Солнышко

Pov: Эд

Мне нельзя бегать, но я всегда нарушаю правила.

Этой ночью ветер по-особенному хлестал в лицо. Ни одного такси невозможно было дождаться, а сейчас каждая минута на счету. Поэтому я пошел пешком. Вернее, побежал.

Путь был на столько длинный, что над головой успели сформироваться кучевые тучи, а когда я прибежал на хотя бы нужную улицу, вовсе заморосил дождь. Я любил осенние ночи, у них был оттенок дна чая. А чай мне напоминал ромашковый чай или чай с молоком, разницы не было: и то, и другое напоминает о солнышке.

Ноги заплетались, бежать через весь город было нереально. Я глотал воздух, словно воду, а темнота сладко баюкала. Не буду говорить, каким рискам я подвергался в этот момент: мог упасть в темноте и пораниться. А от любой незначительной ранке сейчас я могу истечь полностью кровью, и до свидания. Хотя я был уверен, что ничего не случиться. Главное было успеть поймать Дашу, пока она сама кого-то не поймала.

Они отпустили Локи.

Прошло два или три дня.

Кто-то будет новый.

Я перешел с бега на шаг возле детской площадки. Дождь как-то охлаждал мое потное лицо, а сам я тяжело дышал. Кровь бежала по тонким венам в три раза быстрее, чем бежал сам я. Голова начала кружиться.

Вдруг в бардовой темноте я заметил легкий блеск, словно от металла. На площадке что-то валялось. Воздух резко перестал быть мне интересен, а я, шлепая по мокрому асфальту, двинулся на площадку. Тусклый фонарик освещал её.

С широко раскрытыми глазами я смотрел на рисунки мелом. Руки окаменели, рухнули вниз. Я сам держался, чтобы не рухнуть.

Два солнышка.

Одно кровавое солнышко вокруг качелей. Из-за дождя алый мел растекся, точно кровь. Внутри меня сжались кишки. Но рядом было начерчено безобидное желтое солнышко, с добрыми карими глазами. И детскими. Края кровавого заходили на края кареглазого, растеклись. Я сжал зубы и с горечью вспомнил слова Нугзара:

"Знаешь, одно солнышко светило так ярко, что своим сиянием затмило свет другого."

Дождь стучал по плечам, голова отяжелела. Сердце забилось быстрее, а мышцы жалобно стонали, словно душа разливала свою боль по ним. В глаз ударил блеск все той же металлической штучки, и я опустил голову. Под ногами валялся брелок.

Брелок с Марти. Вязанный. Блестело кольцо, на которое его крепить.

И тут у меня защемило в груди. Словно острым копьем пронзили.

Я тут же стал искать взглядом окно Херейда. Я помнил, где жила Гульнара, и без труда нашел его. На удивление, свет горел. Надежда есть. Я схватил промокший брелок и рванул в пятиэтажку. Ветер сдувал лепестки белых роз, вся дорога была в них. Если бы они были алыми, словно капли крови, я бы уже не выдержал.

Лифт не работал, я снова бежал. Квартиру тоже помню. Добежав до двери, я стал трезвонить в звонок. У него нет глазка. Должен открыть.

Но сколько бы я не стучал и не звонил, никто не приходил. Я бы попытался крикнуть, но спазм от дыхания ртом лег в горле, поэтому я не смог. Да и ночь поздняя, соседи испугаются. Тогда я собирался долбиться, но, к моему шоку, дверь была отперта.

С бледным лицом я толкнул её во внутрь. Гирлянда освещала некоторые уголки комнаты. Горела вытяжка. Я огляделся, но никого не нашел. Даже на всякий случай проверил ванну - никого. Холод побежал по коже. Дождь лениво стучал в окно, а звездочки освещали капли. Я проглотил ком в горле. С дивана свисал колючий плед, засохшие ромашки всё ещё стояли в вазе. Тишина мертвая. На душе повис ком паутины, мне даже захотелось расплакаться. Я разулся и сделал шаг вперед. На рабочем столе блестели ключи. Телефона я нигде не обнаружил. Не теряя надежды, я тут же набрал Херейду.

Гудков даже не было.

Рука убито скользнула вниз, а взгляд уставился в одну точку. На записку. Она лежала на краю дивана.

Взяв её двумя пальцами, я пригляделся. Очки были покрыты маленькими каплями, я их снял вовсе, зажав между пальцами второй руки. На мягкой бумаге, похоже на туалетную, черными чернилами были написаны самые чистые слова.

"Одно солнышко светило так ярко, что своим сиянием затмило свет другого. И теперь оно распалось на звезды..."

Я вспомнил, что в барбершопе Нугзар не договорил свою фразу и быстро ушел. Так вот, какое у нее продолжение.

" Я больше не хочу быть солнышком. Солнышко светит и греет, поднимает нам настроение и участвует в процессе фотосинтеза, нашего кислорода. Когда оно устает, ложится спать, обычно осенью и зимой. Но так думают люди. На самом деле солнце - самая эгоистичная и огромная звезда, которая может убить одной вспышкой всю Землю за восемь секунд. Его температуру ни с чем не сравнить. Люди считают, что солнце - добро, пока не приблизиться к нему. И солнце никогда не спит. Оно отворачивается и ревет кровавыми слезами."

У меня замерло сердце. Нугзар описывал меня. Как раненый поэт, через метафору описывал мой образ. Такой закрытый, лицемерный и кровожадный. Бедный ребенок дотронулся до солнца, и оно обожгло его. Обожгло хрупкое сердце.

"Я не хочу быть таким. Мне страшно становиться таким."

Мои глаза бегали по бумаге, эти строчки повторялись раз за разом, а почерк становился все безумнее, словно он изгонял из себя бесов.

"Но ещё мне страшно, что солнце исчезнет. Рано или поздно солнце выработает столько энергии, что уничтожит само себя. Солнце утонит в крови, в чужой, а после и в собственной. И мне будет чертовски больно. Звезды, облака, луна - все могут выжить без солнца. Даже планеты. Только люди умрут. Но я человек. А солнце ненавидит людей. Оно меня убьет в любом случае: сожжет или исчезнет само."

Я шмыгнул носом, загоняя слезы обратно. Солнце истечет кровью. Лейкоз. Солнце ненавидит людей. Я закрыл рот рукой, сжав зубы плотнее. Крик вот-вот хотел вырваться. Но с солью на глазах я всё продолжал читать.

"Учитывая, какое солнце горячее, и как больно бьет разрядом, я всё равно мечтал трогать его. Трогать и трогать, гладить и гладить, вдыхать и пускать по венам всё больше, пусть это и убьет. Но зря я это делал, поскольку знает даже ребенок - не спроста утюг горячий. Он защищает себя, чтоб к нему не докоснулись. И солнце также. Жаль, я вырос и забыл эти детские правила, сгорая в солнце до тла. От меня остался только пепел, словно отрезанные волосы на полу парикмахерской."

Солнышко. Мое бедное солнышко...

Нугзар знал и помнил о моей фобии, но всё равно шел навстречу своим требованиям тактильности. Он знал, как я замкнут, но всё равно пытался познать мой внутренний мир. И поплатился за это. Я его оттолкнул и всегда отталкивал, считая это правильным. "От тебя бьет током," — он сказал это, когда я схватил его за руку. Нас обоих било током в этот момент: меня, потому что касания причиняли мозгу боль, а его - потому что меня "нельзя" трогать.

В голове всплыли моменты, когда между нами происходила тактильность. Впервые я дал ему себя коснуться, пока мы пекли синнабоны. Потом мы нежились лбами, целовались, и он сам целовал мои руки. Я бы толком это тактильностью и не назвал. Наверное, это засчиталось бы, если бы мы переплетали наши пальцы, чаще целовались, ласкались, обнимались...

И тут у меня сердце буквально перевернулось, а мозг поплыл. Руки дрогнули, а в горле пересохло.

Мы ни разу не обнимались даже.

Херейд, уверен, при каждой встрече бы запрыгивал на меня, обнимал так крепко, что ребра бы переломал. Но этого не позволял именно я. Моя фобия.

"Нельзя принимать решений на горячую голову. И хотя я уже всё решил, в этом голубом пожаре обиды, но сейчас, пропуская оставшийся пепел через пальцы, я принял это. По тексту выше несложно понять, что я просто ребенок, влюбленный в солнце. Но обижаться на солнце глупо, правда? По-детски. И хоть мне восемнадцать, хоть я и ждал этого всю жизнь, я всё ещё ребенок. Возраст ни о чем не говорит, это просто цифра. Я ребенок. Обиженный и влюбленный ребенок. Я не хочу вреда солнцу, у меня всё равно не получиться. Я просто хочу, чтобы оно продолжало светить и греть, продолжало существовать. Но теперь смотреть на солнце мне будет больно, слишком ярко светит."

На этом месте текст закончился. Я несколько секунд мял в пальцах записку, раскручивая в голове мысли. Они были подобны спирали, становящийся всё больше и больше. Она начала меня гипнотизировать.

"Что ты будешь делать, если меня завтра похитят?"

Этот вопрос эхом прошелся по голове, треская её. Боль переполняла легкие, в груди для нее не оставалось места. От падения меня удерживала только вера в бога. Я тянулся вверх, чтобы не дать себе упасть, словно в Ад, в отчаяние. Чтобы слезы не вырвались, я пялил в потолок. Задрал шею так, что она чуть не сломалась. Грудь царапали коты, в нее дышали пламенем.

Вдруг из меня всё же потекло. Но не слезы, а кровь. Я выругался, зажав нос. Очки рухнули на пол, а сам я побежал в ванну. Начало темнеть в глазах, накатившиеся слезы мешали что-либо разглядеть, руки были словно в турбулентности. Я часто дышал, склонившись над белой раковиной. В голове появились флешбеки, как в этой же квартире, над этой же раковиной я также стоял. Кровь тогда медленно капала, я был молод, а Гульнара успокаивала. Но сейчас кровь текла тонким ручейком, в горле застрял ком шерсти, и никто меня не успокаивал. Картонные стены пропускали каждый шорох соседям, поэтому, чтобы не застонать в голос, я закрыл рот. Боль, ужасная боль.

Выйдя из ванной, я качался. Кровь удалось остановить, однако лучше мне не стало. Это больше не может продолжаться. Я позвонил в отдел. На том конце трубку взяли сразу. За окном даже намека на рассвет не было. Ах, солнце... Солнце ненавидит людей.

— Освобождайте Михаила, — хрипло произнес я. — У нас произошло ещё одно похищение. У него железное алиби.

— А что, если соучастник? — послышалось в ответ.

— Нет, — поставил точку я. Хватит поддаваться сумасшедшему мозгу детектива и подозревать даже друзей. — Я знаю преступника и всех его соучастников.

Pov: Херейд

С ума начал сводить запах.

Голова закружилась, а сам я ещё не понимал, что произошло. По началу это всё напоминало сон, страшный сон, в котором я сначала поругался с Эдом, а потом вовсе попал в чужие лапы. Но когда перед глазами оставалось всё ещё темно, я начал паниковать. Это не может быть сон.

Мозг вспомнил, что что-то пошло не так. Что-то такое произошло. Затылок раскалывался, конечности, словно привязали. Я часто дышал, понимая, что не могу и шевельнуться. Паралич? Смерть? Солнце ненавидит людей, и оно меня ослепило?

— Проснулся, — послышался мужской голос где-то рядом, отчего я чуть не подпрыгнул. Я тут не один.

Распознать голос было непросто, в ушах всё ещё шел шум. Я задышал чаще, смутно припоминая последние события. Но так получилось, что я по началу не помнил даже собственного имени. Голову, словно кувалдой разбили.

— Ну, не переживай, — тепло говорил голос, приближаясь. У меня пошли мурашки, хотелось вскочить, но я не мог.

Я был привязан.

— Это не больно, — теплые пальцы коснулись моей руки. Внутри разбежалась кровь, а я сжал зубы, вертя рукой, чтобы не дать с собой что-то сделать. — Лучше бы ты поспал ещё немного. Помочь?

Я замер. Мозг вспоминал какую-то тряпку с резким запахом, от которой я и упал. Больно упал об асфальт. Звон в ушах. Темнота. Разговаривать я не решался, хоть и мог.

— Давай, — вдруг раздался голос надо мной, и новая тряпка снова накрыла нос.

Я поежился, но вовремя собрался. Задержал дыхание. Под повязкой на глазах я зажмурился. Затем откинул панику и стал думать, как обмануть незнакомца. И тогда полностью расслабился, чтобы выдать за сонного. Наконец он убрал тряпку, а я старался дышать медленней. Тогда незнакомец что-то прошептал и выпрямился. За стенками играла музыка. Очень знакомая музыка. Хозяин знакомого голоса задрал рукав моего свитера и опустил край митенки. Я медленно протолкнул ком в горле, желая, чтоб это всё поскорей закончилось. Чем-то протерев внутреннюю часть руки, незнакомец аккуратно пустил туда что-то острое. Я этого не видел, и очень испугался, делая резкий вздох. Но чужак ничего не заметил. Совершая что-то с моей рукой я медленно припоминал такую же историю. Вдруг я расслышал шум от ламп, ощутил мягкое кресло под собой и вспомнил.

Меня похитили.

Прошли минуты, и наконец, игла вышла. Когда незнакомец отдалился, я всё же проглотил ком в горле. На себе никаких изменений я пока не ощущал. Прислушиваясь, я понял, что за мной не следят. Тогда медленно я стал шевелиться, проверяя тугость ремней. Оказалось, не так уж и критично. Можно попытаться выбраться. Я ползком стал двигаться наверх, бесшумно скользя по креслу. Сжав кулаки, я повторял себе, что всё будет хорошо. Но страх лег тяжелым камнем на грудь, и скинуть его, как ремни, было непросто. Но вот я приподнялся настолько, что можно было вытянуть руки. Освободив их, я медленно стал щупать отстёгиватели на ногах. Спася и их, я также бесшумно подобрался к повязке на глазах.

— Ах ты гад, — послышалось рядом. Перед тем, как я обосрался от страха, теплая рука схватила шею.

Меня прижали к стене, начиная душить. Я схватился за чужие руки, удерживая их от себя. Страх заколол ребра, и я на панике стал отбиваться ногами. Дав со всей силой по животу, чужая схватка ослабилась. Я оттолкнул преступника, а повязка с глаз упала сама.

Меня ослепил яркий свет ламп, что я прищурился. Но разглядев сначала плакаты аниме на стенах, затем полочки с краской, а после и сами лампы, словно нимбы, я вспомнил почти всё.

Меня похитили.

На площадке.

Там был Ярик и тетя Даша.

Я в парикмахерской, в коморке.

Я обернулся на кресло с ремешками. Никакое оно не донорное, а парикмахерское. На столе лежали тонкие и острые предметы и толстый шприц с кровавыми каплями внутри. Кислород перекрыло, сердце забилось чаще.

— Привет, — напомнил о себе похититель, направив лампу на мои глаза. Это был Ярик. И он меня ослепил.

Я зажмурился, а Ярик толкнул меня снова на кресло, желая заключить в ремни. Но я просто так не дался. Я и не так близко видел свет. Заставив себя разлепить глаза, я дал кулаком парикмахеру по лицу. Он явно не ожидал от доброго сироты такого действия, что слегка отлетел. Я тут же вскочил, ища взглядом ту самую тряпку со снотворным, но Ярик уже успел занять боевую стойку.

— Мальчик, не дури, — прошипел с улыбкой кареглазый. Я часто дышал, тоже заготавливая кулаки.

— Поверить не могу, — прохрипел я, опустив рукав свитера. — Зачем?

— Помнишь, однажды мы мило болтали насчет умения любить? — медленно приближался крашенный блондин, а мне становилось всё не по себе.

Мастер практически напрыгнул на меня. Я вовремя увернулся в угол коморки, а Ярик уперся о шкаф. Я медленно отходил назад, скользя к выходу. А солнце и в правду ненавидит людей...

— Помню, — кивнул я, щупая пальцами стену сзади. Хотелось, конечно, рассмотреть рабочий стол маньяка, но сводить глаз с него тоже нельзя.

— Тогда ты должен меня понять.

С этими словами Ярослав открыл дверцы широково шкафа. У меня пропал дар речи, а сам я покосился. В шкафу была помещена складная койка, на которой поместилась хрупкая девушка. Вид у нее был бледный и мертвый. К рукам, груди и шеи были закреплены присоски и куча прозрачных трубочек, по котором что-то постоянно текло. А на стенке шкафа, боже, были закреплены пакетики с жидкостью. Она текла прямиком в организм девушки. Её волосы хоть и были алые, но выглядели ужасно. Поверить, что в шкафу парикмахер устроил больницу - было невозможно. В горле засохли все слова. Я даже растерялся.

— Познакомься, моя жена, — представил полуживую девушку мне Ярослав. Тогда я совсем свихнулся. Тело онемело.

— Она... Это безумие, — лишь проронил я.

— Безумие? Это всего лишь любовь, — закрыл дверцы шкафа Ярослав, после чего двинулся ко мне. Я тоже двинулся к выходу. — Она жива. Я поддерживаю её жизнь.

— Это невозможно, — едва успел проговорить я, потому что Ярик снова кинулся ко мне.

Я ускользнул, встав за край стола, напротив блондина. Кулаки были наготове, а тот медленно, словно змей, двигался ближе.

— Возможно, — прохрипел тот. — В её организм поступают искусственные вещества. Они держат её на волосок от смерти. Её и нашего ребенка.

У меня встал ком в горле только от слова "наш" ребенок. Ярик верит в невозможное. Меня чуть не стошнило только об одном воспоминании этого трупа в шкафу. Я кинулся в сторону, потому что Ярик схватил ту самую тряпку и опять набросился на меня.

— Я тебе верил! — стал давить на жалость я, снова цепляясь пальцами за стену.

— Я похищал подростков с молодой кровью, — точно маньяк произносил парикмахер, а мне стало совсем не по себе. Бегать от него по всей коморке не получиться. — А ещё использовал Дашу, у которой всегда найдется железное алиби.

Я замер.

И правда.

Директор не обратит внимание на её уходы.

Сама она убаюкает детей, и они подтвердят, что она сидела с ними.

Старая баба Галя тоже забудет, куда уходила тетя Даша.

Все её любят и подтвердят алиби, которого нет.

— У жены открытый перелом таза, — словно убитый вещал Ярик. Я искал взглядом, чем можно будет отбиться. Конечно, огромное преимущество есть у меня - я знаю, где его жена и могу отключить ее препараты. Но я просто не способен на это. — Из-за перелома она потеряла почти сорок процентов крови.

Закружилась голова. Я частр дышал, а детский мозг старался не представлять это в картинках.

— Это кома, — шептал тот. — Но ее можно спасти переливанием. Вот только из-за беременности врачи отказались рисковать.

— Мне жаль, — раскрыл глаза я, выдавливая из себя слова. Пазл складывался.

— Тогда я решил все сделать сам, — Ярослав уложил тряпку обратно на стол, но вместо нее взял ножницы. Огромные блестящие ножницы. Сердце зазвучало в ушах. — Я правда хотел всё по-доброму. Но поиски подходящей группы так затянулись... — он перевел взгляд на меня, сжав острый предмет крепче.

Я проглотил ком в горле, а Ярослав выпрямился. Он направил острый конец ножниц к стенке сзади, стеклянным взглядом пронзая меня.

— Для удобства я попросил Дашу поделить детдом на группы. Солнышки (А) - вторая группа. А звездочки (В) - все остальные. Но я полагаю, там одна третья, — усмехнулся тот. На языке стало гадко. — Но подростки похищались и не из детдома. А Даша иногда брала одних и тех же. Тогда мы придумали метки.

Я наткнулся на угол, а Ярик подходил всё осторожнее и ближе.

— И забавная деталь, — он рассматривал ножницы в руках. — У каждой звездочки обязательно должно быть свое солнышко. От этой закономерности метки стали еще важнее.

В голове вспомнилась эта закономерность. Натаха - Локи. Бишка - Никки. Внизу живота все свернулось в ком. Солнышки - группа А. Ярик - солнышко. Выходит, его жена звездочка, и группа В... Тогда что тут делаю я, разу меня группа крови А?

— Вита - мое солнышко, — словно читая мысли, озвучил Ярик. Свет от ламп устрашающе бил ему в спину, окутывая лицо в тень. — Но два солнышка не могут быть вместе, поэтому я на самом деле звездочка.

Я поморгал. Да. Ярик был самой настоящей звездочкой с холодным характером, надеждой в груди, темными волосами... Как Натаха или Бишка. Романтический ребенок, хотевший света от солнца. Но я тут же понял и другое. Вита, его жена, солнышко. Я тоже. Группа А. Локи и Никитка не подошли, у них положительная. Значит, у Виты отрицательная. У меня, судя по справке Деда, тоже...

Сорок процентов?

Я настолько задумался, что даже не заметил, как на меня уже замахнулся Ярик своими ножницами. Бежать поздно. Дерись.

Я нагнулся. Острый конец ножниц впечатался в стенку. Я тут же поднялся, прописав парикмахеру кулаком по лицу. Он, конечно, проворчал, но выдернув ножницы, чуть не дал ими по плечу. Я вовремя увернулся, убеждаясь, что драться больше не смогу.

Не этому учили в детдоме.

Я слишком добрый.

В голове до сих пор не укладывалось, как тетя Даша, добрая душа, могла так поступить.

— Куда ты убегаешь? — злобно обернулся Ярик, явно не довольным моим ударом.

Он буквально летел на меня. Единственным спасением стал стол, который я обронил. Ярик затормозил, разглядывая, как все препараты и кровь в баночке рухнули под ноги. Его глаза тут же блеснули гневом. Я немедленно дернул ручку коморки, совершив самую большую ошибку.

Я стал спиной к врагу.

Ярик воспользовался этим, и всадил конец ножниц мне прямиком в икру ноги.

Боль растеклась адская, особенно когда острый конец вышел из мяса. Я подкосился, а дверь тихонько скрипнула. Я упал на колено, тянясь к выходу, но Ярик громко захлопнул его. Мужчина за шкирку оттянул меня от двери, что я грубо ударился о холодную стену. Я приоткрыл один глаз, не расслабляя зубы, которые удерживали меня от крика. Раненую ногу трясло, ладонью я опирался о пол. Вдруг свет затмила высокая фигура, на которую я со страхом поднял глаза.

— Её можно спасти... — холодно повторил тот. С баночкой для краски он сел на колено, осторожно задрав мою штанину. Ручей алой крови скапливался прямиком в баночку. Он звонко стучал о чистое дно. — ...твоей кровью. Но ты умрешь сам, к сожалению.

Ярослав поднялся, возвращая стол и некоторые принадлежности обратно. По середине коморки была лужа моей крови, как и капли новой. Я в ужасе поднял глаза на полочки, где стояли такие же баночки с краской. Темно-алой краской. Много. Очень много. Зажав ладонью раненое место, я судорожно дышал. Белый носок обуви окрасился в алый, а сами конверсы впитывали мою кровь. Я остановил взгляд на тряпке, где всё ещё было снотворное. Надежда есть.

Я проглотил ком в горле, медленно пододвигаясь к тряпке, пока маньяк проводил анализ моей крови. Пульс стоял в ушах, я ещё никогда так не боялся за свою жизнь. Два пальца почти дотянулись до края тряпки.

— Как?! — раздался крик, что я побледнел. Прижавшись к стенке, я всё же схватил эту тряпку. — Это невозможно! Невозможно!

Его крики были похожи на звук сирены, что я поежился. В ноге пульсировала боль, в глазах щипало. Я стиснул зубы.

— У тебя группа В, а не А! — разгневанный обернулся Ярослав. — Ты звездочка!

У меня чуть не отвалилась челюсть. Мы смотрели друг на друга, как дураки.

Стоп-стоп-стоп-стоп-стоп-стоп...

Я звездочка? Самая настоящая звездочка?

Темные волосы. Холодный характер. Надежда в груди. Романтические дети, хотевшие света от солнца. Натаха. Бишка. Ярик...

В горле пересохло.

Вероятно, когда делали мой анализ крови, гематолог ошибся... И неудивительно, потому что его делал Дед. Мир перевернулся с ног на голову.

— Значит... — глаза Ярика раскрылись шире. Их раскрыл страх. — Твоя группа крови не подойдет для Виты. Я зря тебе всё разболтал... Прости, но ты унесешь эту тайну прямо сейчас с собой в гроб.

Боль от ноги добралась до горла, а я прижался к стенке плотнее, зажимая в руке за спиной тряпку. А чужое лицо расслабилось.

— Но тем не менее, у каждой звездочки есть свое солнышко, — усмехнулся тот. У меня все похолодело. — Кажется, у Эда точно группа А... и точно отрицательная, я полагаю..

— Не смей, — прохрипел я, напрягаясь. — Ты убьешь своего друга?

— Ради любви и себя убить нестрашно, — шепнул Ярослав, наклонившись. Две звездочки, выдающие себя за солнце, смотрели друг другу в глаза. Ледяные глаза.

Солнце ненавидит людей, но звезды оказались ещё подлее. Они ненавидят всех чужих солнышек и убьют их. Объединятся вместе и убьют. Как мы и планировали с Яриком изначально - раскрыть дело за Эда...

Ярик полон ненависти. Только он ее путает с надеждой спасти Виту. Его ничто не остановит, ни какие морали, никакое человечество. Конец и мне, и моему солнышку. Вдруг я сообразил, как спасти хотя бы Эда.

— У него лейкоз, — проговорил я. — У Эда больная кровь.

— Он бы мне сказал, — прошипел блондин. — Я его лучший друг. А ты просто пытаешься спасти его, — усмехнулся кареглазый. — Зачем? Ты же столько гадостей про него сказал.

— Если бы он был прямо сейчас здесь, я бы упал перед ним на колени, разбил бы их, и просил прощения, — прохрипел я, заготавливая тряпку, потому что лицо маньяка было уже близко.

Но вдруг послышался хлопок двери. Мы оба замерли.

— Ярик? — послышался такой родной и сладкий голос за стенкой. Это был Эд.

Вспомнишь солнце - вот и лучик.

Я тут же вскочил, забив на адскую боль в ноге, зажав нос Ярика в тряпке. Только он оказался сильнее и порвал мой план. Одним махом тряпка оказалась на полу, а чужая ладонь к моего рта. Меня плотно заткнули, почти задушили. Сердце билось в ушах.

— Да, я тут, — крикнул в ответ Ярослав из коморки, зажимая мне рот крепче. Каждая кость ныла. Я хотел плакать. — Я просто переодевался.

— Я знаю, кто похититель, — отвечал совсем рядом детектив. Если бы я только мог крикнуть, он бы меня услышал. Тогда я стал мычать, но чужая ладонь зажала горло. — Мне нужна твоя помощь.

— Ого, — стеклянным голос ответил блондин. Я часто дышал, начиная брыкаться, хоть только и делал себе хуже. — Сейчас переоденусь и выйду. Подожди снаружи.

У меня похолодели кончики пальцев, а глаза широко раскрылись. Нет-нет-нет, Эд, только не уходи.

— Поторопись, — бросил Перец, и, судя по звукам, стал уходить.

Ярик достал свои ножницы, кровавые ножницы, и подставил их конец к моему горлу. На рукавах его чистой рубашке виднелись капли крови, и я проглотил ком.

— Если хочешь чуть-чуть подольше пожить, тогда молчи, — коварно шептал кареглазый. — Не хочу пачкать твоей кровью рубашку и идти так к Эду, понимаешь? Ты же его знаешь, он не оценит такую грязь.

Я опустил взгляд на свои конверсы, которые были пропитаны моей кровью. Я судорожно взглотнул, кивнув.

— Хороший мальчик, — осторожно убрал ладонь маньяк. — Я скоро вернусь. Мне всего лишь взять его анализ, и всё.

Я похмурел, стиснув зубы. Когда Ярик полностью от меня отстал, я схватился двумя руками за раненую ногу, желая хоть как-то облегчить боль. В голове барабаном крутились самые ужасные кадры. Если Ярик ранит Эда, его кровоток будет невозможно остановить. Нельзя пускать Ярика к моему солнцу.

— Когда я останусь один, — поднял взгляд я, — я отключу Вите все препараты, которые спасают её.

— Ты этого не сделаешь, — помотал головой ЛжеСолнышко, пряча алые рукава. — А если и сделаешь, Эд пострадает зря.

Его слова были солью для моих ран, я умирал от боли. И ничего сделать нельзя.

— Ты же сам говорил, какая он падаль, — усмехнулся кареглазый, берясь за ручку двери коморки. Я напрягся. Вдруг успею проскользнуть? — Не переживай. Солнце всё равно ненавидит людей.

Дверь приоткрылась, и я рванул вперед. Но Ярослав схватил меня за нос, причем той самой тряпкой. Я провыл внутрь себя, зажмурившись. Ярослав перешагнул порог и резко захлопнул дверь, чуть не оторвав мне нос. Я больно стукнулся лбом о дверь, оставшись в коморке. Дернул ручку, но, конечно, меня заперли. Я упал на колени, а в глазах начало темнеть. Концентрация снотворного понизилась и выветрилась, поэтому меня усыпило не сразу. Но если я буду кричать, рано или поздно должны меня услышать? Но вдруг, на мгновение, я сам за дверью услышал голос Эда и Ярика. Они ещё в салоне.

— Эд! — я крикнул, что были силы. — Эд! Эд! Услышь меня! Это Ярик! Ярик!

Но за дверью слышался только их разговор, как они пойдут в детдом. Ярик повысил громкость у своей песни, заглушая меня окончательно.

— Эд, не иди с ним! — я стал биться кулаками о дверь коморки, желая её вообще выбить. — Ярик тебя убьет! Эд, пожалуйста!

Начало шатать, я сам не понимал, что кричу. Строчка песни "me" слишком затянулась, отдавая по голове только эхом, а я упал окончательно. Упал и стал плакать. Верхняя нота описывала полное напряжение, словно разрыв цепей у лифта. Я сделал последний крик уже с мокрыми глазами на полу, но он полностью потерялся в строчке песни "Can you set me free?"

Pov: Эд

У меня была температура.

Я злился, но несильно. Мне и так было нехорошо, и хотелось покончить с этим быстрее. Ярика я взял с собой на случай, если что-то пойдет не так. Мне нужен близкий друг, который поможет против преступницы. Я не знал, сколько у Даши ещё соучастников в детдоме. Брать кого-то из ментов было опасно, их могут узнать, и Даша сбежит. Конечно, охранник поздной ночью нас почти прогнал, но нам удалось его уговорить.

— Где Даша? — спросил сразу у пожилой бабушки я, которая сидела в столовой.

— Дашуля-то? — переспросила седая. — Кажется, где-то наверху была.

Я уже собирался идти, но вдруг ко мне обратилась одна девушка. И это была Наташа.

— Эдуард, я должна Вам кое-что сказать, — умоляла синеволосая. Я косо посмотрел на Ярика.

— Я проверю, — кивнул друг, отправляясь на второй этаж.

— Эдуард, — я наклонился, чтобы Наташа могла шепнуть мне что-то на ушко, — а что с Нугзаром?

У меня пошла дрожь от этого вопроса, а сам я побледнел.

— У него оборвалась связь на нашем последнем разговоре, — скромно шепнула та. — Он больше не брал трубку.

— С ним все хорошо, — также шепотом ответил я, убеждая в этом хотя бы самого себя. Вокруг не было ни одного ребенка, шла глубокая ночь.

— Он очень чувствителен к Вам, — шмыгнула носом девушка. Та старушка со вздохом поднялась и покинула столовую. Мы остались вдвоем. — Он безумно любит Вас.

Я замер, полностью теряя бдительность. В горле образовался ком, щеки загорелись.

— Он сказал, вы поссорились, — девушка опустила взгляд.

— Немного, — кивнул я. — Он тебе рассказывал обо мне?

— Каждую нашу встречу, — усмехнулась Натаха. — Его было не заткнуть.

Сердце загромыхало чаще, а я хотел все больше и больше услышать, что конкретно говорил про меня Нугзар. Какой я в его глазах?

— Эд! — послышался голос сверху. Это был Ярик. — Она тут!

— Прости, — бросил я Натахе, а сам пошел на второй этаж. Времени совсем не оставалось.

— Тут, — кивнул в сторону закрытой комнаты друг.

У меня начинала кружиться голова, а в глазах темнеть. Нет, только не сейчас. Не ночью в детдоме, не на глазах у Ярика, не во время взятия Даши, пожалуйста... Я высморкался в салфетку. Да, темный оттенок крови. Придется действовать ещё быстрее. Открыв дверь, я первый прошел в эту комнату. Тут было темно и пусто. Кажется, здесь были шкафчики с личными вещами детей.

Но никого тут больше не было.

Вдруг дверь захлопнулась. Я обернулся и увидел Ярика, который особо подозрительно встал.

— Ярик? — не понял я.

— Даша виновна? — уточнил тот. Я отходил назад, к стенке, где было изображено яркое кареглазое солнышко. Ритм сердца медленно сходил на нет. — Кто ещё?

— Полагаю, ты имеешь к этому дело, — закрыл нос в рукаве я, зная, что жертв усыпляют.

— Как ты понял? — словно хищник шел ко мне блондин.

— Однажды у тебя на столе я увидел список своих подозреваемых, — припомнил я. Руки трясло. — Ты сказал, это список клиентов. Я очень удивился, поскольку ты работаешь в барбершопе, а клиенты оказались исключительно девушками.

— Это твой Нугзарчик постарался, — с особой ухмылкой сказал кареглазый. Я напрягся. От одного его имени уже бросало в жар. — Он мне кинул список подозреваемых. А я наметил, в какую сторону ты роешь, и как далеко от правды.

— Но правда была на поверхности, потому что Дашу я подозревал одной из первых, — прохрипел я. — Где Нугзар?

— В лучшем месте, — вздохнул тот, а мои глаза защипало.

— Что ты с ним сделал?

— То же, что и со всеми, — расправил плечи друг. — Я пытался спасти Виту.

— Кровью молодых?

— Именно.

— Я знал, что расследование идет в этом духе, но не знал, что настолько, — уже шептал я с дрожью в голосе. Я вообще об этом не думал. Я уже не мог думать. Я терял себя. — И что теперь?

— Теперь её спасешь ты, кровавое солнышко, — по-особенному обратился ко мне Ярик.

Он был уже так близко, что толкнул вниз. Я больно ударился о стену с солнышком. Останется синяк. Ярик сел на колено, достав из кармана маникюрные ножницы. Я стиснул зубы.

— У меня рак крови, — пока не поздно, с хрипом, признался я. На мгновение Ярик остановился. Но тут же стал тянуться к моей руке обратно. Я не мог сопротивляться, поскольку ощущал себя умершим. Лейкоз отнимал жизнь.

— М, а твой Нугзарчик сказал, лейкоз, — Ярик уже оголил от верхней одежды мое запястье. — Выходит, вы оба фантазеры?

— Это одно и то же, — выдавил из себя я, уже не слыша, что говорю. Температура.

Ярик спустил митенку, резанув мою руку. Из-за мрака он не разглядел леопардовую шкуру. Солнце ненавидит людей, и меня, поэтому тут нет ни капли света. Боль хоть как-то привела меня в чувство, и я попытался дернуть рукой, но её схватила чужая.

— Брось, Эд, — улыбнулся друг. Предатель. — Я совсем немного.

Я краем глаза заметил, с какой скоростью кровь несется из пореза прямиком в стеклянную баночку. Но Ярик не придал этому значения, он с улыбкой маньяка наблюдал за ней. Я особо не сопротивлялся не только из-за температуры.

А потому что не хотел.

Не хотел продолжать всё это. Не хотел жить в теле детектива, который поругался со своим возлюбленным, допустил его похищение и вероятную смерть. Я не хотел сопротивляться. В этом не было особого смысла. Иными словами, я хотел покончить с жизнью уже.

В ушах зашумело, а я еле дышал, теряя сознание. В баночке у Ярика было уже почти по края моей крови, этой гнилой, ужасной крови. Вдруг свет из коридора попал в комнату.

— Вы меня иска... — этот голос я узнал сразу. Это была Даша. А ещё Наташа и та старушка.

— Да! — крикнул Ярик. Он тут же спрятал баночку. У меня не хватало сил говорить, я почти уже умер. — И Эд истекает кровью! Кажется... кажется у него лейкоз! Скорую, он же сейчас умрет!

Я из последних сил усмехнулся. Какой же он лицемер.