Глава 4. Невидимый щит
Она была удивительно безрассудной. Или просто не понимала, в какую игру играет. Вот она, моя «дипломница», Екатерина Ермакова, в свои восемнадцать лет, пытается втиснуться в компанию каких-то обкуренных мажоров у входа в гостиницу «Татарстан». Видно, что ей неловко, она теребит край своего дурацкого пальто, но упрямо что-то спрашивает у самого развязного, в кожаной куртке.
Я наблюдал из-за руля «Жигулей» шестой модели, припаркованных через дорогу. Дядя Костя требовал отчет. «Выясни, что она знает об отце». А я выяснял, какая у нее смешная родинка над губой, и как она морщит лоб, когда сосредоточена.
Эти мажоры — не мои ребята. Это дети партийных шишек, балующиеся дефицитом и фарцой. Безобидные щенки, пока их не трогаешь. Но Катя, видимо, решила, что они связаны с уличными группировками. Глупость. Опасная глупость.
Один из них, тот самый в куртке, положил ей руку на плечо. Она напряглась, но не оттолкнула. Готова терпеть ради своей «сверхцели». Меня это бесило. Бесило ее упрямство и ее наивность.
Они куда-то пошли, и я поехал за ними, держа дистанцию. Они свернули в сквер, что за гостиницей — темноватое, нехорошее место. Я прибавил шагу, оставив машину. Мне не нравилась эта картина.
Из-за угла доносился ее взволнованный голос: «...ну я просто спросить...» И хриплый смех в ответ: «Да мы тебе, журналистка, все расскажем, только попозже...»
Я вышел из-за угла. Их было трое. Они уже образовали вокруг нее полукольцо. Тот, в куртке, пытался взять ее за подбородок.
— Делать вам, бляди, нехер? — сказал я спокойно, без особой злобы.
Они обернулись. Узнали. Лица сразу посерьезнели, наглые ухмылки слетели. Рука с ее подбородка убралась сама собой.
— Турбо... Мы просто... — залепетал кожаный жакет.
— Я вижу, «просто», — я подошел ближе, глядя на него. Он был выше меня, но съежился. — Ты на что, Вадик, руку поднимаешь? На девушку. У тебя мать дома есть?
— Да я не... Она сама пристала!
Катя стояла, прижавшись к стене, глаза были огромными от страха и непонимания. Она смотрела то на меня, то на них.
— Иди отсюда, — сказал я ей, не глядя. — Быстро.
Она метнулась и почти побежала по дорожке, не оглядываясь.
Я повернулся к Вадику.
— Слушай сюда. Эта — моя. Видишь ее — разворачивайся и уходи. Понял?
— Понял, Турбо, извини...
— И передай своим дружкам. Чтобы ее лицо запомнили. Ко мне больше не лезь, — добавил я уже тише. — А то твоему папе-заму в Горисполкоме станет плохо. Очень плохо. Ясно?
Он побледнел и закивал, как игрушечный кивачка. Я развернулся и пошел к своей машине. Инцидент исчерпан. Она в безопасности. И даже не узнает, что была в полушаге от большого свинства, а может, и чего похуже. Эти барчуки любят поиграть в крутых, а когда напуганы — становятся жестокими.
Через час Зима доложил по телефону-автомату: «Вернулась домой. Вроде, успокоилась».
Я сидел у себя, снова с той самой камерой в руках. «Она сама пристала». Дура. Она лезет в самые темные углы, не понимая, что ее могут не просто обмануть, а сломать. Ее папка с вырезками, ее диплом... Это все детские куличики в песочнице по сравнению с тем, что происходит на самом деле.
И я, такой блядь благородный, ее ангел-хранитель. Дядя Костя ждет информации, а я отгоняю от нее уличных хамыгов. Ирония в том, что самый большой хамыга в этой истории — это я. И самая большая опасность для нее — тоже я. Потому что когда она узнает правду, мне придется выбирать. Между ней и дядей Костей. Между ее жизнью и своей.
Я посмотрел на объектив камеры. В его стекле отражалось мое искаженное лицо. Лицо человека, который играет в Бога, не имея на это права. Я убрал камеру. Завтра она, наверное, снова пойдет куда-нибудь, подставлять свою глупую, отважную шею. И я снова пойду за ней. Потому что не могу иначе. Потому что в ее зеленых глазах была какая-то хрупкая правда, которую в моем мире давно уже не существовало. И я, как последний подлец, хотел, чтобы она там оставалась. Хотя бы ненадолго.