Игра в кошки-мышки

Дождь за окном был их единственным звуковым сопровождением. Он барабанил по стеклам ее спальни, заливая ночной город жидким свинцом. Внутри же царила оглушительная тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием и редкими, хрипыми вздохами. Они лежали на мокрой от пота простыне, их тела все еще были сплетены, как корни деревьев после бури, но буря уже отшумела, оставив после себя лишь выжженную землю и щемящую пустоту.

Лео лежал на спине, одна рука закинута за голову, другая все еще покоила на ее бедре, пальцы бессознательно вдавливались в кожу, будто боялись, что она исчезнет. Алиса прижалась щекой к его груди, слушая бешеный ритм его сердца, который постепенно утихал, превращаясь в ровный, глухой стук. Он пах дождем, их общей страстью и чем-то неуловимо своим, темным и дремучим, как лес.

Они соблюдали правила. Целую неделю. Семь дней ледяной вежливости в офисе, колких, но лишенных настоящего огня споров на совещаниях и взглядов, намеренно скользящих мимо. И семь ночей немого, отчаянного животного голода в ее постели или в его. Никаких слов. Никаких нежностей. Только тела, говорящие на примитивном языке желания и расплаты.

Но что-то ломалось. Каждую ночь. С каждым разом.

Вот он, вскакивая с кровати, чтобы уйти до рассвета, на секунду задерживался в дверях, его силуэт вырисовывался на фоне света из коридора, и она чувствовала, как по ее обнаженной коже пробегают мурашки от этого немого вопроса. Вот его рука, грубо вцепившаяся в ее волосы в пылу страсти, вдруг разжималась, и ладонь ложилась на ее затылок с почти что невыносимой бережностью. Вот он, выдыхая ее имя в момент кульминации, не проклятие, а сдавленный, надломленный стон, в котором было больше боли, чем наслаждения.

Правила трещали по швам. И оба это чувствовали.

В эту ночь было хуже. Страсть была острее, почти болезненной. Когда он вошел в нее, в его глазах, обычно таких насмешливых или пустых, она увидела нечто такое уязвимое и незащищенное, что у нее перехватило дыхание. Она ответила ему не яростным движением, а тем, что обвила его шею руками и притянула ближе, к своему сердцу, и их губы встретились в поцелуе, который не был битвой. Он был признанием. Капитуляцией.

Теперь они лежали, и тишина между ними была густой и тягучей, как смола. Он не спешил уходить. Его пальцы все еще рисовали невидимые узоры на ее коже.

И вдруг он заговорил. Его голос, обычно такой уверенный или язвительный, прозвучал приглушенно и хрипло, будто он долго шел через колючий кустарник.

- Ей только шестнадцать, - произнес он в полумрак. - Соне. Она хочет стать архитектором. Говорит, будет строить дома с большими окнами, чтобы в них было много света.

Алиса замерла, не дыша. Он нарушал правило. Самое главное правило. Никаких чувств. Никаких историй из прошлого. Никакого будущего.

Он продолжал, глядя в потолок, будто разговаривая сам с собой.

- Она боится темноты до сих пор. После всего, что случилось. Я оставляю свет в коридоре, когда ухожу. И... - он замолчал, его горло сжалось. - И каждый раз, когда я возвращаюсь поздно, как сегодня, я захожу к ней в комнату. Просто постоять. Убедиться, что она дышит. Что она в безопасности.

Алиса чувствовала, как что-то сжимается у нее внутри. Нечто острое и теплое, совсем не похожее на страсть или ненависть. Это была жалость. И что-то гораздо более опасное.

Она не знала, что сказать. Любые слова показались бы фальшивыми, ненужными. Она просто прижалась к нему еще сильнее, и ее рука легла поверх его руки на ее бедре, сжала его пальцы.

Он повернул голову, его взгляд в темноте был тяжелым и пронзительным.

- Я не должен был этого говорить. Правила.

- Да, - тихо согласилась она. - Не должен.

- Но я не могу, - прошептал он. Его голос дрогнул. - Я не могу приходить к тебе, брать тебя, а потом просто уходить, как будто ничего не было. Как будто ты... просто тело. Ты не просто тело, Алиса.

Это было признанием. Большим, чем любое «люблю тебя». Оно разрывало их хрупкий, порочный договор в клочья.

Он поднялся на локти, смотря на нее, и его лицо в отсветах уличных фонарей было искажено внутренней борьбой.

- Я пытался. Клянусь, я пытался играть по этим чертовым правилам. Но каждый раз, когда я вижу, как ты разговариваешь с этим Марком, как ты улыбаешься ему... во мне что-то взрывается. И я не знаю, что это - ревность, злость или просто страх, что ты поймешь, насколько он... нормальный. Насколько он не сломан.

- Лео, - просто сказала его имя, и в этом одном слове было все: и боль, и понимание, и прощение.

Он накрыл ее своим телом снова, но на этот раз не было ярости. Была медлительная, почти ритуальная нежность. Его поцелуи были глубокими и исследующими. Его руки скользили по ее коже, словно заново открывая каждую ее клетку. Когда он снова вошел в нее, это было не захватом, а возвращением домой. Она приняла его с тихим стоном, обвивая его ногами, позволяя этой новой, страшной и прекрасной близости поглотить их обоих.

На этот раз, когда все закончилось, он не стал уходить. Он остался. Он лежал, прижавшись лицом к ее шее, его дыхание было горячим и ровным. Его рука лежала на ее талии, тяжелая и настоящая.

Алиса смотрела в окно, на стекающие по стеклу капли дождя, и чувствовала, как рушатся последние стены вокруг ее сердца. Она нарушила правила. Он нарушил правила. Они впустили друг друга в самые потаенные, самые уязвимые уголки своих душ.

Он заснул первым. Его дыхание стало глубоким и размеренным. Впервые за все время она видела его спящим. Его лицо расслабилось, утратив свою обычную напряженность и цинизм. Он выглядел молодым. Почти беззащитным.

Она лежала и слушала его дыхание, чувствовала вес его руки на себе и понимала, что игра закончилась. Больше не будет «врагов днем» и «любовников ночью». Теперь была только эта новая, пугающая реальность, в которой он доверил ей самое дорогое - правду о своей сестре, о своем страхе, о своей боли.

А утром, она знала, им придется столкнуться с последствиями. Смотреть друг другу в глаза не как враги или любовники по договору, а как два человека, которые только что безвозвратно изменили все правила своей войны.

Она повернулась к нему, осторожно, чтобы не разбудить, и прикоснулась губами к его плечу, к тому самому шраму, что был картой его прошлого. Он вздохнул во сне и притянул ее ближе.

Правила были нарушены. И Алиса с ужасом и надеждой понимала, что не хочет, чтобы их кто-то чинил.

Продолжение следует...