Глава 5. Тихая кража
Ощущение было таким острым, что аж зубы сводило. Меня чуть не схватили эти подонки в сквере. Если бы не он. Снова он. Турбо. Он появлялся, как тень, и растворялся в воздухе. От одной этой мысли по спине бежали мурашки — от страха и странного, непонятного чувства, которое я боялась сама себе назвать.
Но страх — плохой советчик. А я не собиралась сдаваться. Напротив, та встреча придала мне решимости. Если он так старается меня контролировать, значит, я на правильном пути. И если я не могу ходить по дворам открыто, нужно найти другой способ.
И он нашелся. Вернее, она. Тетя Галина, мамина подруга, работала уборщицей в нашем же домоуправлении. И как-то за чаем она обмолвилась, вздыхая: «Вот, в подвале дома 24 по нашему проспекту опять бардак. Эти дворники только метут, а мусор из каптерки Туркина так и не вывозят, хоть его самого полгода как в тюрьму упекли».
Туркин. Фамилия, как удар молотка. Я сделала вид, что не заметила, и перевела разговор на пирог. Но мысль уже засела и пустила корни. Старый Туркин. Отец? Дядя? Было глупо не проверить.
Я выждала два дня. Вечером, когда стемнело и мама ушла на дежурство, я надела самое темное, что было — старый мамин плащ и темную косынку — и пошла к дому 24. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на улице. Это было безумием. Чистейшей воды.
Подвал был не заперт. Дверь скрипнула, открываясь в черную, пахнущую сыростью и мышами пасть. Я включила маленький фонарик, который взяла у мамы из ящика с инструментами. Луч выхватывал из мрака груды старого хлама, сломанные стулья, горы пожелтевших газет.
Каптерка дворника находилась в самом конце подвала. Дверь висела на одной петле. Внутри был настоящий хаос: ржавые грабли, пустые бутылки, и в углу — старый, обитый жестью сундук, заваленный тряпьем. На его крышке было выцарапано корявое «Туркин».
Я чуть не закричала от возбуждения. Отодвинуть тряпки было делом пары секунд. Сундук не был заперт. Внутри лежало несколько потрепанных фотографий, справка из психдиспансера и... толстая, в коленкоре, записная книжка.
Я схватила ее дрожащими пальцами. Это была она. Улика. Я чувствовала это всеми фибрами души. Не думая о последствиях, сунула книжку за пазуху, в самый низ майки, прижала к телу. Быстро навела в сундуке порядок, вышла из подвала и, не оглядываясь, почти бегом помчалась домой.
Дома, запершись в комнате, я достала свою находку. Это был дневник. Вернее, что-то среднее между дневником и бухгалтерской книгой. Корявый, но разборчивый почерк. Записи были датированы концом 70-х — началом 80-х.
И я нашла это. Среди списков каких-то сумм и фамилий, через несколько страниц, стояла дата, которая заставила мое сердце остановиться. Дата за неделю до смерти отца.
«17.10.79. Встреча с К.В.О. по делу Е. Передал пачку. К.В.О. сказал — вопрос будет закрыт. Е. больше не копнет. Деньги поделили. Моя доля — 3.»
К.В.О. Дело Е. Е. — Ермаков? Это мог быть он. Это должно было быть он! «Вопрос будет закрыт». «Больше не копнет». У меня перехватило дыхание. Я сидела на кровати, сжимая в руках эту потрепанную книжку, и в глазах стояли слезы. Не от горя. От ярости. От торжества.
Я нашла доказательство. Пусть косвенное, пусть его еще нужно расшифровать, но это была ниточка. К.В.О. Кто это? И кто такой «старый Туркин», который вел эти записи? Отец Валерия? И где он сейчас?
Я спрятала дневник в свое самое надежное укрытие — под отслоившийся линолеум под кроватью. Теперь у меня было что-то настоящее. Не слухи, не газетные вырезки, а материальное доказательство того, что смерть отца не была случайностью.
И самое главное — Турбо об этом не знал. Впервые за все время я была на шаг впереди. Я держала в руках ключ, который, возможно, открывал дверь в его прошлое. И в правду о моем отце.
Теперь нужно было понять, кто скрывается за инициалами К.В.О. И почему старый Туркин, отец того, кто сейчас меня преследует, был вовлечен в это. Я смотрела в окно на темнеющий город и впервые за долгое время чувствовала не страх, а силу. Я была больше не просто наблюдателем. Я была охотником. И моя добыча была где-то совсем близко.