Игра в кошки-мышки

Он пришел к ней домой. Не звонил, не писал, не спрашивал. Просто стоял на пороге, когда она, измотанная и опустошенная, открыла дверь, чтобы выбросить мусор. Стоял, засунув руки в карманы кожаной куртки, его волосы были взъерошены ветром, а в глазах бушевала та же буря, что и днем в офисе.

Алиса замерла с пакетом в руке, сердце заколотилось где-то в горле. Она хотела захлопнуть дверь. Кричать. Что-то бросить в него. Но ее ноги будто приросли к полу, а взгляд не мог оторваться от его лица, от этой смеси ярости, боли и того самого голода, что она видела в лифте.

- Пусти, - сказал он. Не просил. Констатировал.

И она, словно загипнотизированная, отступила, пропуская его внутрь. Он вошел, заполнив собой все пространство ее маленькой прихожей. Запах ночного города, кожи и его парфюма ворвался в ее дом, нарушая ее уединение, ее попытки забыться.

Он захлопнул дверь, и щелчок замка прозвучал как приговор.

- Что тебе нужно, Лео? - спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. Она все еще сжимала в руке пакет с мусором, нелепый и жалкий щит.

Он медленно обошел ее, его взгляд скользнул по ее домашней одежде - поношенным штанам и просторной футболке, по босым ногам. Этот взгляд был таким же физическим прикосновением, как и в лифте.

- Я не могу больше это терпеть, - произнес он тихо, и в его голосе не было ни злости, ни насмешки. Была лишь голая, не прикрытая никакой маской усталость. - Этот мальчишка. Твои попытки делать вид, что ничего не было. Мои попытки делать то же самое. Это сводит меня с ума.

Он подошел к ней вплотную, вынудив ее откинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом.

- Я не сплю, Алиса. Я не могу работать. Я вижу тебя каждую секунду. Твои губы. Твои глаза, когда ты смотришь на него. Твой смех, который должен принадлежать мне.

- Он тебе не принадлежит, - выдохнула она, отступая, но ее спина уперлась в стену. Бежать было некуда. - Ничто из этого тебе не принадлежит.

- Врешь, - он уперся ладонями в стену по обе стороны от ее головы, запер ее в клетку из своего тела. - Ты принадлежишь мне с той самой минуты, как назвала меня вором перед всем залом. А я - тебе. Мы просто слишком глупы, чтобы это признать.

Его дыхание смешалось с ее дыханием. Она чувствовала исходящее от него тепло, видела каждую пору на его коже, каждый отблеск в его темных глазах.

- Так что же мы делаем, Лео? - ее голос сорвался на шепот. - Мы пытаемся работать вместе, а вместо этого... это. Что это?

- Это - война, - сказал он. - И мы оба проигрываем, пытаясь сражаться на два фронта. Против друг друга и против самих себя.

Он наклонился ближе, его губы почти касались ее кожи, когда он говорил следующее.

- Поэтому я предлагаю новые правила. Перемирие. Но не такое, как раньше.

- Какое? - прошептала она, уже чувствуя, как ее тело предает ее, откликаясь на его близость дрожью, которую она не могла контролировать.

- Днем - враги, - его губы скользнули по ее щеке к уху, и она зажмурилась, подавляя стон. - Мы работаем. Мы спорим. Мы можем даже ненавидеть друг друга. Это необходимо. Это то, что заставляет нас быть лучше.

- А ночью? - едва слышно спросила она.

Он отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза. Его взгляд был серьезным, почти жестоким в своей откровенности.

- А ночью - любовники. Только страсть. Никаких чувств. Никаких обещаний. Никаких вопросов о прошлом и будущем. Только я, ты и эта... чертовщина, что творится между нами.

Он предложил ей сделку с дьяволом. Разделить себя на две части. На день и на ночь. На разум и на тело. Это было безумием. Это было саморазрушением. Но после недели его ледяного игнора, после боли и унижения, его слова прозвучали как единственно возможное спасение. Способ получить то, чего она так отчаянно хотела, не теряя при этом последних остатков гордости.

- Никаких чувств, - повторила она, как заклинание, глядя на него.

- Никаких, - подтвердил он, и его пальцы впились в ее талию, прижимая к себе. - Это просто физиология, Алиса. Химия. Взрыв, который нужно пережить, чтобы не сойти с ума.

И тогда она сдалась. Не словом, а действием. Ее руки поднялись и вцепились в его волосы, притягивая его рот к своему. Это был не поцелуй примирения. Это было подписание договора. Печать. Скрепление новой, уродливой и порочной реальности.

Он подхватил ее на руки, как перышко, и понес в спальню, не отрывая губ. Они падали на кровать, и все было так же яростно, как в лифте, но теперь с добавлением нового, горького знания. Они знали, на что идут. Они сами установили эти правила.

Он срывал с нее одежду, его руки были грубы и нетерпеливы. Она отвечала ему той же монетой, растягивая ткань его футболки, впиваясь зубами в его плечо, оставляя свои метки. Это был не просто секс. Это было ритуальное уничтожение всех тех эмоций, что они не могли позволить себе днем. Вся боль, вся злость, вся ревность, вся невысказанная нежность - все это выплескивалось в этом грубом, почти жестоком соединении.

Он вошел в нее без предупреждения, и она встретила его движение резким, принимающим толчком бедер. Не было нежных слов. Только прерывистое дыхание, хриплые стоны, звук кожи о кожу. Она царапала ему спину, он кусал ее шею, и в этом насильственном единстве была странная, извращенная правда. Так они могли быть собой. Без масок. Без защиты.

Потом, когда первый шквал утих, что-то изменилось. Он не отпустил ее сразу. Его губы, еще секунду назад кусающие ее кожу, коснулись ее плеча в почти нежном, исследующем прикосновении. Его рука, сжимавшая ее бедро, разжалась, и пальцы медленно провели по ее коже, словно запоминая ее текстуру.

Она лежала под ним, вся разбитая, вся в его запахе, и смотрела в потолок, чувствуя, как безумие медленно отступает, оставляя после себя леденящую пустоту. Новые правила. Днем - враги. Ночью - любовники.

Он поднялся на локти, глядя на нее. Его лицо было серьезным, волосы прилипли ко лбу. В его глазах не было ни удовлетворения, ни триумфа. Была та же усталость, что и при входе.

- Правила ясны? - спросил он, его голос был хриплым от напряжения.

- Ясны, - кивнула она, отводя взгляд.

Он слез с нее и сел на край кровати, спиной к ней. Его спина, испещренная свежими царапинами, была немым укором их «простой физиологии». Он потянулся за своей футболкой.

- Я пойду, - сказал он, не оборачиваясь.

- Хорошо.

Он оделся молча. Она лежала, не двигаясь, прикрытая скомканной простыней, и наблюдала, как он уходит. Он не оглянулся. Не поцеловал на прощание. Не сказал «до завтра». Он просто вышел, и тишина, воцарившаяся в квартире, была громче любого взрыва.

Новые правила. Они казались таким простым решением. Но, лежа в одиночестве в своей постели, Алиса с ужасом понимала, что самая сложная часть только началась. Теперь ей предстояло научиться жить в этом расколотом мире. И самое страшное было то, что, глядя на его спину, уходящую в ночь, она чувствовала не облегчение, а пронзительное, всепоглощающее одиночество. Одиночество, которое было в тысячу раз хуже его ненависти.

Положение следует....