о болезни; я видел, как он смотрел на своих коллег; я видел, как он недоволен своим врачом; я видел, как он прикидывается счастливым на камеру. Я видел, кто он на самом деле. Я видел, как он ненавидит всё человечество, и как влюблен в звезды. А я, к сожалению, отношусь к первому!

Меня душил ком в горле, глаза оказались широко раскрытыми. Их щипало, в ушах звенело.

— Мне страшно его потерять, — слова капали с языка, словно слезы с подбородка. — Во всех смыслах.

— Херейд, почему ты молчал? — подняла тоже влажный взгляд девушка, а её носик покраснел. — Ты же знаешь, что я буду первой, кто выслушает тебя и поддержит-

— Да, знаю! — едва дал договорить ей я. — Но я запутался, я не знаю, какие эмоции я должен к нему испытывать!

— Должен?

— Мне страшно доверять ему, и я должен ударить его в спину также, как он меня, — припомнил ту ночь я, а после и утро в парикмахерской.

— Он же тебя спас...

— Да не спасал он меня! — взрывался я все больше. Внутри тела гремел ребенок. — Я это специально сказал, чтобы ты ему сама начала доверять и меня не оберегала от Эда, — впервые произнес его имя я, да так кромко, что горло захрипело. Ноги задрожали. — Дружба с ним тогда была важнее всего для меня.

— Я поняла, — тихо ответила Натаха, желая что-то добавить, но мои мысли оказались быстрее. Мы с ней разговаривали в точности, как той ночью.

— Я больше никогда не полюблю парня так, как Эда, — поднял голову я, вцепившись ногтями в свитер на локтях. Внутри меня дрожал ребенок, который захватил мое мышление. Хладнокровие и рассудок отдались боли и тревоги.

— Брось, — нахмурилась Наташа, и тут мне резануло по сердцу. Я нагнулся к ней, сжав кулаки.

— Мне без него жизнь кажется бессмысленной, как без солнца! — крикнул я, выплескивая все свое состояние, от которого горело все тело.

Лицо Наташи изменилось. Она сразу вытерла мокрый глаз, выпрямившись. Внутри меня всё похолодело, и я тоже выпрямился, обернувшись за спину. В дверях библиотеке робко стоял мальчик. Мальчик с темными волосами и белой повязкой на голове. Бишка. Его лицо покрылось детским румянцем, приоткрытый рот показал неровные зубы, а глаза оказались широко раскрыты. Он всё слышал. Он состоит в команде Эда.

Я от стыда тоже залился краской, закрыв рот горячими руками. Легкие жадно глотали воздух, а черт в голове принялся винить меня во всех грехах. Я прижал ладонь так плотно, стал до крови кусать язык, чтобы от моего больного ребенка не вырвалось ни одного слова. Натаха скромно покашляла, отвернувшись к окну. Она поправила голубые волосы, не смея перевести взгляд на подростка. Тогда я набрал в легкие побольше воздуха, чтобы объясниться. Я ощущал себя отцом, который ругался с женой на глазах у ребенка, и пришло время объяснять, что мама и папа не всегда любят друг друга.

— Бишка, привет, — неловко улыбнулся я. Невоспитанное чмо внутри меня так и пыталось послать брюнета. — Ты покрасился?

— Д-да, немного, — кивнул парень. Теперь его волосы имели оттенок темно-фиолетового.

— Мне очень жаль, — не стал тянуть я, сбрасывая огромный камень с души. Но он падал на этого мальчика. — Всё, что ты слышал - выкинь из головы. Я прост-

— Нет, Нугзар, всё в порядке, — сделал шаг вперед Булат. — В этом нет ничего страшного или постыдного, — его глаза сияли, а щеки горели. — Если честно, я тоже... Мне тоже нравится один мальчик.

— Ого, — воодушевилась Наташа. — И кто же он?

— Никки, — с жаром в голосе ответил Бишка. — Он тоже мое солнышко. И сейчас Эдуард нам запретил видеться, — он опустил взгляд. — Это невыносимо.

Я ощутил себя полным эгоистом. Пока Наташа и Бишка ограничены в видении своих солнышек, я могу видеться с ним, сколько захочу. Меня сейчас грели солнечные лучи, как и встречи с Эдом. И я ещё на что-то жалуюсь.

— Это связано с расследованием, — негромко пояснил я. — Никки был в зоне риска похищения, поэтому Эд и обезопасил его. Но очень скоро вы снова сможете увидеться, Бишка, — пообещал ему я. — Не переживай.

— Ты тоже не переживай, — поднял голову тот. — Я знаю Эдуарда. Он точно впустил тебя в свое сердечко.

Перед тем, как я залился краской, услышал голом тети Даши. Она звала меня из коридора помочь ей. Я на всякий случай попрощался с друзьями, отправляясь к воспитательнице. Сердце волнительно стучало, а мозг гадал, могла ли она услышать наш разговор? Я так кричал, что голос почти сорвал.

— Нугзар, — показалась добрая воспитательница. — Поможешь? Эти книги нужно отнести в городскую библиотеку. Их немного, вдвоем справимся. Не хочу отвлекать других деток, а то мы вчера генеральную уборку делали.

— Конечно! — аж выдохнул я, беря неперевязанную стопочку книг.

И мы пошли. Солнце пригревало так, что я расстегнул куртку. У тети Даши был французский беретик на голове, который придавал ей стиля. Но я невольно подумал, что это может быть связано с Эдом.

— Слышала, ты подружился с детективом, когда пропала Локи, — словно прочитала мысли девушка. Я удивился, насколько сильно разлетелись слухи из детдома. — Как движется расследование?

— У нас есть подозреваемый, — лишь огласил я, любуясь чистым небом. Эд просил никому не разглашать тайну следствия.

— Симпатичная? — в шутку спросила шатенка, зная, что на камерах похищает девушка.

— Мы пока не словили соучастницу преступления, — опустил голову я. Под ногами шуршали желтые листочки. Мне невыносимо захотелось во Францию и батон сухого хлеба. — Теть Даш, а расскажите что-нибудь про Эда.

— Про Эда? — озадачилась воспитательница. — А что именно ты хочешь о нем услышать?

— Например, сколько вы были вместе, где познакомились, как, почему расстались, — не затыкался я. Мне нужно было узнать, как у нее получилось покорить его сердце.

— Мы познакомились в кафе, — не очень радостно начала кареглазая. — Часто виделись. Вот и закружилось.

— Каким он был?

— Он был... — она подняла голову, словно на облаках была описана вся биография детектива. — Молодым. Веселым. Он начинал каждое утро со слов:"Ох, любовь моя, пришла пора проснуться! Разреши с тобой в солнечные лучи окунуться, словно котик потянуться и в воде ополоснуться!". Я лежала на белой постели, и в тот день правда лучи стучали в окно, просвечивая мои темные локоны, — в этот момент тетя Даша выглядела особенно мечтательно, словно ностальгировала. — Он каждое утро целовал меня, начиная с родинки, — девушка указала концом накрашенного ноготка на свою родинку под глазом. — Знаешь, я никогда не видела человека счастливее и энергичнее него. Казалось, он был готов покорить весь мир своим настроем. Его все помнят, как детектива, который всегда куда-то бежал со стаканчиком кофе, обязательно желал каждому хорошего дня и доброго утра, кидал золотую монету бедным и исчезал.

В горле пересохло. Я слушал воспитательницу как зачарованный, не пропуская ни одного слова. "Я не видела человека счастливее и энергичнее него." Когда я познакомился с Эдом, я бы сказал " я не видел человека, несчастнее него". Улыбался? Эд правда улыбался людям? Эд улыбался только от сладкой боли, только дрожащей улыбкой. Он относился к людям с призрением. А раньше он просто мог кинуть им монетку и пожелать утра? Солнечные лучи. Постель. Эд просыпался утром, а не ночью? Он разрешал спать с собой в одной постели? Даже Марти сейчас не прыгал на его кровать. Он пил кофе. Тогда Эд, солнышко моё, пил кофе. Эти мысли наворачивались в колючий клубок, который застрял в горле.

— Когда.. как давно это произ- было? — запинаясь спросил я, повыше задрав стопку тяжелых книг.

— В нашей молодости, — абстрактно произнесла шатенка. — Он был помешан на звездах. Иногда я считала его психом из-за этого, — шутя подмигнула девушка. — Он любил пить чай с молоком, сидеть за мольбертом и рисовать звездное небо, если видел его.

— Рисовал?! Он тогда рисовал! А стихи? Он что-нибудь писал? — волнительно спросил я, а волосы щекотали лицо. Мне хотелось найти ту грань, когда счастливый Эд превратился в выгоревшего интроверта.

— Писал... — хмуро ответила Даша.

— Чт..Что писал? — сразу почувствовал неладное я.

— Ты хотел знать, почему мы расстались? — грустно перевела взгляд на меня девушка. — Он мне изменил. Писал любовные стихи, но не мне.

Неожиданно защекотало нос, и я звонко чихнул. Так сильно, что заболело горло, словно кошки поцарапали. От испуга я выронил книги. Словно из преисподней меня потянули за цепи, которые прикованы к запястьям, отчего книги рухнули на землю. Я даже сначала не понял, что нужно их поднять, поскольку завис в своих мыслях. В ушах встал шум, а тело качало туда-сюда. Я тут же упал на одно колено, собирая детские книги, пока толпа их совсем не растоптала. Кто-то обходил стороной, кто-то даже не заметил, а некоторые бегуны пробегали прямо по пальцам. Я собирал стопку из книг "Все тайное становиться явным", "Чук и Гек", "Фантазеры" и прочие детские произведения. Некоторые книжки прям раскрылись, на их белые листы попадала уличная пыль и листья. Я захлопнул рассказ про какого-то мальчика Сережу, и поднялся с растерянным лицом. Шок всё еще не давал проясниться мыслям.

— Всё в порядке? — осторожно спросила Даша, уложив руку на мое плечо. Я кивнул и мы пошли дальше.

Путь продолжался в тишине. Чтобы не продолжать искушать свой мозг догадками, я решил продолжить диалог.

— А кому он писал, если знаете? — аккуратно спросил я.

— Ты знаешь, такие люди больные, — негромко и хмуро припоминала та. У меня кольнуло слева. — У них отклонение. Я не хочу, чтобы ты знал.

В голову залезли теории, которые могли меня ранить. Но я должен был узнать правду.

— Я же взрослый мальчик, ничего, — отмахнулся я с добрым тоном, хоть в душе было не спокойно.

— Это был Ярик, — словно глыба льда упала в море, сказала Даша. — Эд писал ему. Я терпела это два месяца. Пришлось делать вид, что разлюбила. Но сейчас я понимаю, как хорошо без Эда.

В горле снова образовался вязкий ком. Конечно, сейчас мозг думает, что врет именно тетя Даша. Но если подумать, то зачем ей это? Зачем моей воспитательнице, такой доброй и искренней обманывать меня и выставлять Эда и Ярика в таком свете? На нее это не похоже. Совсем. Я жил с ней, как с матерью, и я её знаю лучше себя. А вот Эд... я его не знаю. И не могу полностью доверять. Кто знает, ради чего он мог придумать эту историю и показать Дашу такой? На бывших обычно всегда обижаются, кто знает, что у него в голове. И от этого становилось холодно.

— Эду нравятся звездочки, как я, — продолжила грустно Даша. — Но есть звездочки, которые светят ярче меня.

Внутри меня трагично заиграла скрипка. Слова девушки были наполнены грустью и сожалением, а Эд рассказывал эту историю сухо, будто ложь. Нет, этого не может быть.

— Но у Ярика была жена, — тихо шепнул я.

— Эд писал стихи, но не отправлял, — пожала плечами Даша. — Я поэтому их и нашла.

— А сейчас он тоже-

— Без понятия, — перебила шатенка. — Нугзар, давай договоримся больше не поднимать эту тему, хорошо? И больше никому не говорить.

— Хорошо, — кивнул я.

Но эти мысли не выходили из головы. В библиотеке тетя Даша с улыбкой отдавала книги, расписывалась, а я стоял в уголочке, хотя мог уже идти домой. Мне требовалось уложить все мысли. О мои ноги терся белый кот, оставляя заметную шерсть на черных штанах. Конечно, я тоже отдавал внимание котику, но шок, что история именно такая, никуда не девался. Тетя Даша уже отправлялась домой, проходя мимо. Вдруг из ее кармана выпала упаковка.

— Пожалуйста, — поднял упаковку мелков я, протягивая воспитательнице. Желтый мелок тоже вывалился, и, подняв его, я испачкал пальцы.

— Ох, спасибо! — улыбнулась та. — Погода хорошая, собиралась с детьми на асфальте классики порисовать.

— Прелестно, — натянул улыбку я, вытерев пальцы о джинсы.

Домой мне не хотелось. Эта холодная пыльная комнатка отпугивала меня больше, чем пауки. Мне не хотелось снова в полной тишине сидеть среди четырех стен, кусать локти и оставаться со своими мыслями, тем более без отопления. Тогда я стал держать курс к Эду. Хотя это было больнее. Он как раз заканчивал стрим. Я в последний момент успел закинуть донат от имени "Солнышко" с двумя короткими словами: "на здоровье". Надеюсь, он поймет. И закинул я абсолютно всю сумму, которую копил Наташе на лечение. Это была почти половина от всей дорогущей терапии. Руки дрожали, но голос в голове твердил, что Натаха бы хотела, чтобы я спас именно свое солнышко, а не её. Я не собирался выяснять отношения или ещё чего-то, я просто хотел его увидеть, обрадоваться, что могу его видеть, и спросить про расследование.

— С Клайпом в участке сидит Данил, — неважно отвечал Перец, когда я всё же заглянул к нему буквально на три минутки. — Даже он не может его оправдать. А Миша, видимо, ещё тот изменщик. Катался со своей преступницей ночью. А ты, кажется, говорил мне, что имеешь предположение, кто она.

— А, точно, — припомнил Фенечку я, всё ещё стоя на пороге. Жар накатил, и от стыда хотелось скрыться.

— Ну? Ты узнал? — обернулся ко мне тот, выкинув шерсть Марти. После продолжительного молчания, детектив продолжил говорить. — Ты же специально ходил к своей синей подружке узнать что-то.

— Да-да, я ходил, — запинался я, с ещё большим стыдом вспоминая, зачем вообще сегодня пришел в детдом. Хотел узнать от Натахи, как можно больше про Клайпа и, если получиться, Фенечку. Но мы, глупые и влюбленные дети, заболтались. А потом меня забрала тетя Даша, и я вообще забыл. — Это Фенечка.

— Фенечка? Мой член команды?

— Да, — неуверенно кивнул я.

— И с чего ты взял? — поднял бровь тот. — Если Клайп и правда с ней что-то крутит, его всё равно ждет тюрьма. Ей нет восемнадцати. Ты видел их вместе?

— Нет, — начал сердиться я. — Я стал подозревать Фенечку ещё до заключения Клайпа. 

— Её саму похищали.

— "Самострел", чтобы отвести подозрения, — слегка отошел от входной двери я, чувствуя, что разговор затянется. — И мы поняли, что похитительница не одна. У неё должен быть мужик, который поможет носить тела. А вдруг их ещё больше? И я видел Фенечку перед тем, как пропала Локи. Она может хорошо подойти под описание девушки Клайпа, если всё же полагать, что его не подставили, — я обнял локти и опустил взгляд. — Хотя я сомневаюсь.

— Это всё ты узнал от Натахи? — сложил руки на груди детектив. Без очков и блокнота было его сложно воспринимать детективом, на самом деле.

— Да, — соврал я, чтобы лишний раз не прилетело.

— Ты врешь, — холодно и в ту же секунду раздался ответ. Я замер, хлопая глазами. — Ты только что сказал, что и раньше подозревал Фенечку. Соответственно, все эти аргументы ты составил заранее. Натаха не дала тебе информации. Тогда другой вопрос: где ты был?

— В детдоме я был, — почувствовал холодок от Эда я, разгораясь. — Мы с Наташей просто заболтались.

— О чем?

— О своем детском, — пожал плечами я. Не буду же я рассказывать, как почти со слезами кричал о чувствах.

— А это что? — ткнул пальцем в испачканное место на джинсах шатен. На черной ткани прекрасно виднелся отпечаток от желтого мела. Я похолодел, поняв, к чему ведет Эд.

— Нет! — крикнул я. — Эд, это мел. Просто мел от тети Даши. Сегодня солнечный денек, они с детьми будут рисовать. Я случайно вляпался. Клянусь, я был в детдоме, — волнение давно переступило свой порог, поэтому руки под митенками начали потеть.

— Ладно, — недоверчиво кивнул Перец. — И как там Даша тогда?

— О тебе много интересного рассказала, — ненарочно стал ухудшать ситуацию я. — То что ты рисовал звёздное небо, это правда?

— Да, было время, — закатил глаза с улыбкой тот.

— Тогда что писал стихи Ярику ты, а не она, тоже правда, — резко и холодно сказал я.

Улыбка сползла с его лица. Молчание выбралось из щели разума. Запах напряжения прокрался в легкие, а кожа чувствовала эту натянутую, как у скрипки, нить. Эд поморгал своими нездоровыми глазами, аж растерявшись.

— Смешно, — лишь сказал он, но совсем не веселым тоном. — И ты поверил ей?

— Однажды я поверил тебе, и ты сделал больно, — старался не терять добрый тон я, желая закончить всё мирно. — Но я всегда доверял тете Даше, и ещё ни разу не пожалел.

— Нугзар-

— Я не сержусь на тебя, — сразу начал сглаживать обиды я. — Я просто хочу честности, Эд. Я пойму тебя любого, ты, наверное, знаешь.

— Поймешь? — поднял взгляд тот. Он стал янтарным. Там загорался огонь. — Тогда ты поймешь, что она, такая добрая душа, соврала. По-твоему, мне нравиться Ярик? Ярик, у которого была жена; Ярик, которому я не хочу говорить о своем синдроме?

— Может оно раньше так было, — пожал плечами я. — Ты мне о себе почти ничего не рассказывал.

— Да ты знаешь больше Даши обо мне, — больно ответил Перец, но потом грустно рассмеялся. Даже лицо ладонью накрыл. — Ох, солнышко. Мое глупое ты солнышко, Нугзар... Ты знаешь, это на столько очевидная ложь, что мне даже не хочется её доказывать. Но тебе понять будет сложно, потому что ты, — Эд стал загибать пальцы, — не видишь их постоянно вместе в городе; не знаешь, насколько схожи мы с Яриком, а Даша с его женой. И ты не знаешь, сколько ночей я убил узнать второго соучастника аварии. Той самой аварии, где беременная Вита получила открытый перелом. Я потратил недели, чтобы узнать хотя бы лицо, а потом и имя соучастника, который мигом смылся после инцидента, — я слушал с крошечными зрачками, представляя эту ситуацию. Стало тошно, и я вспомнил родителей. Вернее, всё, что мог вспомнить. Интонация детектива изменилась. — Знаешь, кто же это оказался? Твоя любимая воспитательница. Даша. Вита попала в аварию с ней и погибла.

Я дернулся, едва удержавшись на ногах.

— Она не убийца.

— А кто сказал? — улыбнулся шатен, но оскалом. — Ей случайно повезло устроить несчастный случай, и лишить Ярика жены, чтобы быть с ним. Не находишь?

— Почему ты не посадил её, раз так? — поднял соленые глаза я.

Эд замолчал. Он кусал уста, сжав кулаки. Затем его лицо изменилось, выражая полное сожаление.

— Твоя мать, будучи молодой, спасала меня. И помогала, — негромко вспоминал Перец. У меня сердце упало, хоть легкие щекотали его слова. — Она помогла мне устроиться на работу, помогла выбрать собаку... Приносила мне поесть, разрешала переночевать у себя. Сейчас это твоя квартира. И помогала справляться с нарастающим синдромом, — Эд обнял локти. — Когда я узнал, что сын Гульнары всё время воспитывался Дашей, я не смог её посадить.

Я сжал челюсти так плотно, чтобы из меня не смог вырваться ни единый звук. Нос заложило, руки дрожали. В груди разгорелось.

— Эд, я -

— Вернемся к делу, — отмахнулся Перец, меняясь на серьезный вид.

— У тебя же должен быть кто-то подозреваемый, кроме Клайпа, — негромко сказал я, ещё не отойдя от сказанного до этого.

— Есть, — кивнул Эд. — Но у меня нет четких доказательств, в отличии от тебя и Клайпа. Фенечка тоже не подходит.

— Стой, меня!? — воскликнул я.

— Тебя, — кивнул тот. — Ты странно себя ведешь. Я думал об этом уже не одну ночь.

— В чем заключается моя странность?

— Начнем с самого начала, — хлопнул Перец. — Как только мы познакомились, ты стал интересоваться пропажей ИксДанила. Как ты это назвал? "Самострел"? Ты мог строить из себя мальчишку, который напуган за друга, чтобы отвести подозрения. Ты утверждал, что, вероятно, последний с ним открыто говорил. Но это больше смахивает на просто "последний, кто говорил с ним". Его мог похитить и ты, солнышко. Когда же ты узнал, что я детектив, стал клеиться на дружбу со мной ещё больше. Утверждал, что хочешь "быть в деле", чтобы помочь другу. Но ты просто хотел знать, кого подозревают, а может и мозги мне путал. И на этом этапе мы поссорились. Ты понял, что теряешь информатора, и пришлось отпустить Данила, но взять кого-то поважнее. И это была Локи. Мол, она точно моя подруга, значит, я должен знать всё. Мы помирились. Марти тогда на тебя тявкал, а ты подозрительно себя вел. Я тогда обнаружил, что блокнот был закрыт другой стороной. Ты читал подозреваемых и теории. И потом ты стал частью дела. А чтобы знать ещё больше, все мои теории, стоит ещё больше сдружиться. А может так и вовсе прикинуться влюбленным, да? Но теперь, когда поймали твоего напарника, Клайпа, ты стал его прикрывать, начиная вводить в заблуждение. Почему ты не рассказал о Фенечки раньше, а только сейчас? И сейчас я вижу, что ты ничего о ней не узнал, значит, не был в детдоме. А мел, — Эд полез в карман, и на моих глазах достал кусочек желтого мела в пакетике. — Точно такой же мел я нашел в том месте, где похитили Локи. Вы отпустили Локи, и пришло время ловить кого-то нового. Раз Клайп в тюрьме, у него будет алиби. И его отпустят, напарника твоего. А ты похитил и нарисовал солнышко, верно? А про Дашу ты сказал, что первое пришло на ум. И это оказалось ложью. Про звезды спросил, зная, что это правда, потому что это тебе рассказывал я, — в ходе монолога, на эмоциях, мы приблизились так, что дышали друг другу в лицо. И чужое снова налилось жалостью. — И все эти игры с любовью, просто игры. У тебя получилось сделать вид влюбленного мальчишки, который продолжает общаться со мной не только из-за расследования. И я повелся. Я влюбился даже, знаешь, солнышко. Но голова подсказывает, что ты любишь другого человека, и это не я. Это Клайп. А девушки в маске не существует, потому что это был ты. У ребенка, которому едва восемнадцать, все мужские прелести не успели окончательно сформироваться. Я видел тебя без футболки, и в темноте, с камер можно посчитать за женскую фигуру, если правильно одеться. И, конечно, обманчивые волосы. Никитка и Бишка сразу сказали, что у "девушки в маске" был либо молодой, либо старый голос. Ты юный, можешь скорчить голос и сам понимаешь, что школьники могут повестись. И ты сразу стал идентифицировать себя, как солнышко. Не знаю, что там у вас за секта из звездочек, облачков и солнышек, но это явно попахивает на твой вайб, — Эд проглотил ком внутри себя. Кадык дернулся. — Если честно, я сожалею больше не о том, что был слеп в расследовании, а о том, что между нами ничего и не было. Ты просто отыгрывал влюбленного, чтобы знать все теории, а я повелся. Мне разбили сердце сначала родители, затем Даша, а теперь и ты. Жаль.

— Это я сердцелом?! — крикнул я, отскочив.

Передо мной стоял уже чужой человек. Розовые очки разбились, и я наконец увидел настоящую ситуацию. Ничего не было. Никаких чувств. Каждый сам за себя. У меня на уме виноватая Фенечка и кто-то ещё, а у него свои подозреваемые, но чтобы закрыть дело и уволиться, под все аргументы идеально подошел я и Клайп. Ему осталось только придумать мотив, и до свидания. Мы оба якобы играли друг с другом. По мнению Эда, я прикидывался влюбленным, чтобы узнать больше о деле. Но как теперь вижу я, Эд слетел с катушек со своей больной кровью и ненавистью к работе. Он заподозрил меня и тоже стал играть влюбленного, чтобы вникнуть в доверие уже мне, узнать мои подводные камни и обвинить преступником.

— Ты думаешь, мне плевать на тебя!? — эти слова задели меня больше всего, потому что только сегодня я кричал, как дорог мне этот больной придурок. — Помнишь своего донатера? "Солнышко"? Сегодня он закинул тебе полсуммы на твое лечение. Это был я. Как думаешь, если бы я был преступником, который строит влюбленного дурака, стал бы я донатить такие деньги на твое спасение? Это Наташины деньги, но я их отдал тебе, потому что ты - единственный мой лучик солнца! Но теперь ты стал зимним солнцем, — прошипел я. — Ты начинаешь сходить с ума. Ты стал злым, лишь бы кого-то обвинить и уволиться. Даже меня. Ты кровавое солнышко, ты не греешь, а стреляешь смертельными вспышками, которые истощают тебя, и убивают меня. И ты стал таким недавно. Тетя Даша рассказывала, каким ты был до расставания. Ты разрешал к себе прикосновения. А теперь ты раскаленное солнце, к которому притронуться страшно.

— Потому что родители-

— Да не оправдывай себя детством! — крикнул я. — Ты можешь меняться! Ты не пластилиновая фигурка, ты можешь измениться! Почему я обязан куда-то девать свой тактильный голод, а ты не обязан девать свою фобию!? У тебя хотя бы были родители, а у меня - нет. А ты их винишь до сих пор в своей фобии. Ты раньше разрешал мне тебя целовать, гладить, а теперь обвиняешь в преступлении! Ты хотя бы определись, мы друзья или враги!

Ни один мускул на лице Эда не дрогнул. Он просто поднял бровь, сложив руки на груди. За его спиной рыжее солнышко медленно заходило вниз. Оно било детективу в спину, окунув лицо в глубокую тень.

— Херейд, — твердо начал тот. — Я сейчас не в силах ссориться. Я очень устал, — тяжко выдохнул тот, а брови стали домиком. Он держал глаза закрытыми. — Давай мы либо помиримся, либо ты сейчас пойдешь домой, и на досуге мы всё решим. Я тебе говорю о расследовании, а ты на личности переходишь. Какая тебе разница, кем я был раньше, и кто сейчас? Ты бы за свою шкуру беспокоился, как бы в тюрьму не сесть. Ты уже взрослый, никто из детдома не заступиться.

Меня оскорбили эти слова до глубины души. Он даже пропустил мимо ушей тот факт, что донатером Солнышком был я. С первых дней. Я аж растерялся, меня перебивали эмоции.

— Хорошо, а если это не я? Если ты оказался неправ, и сейчас попросту оскорбил меня? Что ты будешь делать, если меня завтра похитят?

— Начну расследование, проверю своих последних подозреваемых, и прокляну тебя за то, что затянул дело и устроил "самострел", — грубо и холодно ответил шатен. Моя грудь трескалась всё больше. — Ты не мой ребенок, чтобы я переживал за тебя. Я поэт и художник. Я не могу больше находиться здесь. Ты знаешь фильм "Общество мертвых поэтов"? Если ты не найдешься, и я вынужден буду провести ещё день в роли детектива, я испытаю на себе судьбу главного героя.

— Какой ты художник и поэт, если даже чувствовать не умеешь, — прошипел я, сжав кулаки. С языка так и капал яд.

— Я умею! — вдруг крикнул Эд. — Всё на бумаге! Каждая мысль, каждая строчка, каждая линия и мазок наполнены чувством, что мне так хочется быть счастливым человеком, смотреть на звезды, пить кофе. Ты не знаешь, как я хочу, очень хочу вести с тобой духовные и даже телесные связи, создать тантру, но я боюсь. Я боюсь ранить тебя, как ранили меня. И ты лезешь туда, куда не нужно, я про расследование. И раз впутался, то разгребай эти проблемы, если это правда не ты преступник. И ты совершенно не знаешь этот мир, солнышко, — Эд настолько похмурел, что даже страшно стало. — Тебе легко так говорить о чувствах, когда не болен. И сердце тебе, видимо, ни разу не разбивали.

— Его только трескали, — сжал кулаки я. — И все разы это был ты.

Мой взгляд упал на мой вязанный брелок Марти, который одиноко лежал на полочке. Сердце разревелось окончательно. Я схватил этот уже пыльный брелок, показав своему кровавому солнышку.

— Ты даже не повесил его никуда, — выдавил из себя последние слова я, сжав брелок в кулаке. Затем развернулся, отправляясь на выход. — Тебе даже лейкоз не нужен, daron. Ты сам себя убьешь.

И я ушел.

Pov: Эд

Последний солнечный день в Октябре подходил к концу. Меня клонило в сон, каменное сердце стучало из последних сил, а кости трещали. Не будем оглашать тот факт, что внутри меня гудели кости, а сам я сладко вспоминал, как Херейд целовал мои руки в этот момент. Я еле перебирал ногами, добираясь до этой несчастной больницы, желая либо сброситься с неё, либо закончить дело. Мне нужны были показания Локи. Поэтому я и здесь.

Знакомая моя врач, Анджела, с радостью провела меня в пункт, где лежала красноволосая. А то больница такая огромная, что потеряться можно, и я понятия не имел, где тут и кто валяется. Тоню перевели из реанимации в обычную палату, как сказала Анджела. Я внимательно следил за её словами и поведением.

— Слышала, у Вас лейкоз, Эдуард, — обратилась ко мне дама, стуча каблуками о белый пол. Хотя из-за заката он казался персиковым. Её голос хоть и был сладким, но тихим.

— Да, зараза такая, — закатил глаза я. — Брали анализы Антонины после похищения? Есть шанс, что им что-то вкалывают.

— На досуге займемся, — кивнула блондинка. Меня это смутило. Вскоре она остановилась у белой двери, открыв её. — Прошу.

Я зашел во внутрь, даже белый халат надел. Красноволосая девушка неподвижно лежала на белоснежной постели. Её грудь медленно поднималась и опускалась. Я в недоумении обернулся к Анджеле.

— Она спит?

— Она и не просыпалась, — пожала плечами та. — Её состояние стабильное, несмертельно.

— Отлично, — раздраженно выдохнул я. — Ну и как я спящую допрашивать должен?

— Вы бы сразу сказали, зачем пришли, — пожала плечами та. Затем она грустно посмотрела на Локи. — Жаль девочку. Она чем-то на Виту похожа.

Я с горечью на душе тоже перевел взгляд на Локи, замечая схожие черты с ней и погибшей Витой.

— Не знаете, где её похоронили? — душевно спросил я, не отводя взгляда от Тони. — Навестить хочется, а муж её отнекивается и не хочет на эту тему говорить.

— В смысле похоронили? — повысила голос та. — В наших списках мертвых её нет и не было.

Я в шоке обернулся на врача, а тело перестало выдерживать. Перед расследованием аварии мне лично позвонил Ярик и сказал, что ему сообщили о кончине и Виты, и её ребенка. Я помню тот вечер, где умерла моя последняя капля человечности. Но если врачи не видели её гибель на койке, значит...

Вита жива?