Осада
Мой Телеграм канал со спойлерами и роликами - https://t.me/mulifan801
@mulifan801 - ник
Мой ТТ с роликами https://www.tiktok.com/@darkblood801?is_from_webapp=1&sender_device=pc
darkblood801 - ник
Если найдете ошибки — пишите в комментариях.
Глава 6
— Так, ты остаешься тут, — строго приказал мне Клаус, указывая на стол в самой дальней, затененной части бара, подальше от входа и любопытных взглядов.
Я почувствовала, как на мне застыл недоуменный взгляд Стефана, и тот самый, пронзительно-наблюдательный взгляд Элайджи, который, казалось, фиксировал каждое наше движение и каждый мимолетный жест.
Переведя взгляд на Клауса, я медленно приподняла бровь в немом, но красноречивом вопросе.
«Что это значит? Ты своей опекой сейчас весь наш спектакль испортишь».
Он прочитал мой взгляд мгновенно. Его собственные глаза, обычно полные сарказма или ярости, на мгновение смягчились, в них мелькнуло что-то почти... извиняющееся. Но лишь на мгновение. Затем в них вновь застыла непоколебимая решимость.
— Здесь безопаснее, — произнес он тише, но так, чтобы его слова были четкими и не терпящими возражений. Его пальцы слегка сжали мой локоть — быстрый, почти неосязаемый жест, который для посторонних выглядел бы как простое указание направления. Но для меня он был полон смысла. Это было не просто «сиди тут». Это было «я не могу рисковать, пока он смотрит».
Он имел в виду Элайджу. Всегда Элайджу.
Я закусила губу, чувствуя, как внутри все сопротивляется. Уйти в тень, как послушная собачка, после всего, что я только что сделала? После того, как я остановила оборотня на полном ходу? Это было унизительно.
Но я также видела напряжение в его плечах, ту едва уловимую тень в его глазах, которая появлялась только тогда, когда речь шла обо мне и о том, сколько глаз на нас устремлено. Он выстраивал стену. Не только для Элайджи, но и для самого себя — чтобы не позволить своим отцовским инстинктам полностью разрушить тщательно выстроенный образ равнодушного покровителя.
С тяжелым, театральным вздохом, который должен был передать мою покорность и легкое раздражение, я покачала головой.
— Как скажешь, босс, — проворчала я, сгущая сарказм в каждом слоге, и двинулась к указанному столу. Спиной я ощущала, как меня прожигают три пары глаз: раздражённый взгляд Клауса, растерянный — Стефана и тот самый аналитический, пронизывающий взгляд Элайджи, что взвешивал каждое наше движение на невидимых весах.
Клаус повернулся к Стефану, полностью игнорируя меня, как и полагалось «хозяину» с ценным, но непослушным активом.
— Стефан, ты с нами. Твои... угрызения совести могут пригодиться, чтобы приструнить этого оборотня.
Стефан кивнул, всё ещё шокированный резкой сменой тона Клауса. Элайджа же не проронил ни слова. Он лишь наблюдал, его взгляд скользил между мной и Клаусом, собирая пазл из наших взглядов, жестов, пауз. Он видел слишком много. Слишком много для того, чтобы поверить в этот внезапный спектакль с строгим приказом. А затем, повернувшись к Клаусу, произнёс:
— Я останусь с ней, Никлаус. Вы вдвоём сможете справиться и без меня.
Воздух в баре застыл. Даже фоновый гул толпы казался оглушительным. Клаус медленно, очень медленно повернул голову к брату. В его глазах вспыхнула та самая опасная, хищная ярость.
— Это не обсуждается, — его голос прозвучал тихо, но с таким давлением, что Стефан невольно отступил на шаг.
Но Элайджа даже не дрогнул. Он оставался безупречно невозмутимым, словно высеченным из мрамора.
— Напротив, — парировал он с лёгкой, почти вежливой улыбкой. — Я настаиваю. В конце концов, кто-то должен присмотреть за твоим... ценным активом. Пока вы заняты. Вдруг ей снова станет плохо? Или, — его взгляд скользнул по моему лицу, — понадобится помощь?
Это была ловушка. Идеально расставленная. Под маской заботы скрывался безжалостный стратег. Он хотел остаться со мной наедине. Хотел поговорить. И Клаус понимал это с полуслова.
Я видела, как мышцы на его спине напряглись, будто готовясь к броску. Его пальцы сжались в кулаки. Он смотрел на брата, и в его взгляде бушевала война — между яростью и холодным расчётом. Сцена сорвана. Элайджа не купился на спектакль. И теперь любое действие, любое чрезмерное проявление заботы со стороны Клауса лишь подтвердит подозрения брата.
— Как хочешь, — сквозь зубы выдавил наконец Клаус, разворачиваясь к выходу. — Но помни, братец, — он бросил на Элайджу взгляд, полный немого обещания расплаты, — если с ней что-то случится... Ты будешь следующим в списке на устранение.
С этими словами он толкнул Стефана к двери, и они вышли в ночь, оставив меня наедине с первородным, чьё спокойное лицо было самой опасной маской из всех, что я когда-либо видела.
Дверь захлопнулась. Элайджа медленно повернулся ко мне, его взгляд был тёплым, почти дружелюбным. И от этого становилось только страшнее.
— Ну что, — мягко произнёс он, делая шаг в мою сторону. — Кажется, у нас появилось немного времени, чтобы наверстать упущенное.
«Никакого навёрстывания упущенного не будет, — мысленно взвыла я, вжимаясь в спинку стула, будто могла через неё провалиться. — Я уже научилась тебя игнорировать. Ты от меня ничего не получишь».
Я уставилась в стену напротив, делая вид, что изучаю потёртые обои с таким интересом, будто передо мной шедевр Рембрандта. Всё моё существо сосредоточилось на одном: не смотреть на него, не реагировать, не дышать слишком громко.
Я — стена, я — кирпич, я — плинтус... Я — идеально пустое место.
Но Элайджа Майклсон не был тем, кого можно игнорировать. Его молчаливое присутствие заполнило собой весь бар. Он не двигался, не говорил, просто стоял и смотрел. Я чувствовала его взгляд на коже. Тёплый. Настойчивый. Выжидающий. Он изучал каждый мой мускул, каждое движение, читая меня, как открытую книгу на знакомом ему языке.
— Вам необязательно это делать, — раздался наконец его голос — тихий, бархатный, без единой ноты упрёка. Он звучал так, будто предлагал чашку чая. Чашку отравленного чая. — Напрягаться... Строить из себя крепость... Поверьте, я не причиню вам вреда.
Враньё. Самое опасное враньё — то, в которое веришь сам. Он мог искренне думать, что не причинит вреда. Но его "забота" была острее любого клинка. Она вскрывала самые уязвимые места, добиралась до сути, до правды. А правда, в моём случае, была похожа на бомбу с часовым механизмом.
Я продолжала молчать, в то время как мозг лихорадочно перебирал возможные причины его очередного вторжения в мое личное пространство. Разве мы не закрыли этот вопрос в моём номере, когда он с той же вежливостью заявил, что будет ждать ответа от Клауса? Так почему же сейчас он снова здесь, словно навязчивая тень?
Не из доброты же душевной он со мной остался. В его мире щедрость всегда имеет ценник, скрытый в складках безупречного пиджака. Кажется, тот разговор с Клаусом, пока я была без сознания, здорово всколыхнул его любопытство. И теперь он снова пытается разгадать загадку под названием «Эстелла», как учёный, вернувшийся к брошенному, но многообещающему эксперименту.
— Вы боитесь меня, — констатировал он, и в его голосе прозвучало не торжество, а... лёгкая грусть? Сожаление? — Но не так, как боятся Никлауса. Не из-за угрозы физической расправы. Вы боитесь того, что я могу увидеть. Понять.
Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Он был до проницательности умен. Это было куда опаснее, чем если бы он рычал и требовал ответов. Я боялась не его. Я боялась тех ответов, которые он жаждал услышать. Ведь не просто так Клаус скрывал меня все эти годы. И начал действовать лишь сейчас, когда наконец сможет создать армию гибридов для нашей защиты.
Возможно, Клаус скрывал, кто я, не только чтобы уберечь меня. Была в этом и боязнь, что меня у него отнимут... что меня не примут. Но даже если Элайджа, Ребекка и Кол откажутся признать меня частью семьи, у них не останется выбора. Потому что Клаус не из тех, кто сдаётся. Он будет бороться за меня с той же яростью, с какой всегда отстаивал то, что считал своим. И мысль о том, что я могу стать причиной новой войны между ними, ещё одного раскола в этой и без того разбитой семье, заставляла меня сжиматься от страха перед правдой, которая скоро должна была вырваться наружу.
«В те времена, когда нас было только двое, всё было гораздо проще».
Я смотрела на Элайджу, на его спокойное, аналитическое лицо, и представляла, как это выражение сменится холодным отвращением, когда он узнает. Он, для которого семья — всё. Он, который веками пытался склеить осколки их клана. Он увидит во мне не просто чужеродный элемент, а самую страшную угрозу — живое доказательство того, что его брат, его вечный, мятежный Никлаус, перешёл последнюю черту, создав то, что не должно было существовать. Того, кто пришёл в их семью не по праву крови, а лишь по прихоти Клауса.
— Я не прошу вас доверять мне, — он остановился в паре шагов от меня, — я лишь прошу допустить возможность, что не каждый, кто задаёт вопросы, является вашим врагом.
Что за странная логика? Сначала он запугивает меня, выпытывает секреты, а теперь что? Играет со мной в друзей? Зачем? Почему? Или это тот самый старческий маразм, о котором я так много слышала? Интересно, а он вообще бывает у вампиров?
Я с силой выдохнула и наконец встретила его спокойный, всепонимающий взгляд.
— Вы ошибаетесь, — мой голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Все здесь — мои враги. Просто некоторые честнее других. А вы... — мои губы искривились в подобие улыбки, — вы опаснее всех. Ведь вы притворяетесь другом.
Я видела, как что-то промелькнуло в его глазах — не гнев, не обида. Что-то вроде уважения. И понимания. Проклятое понимание.
— Возможно, вы правы, — тихо согласился он. — Но даже у врагов бывают общие интересы. И наш общий интерес — благополучие Никлауса. Не так ли?
И он снова загнал меня в угол. Без угроз, без силы. Одной лишь неоспоримой логикой. Я снова отвела взгляд, проиграв этот раунд, и поняла, что игра только начинается. А ставки стали ещё выше.
— Даже если вы и правы, и нас двоих интересует благополучие Клауса, это не значит, что вас должна интересовать я. Я сделаю свою работу и исчезну из вашей жизни, как будто меня и не было, — спокойно ответила я.
На самом деле это была отчасти правда. Ведь потом он узнает не Эстеллу — ведьму Клауса. А Эстеллу — дочь Клауса. Поэтому я не лгала. Я просто смотрела в будущее, которое уже было предрешено. В тот день, когда тайна станет явью, «ведьма Клауса» действительно исчезнет. Останется только его дочь. Играя эту роль сейчас, я просто произносила свои будущие реплики досрочно.
Элайджа замер. Его взгляд, до этого пронизывающий и аналитический, на мгновение дрогнул. В нём промелькнуло что-то неуловимое — не разочарование, нет. Скорее, лёгкая тень... досады? Как будто я выхватила у него важную карту прямо из рук, прежде чем он успел её разыграть.
— «Исчезнуть», — медленно повторил он, и в его бархатном баритоне впервые за весь вечер прозвучала лёгкая, почти металлическая острота. — Интересный выбор слова. Обычно те, кто работает на моего брата, либо гибнут, либо остаются рядом, пытаясь выжать из его покровительства максимум. Они не... исчезают.
Он сделал шаг вперёд, и теперь его тень полностью накрыла меня.
— Вы говорите это с такой... уверенностью. Словно это не намерение, а уже свершившийся факт. Как будто ваш уход — это не возможность, а неизбежность, прописанная в каком-то сценарии.
Он был прав — возможно, даже не отдавая себе в этом отчёта. Но на самом деле «ведьма Клауса» в изначальном сценарии и не должна была появляться. Она возникла лишь на время, чтобы скрыть появление более ценного игрока.
— Все когда-то исчезают, — я пожала плечами, стараясь, чтобы жест выглядел максимально небрежным. — Одни — в могилу, другие — в забвение. Я просто предпочитаю второй вариант. Он... менее грязный.
Я подняла на него взгляд, встречая его пронизывающие глаза. В них не было гнева. Был холодный, безжалостный интерес хирурга, рассматривающего редкую патологию.
— Вы планируете предать его? — спросил Элайджа без всяких предисловий. Его голос был тихим, но каждый звук вонзался в тишину, как игла.
Это был прямой удар. И самый опасный из всех возможных. Любой другой вопрос я могла бы отклонить, перевести в шутку, проигнорировать. Но этот... этот вскрывал самую суть.
Я заставила себя рассмеяться. Звук получился немного нервным, но, надеюсь, достаточно убедительным.
— Если бы я хотела его предать, я бы уже давно это сделала. У меня было достаточно возможностей. Нет, — я покачала головой, вкладывая в голос всю искренность, на которую была способна. — Я исчезну, потому что моя работа будет сделана. А оставаться там, где ты не нужен... это глупо. И опасно. Особенно в кругу вашей семьи.
Я видела, как он обрабатывает эту информацию. Его взгляд сканировал моё лицо, ища малейшую трещину, малейший признак обмана. Я не отводила глаз, позволяя ему искать. Потому что в самом главном я не лгала. Я не собиралась предавать Клауса.
И в этом был странный парадокс. Говоря «я исчезну», я говорила правду о конце одной роли. Но для него это звучало как конец всего. И, наблюдая, как в его глазах борются подозрение и какая-то странная, непонятная мне самой обеспокоенность, я поняла, что, возможно, мой уход волнует его куда больше, чем должно было бы волновать исчезновение простой ведьмы.
И это было самой тревожной мыслью за весь вечер.
***
Мы стояли вчетвером над телом Рэя, корчившимся в немой агонии на сырой земле. Воздух был густым от запаха крови, пота и дикого, животного страха. Как я и рекомендовала Клаусу, он не стал торопиться с обращением всей стаи, которую мы уже выследили. Вместо этого он решил провести эксперимент на одном-единственном оборотне. И теперь этот эксперимент превращался в нечто ужасающее.
Я присела на корточки рядом с Рэем, когда он внезапно вздернул голову, и из его глаз, вместо ожидаемого сияния гибрида, хлынули густые, алые слезы. Картина была откровенно пугающей. Это не было похоже на превращение. Это напоминало мучительное отравление.
Моя рука, движимая скорее научным любопытством, чем состраданием, грубо приподняла его подбородок, поворачивая его голову из стороны в сторону, чтобы рассмотреть его получше. Кровь текла не только из глаз. Она сочилась из ушей, окрашивая землю под ним в тёмно-багровый цвет. Его тело содрогалось в неконтролируемых спазмах, а из горла вырывались хриплые, клокочущие звуки.
— Что думаешь? — спокойно спросил Клаус, скрестив руки на груди.
Стефан молчал, и на его лице застыли отвращение и ужас. Элайджа же хмуро взирал на оборотня — его взгляд был отягощён тяжестью многих подобных зрелищ, виденных за долгую жизнь.
— Провал, — холодно констатировала я, ощущая, как его тело напрягается под моей рукой.
И в тот же миг оборотень издал рык — дикий, пронизанный болью и яростью. Его мышцы вздулись, из распухших пальцев выросли когти, и он рванулся с земли прямо на меня. Звериный инстинкт, направленный на ближайшую угрозу — на ту, что держала его за подбородок.
Но я не отпрянула. Даже не дрогнула. Прежде чем его когти успели впиться в меня, тень метнулась быстрее человеческого взгляда.
Элайджа.
Он оказался между нами, его рука с молниеносной скоростью сомкнулась на горле оборотня. Не сдавливая, просто останавливая. Его движение было настолько плавным и точным, что казалось, будто он не приложил ни малейшего усилия. Оборотень замер, его рычание сменилось хриплым, захлебывающимся звуком. Глаза, полные крови и безумия, уставились на Элайджу с животным ужасом.
Клаус почти не двинулся с места. Его губы растянулись в медленной, одобрительной улыбке. Он смотрел не на оборотня, а на брата, и в его взгляде читалось нечто новое — не просто раздражение или соперничество, а переоценка. Интерес.
Затем он уверенно взял меня за локоть, отводя подальше от Элайджи и сдерживаемого им оборотня. Его прикосновение было твёрдым и властным, но лишённым показной грубости. Скорее, оно напоминало движение, которым отодвигают ценный, но хрупкий инструмент от эпицентра будущего взрыва. Мы отступили на несколько шагов, и Клаус встал чуть впереди, словно живой щит.
— Кажется, ваш «эксперимент» достиг логического завершения, — произнёс Элайджа. Его голос звучал ровно, но с холодной стальной ноткой. Он даже не смотрел на меня — всё его внимание было поглощено существом, зажатым в мощной хватке.
— Жаль, — с притворной горечью протянул Клаус, в голосе которого не было ни капли искренности. — А ведь он подавал такие надежды.
— Надежды превратятся в то, что ты не в силах будешь контролировать, — парировал Элайджа, не ослабляя хватки. — Ты видишь то же, что и я, Никлаус?
— Гибрид... нестабилен, — тихо выдохнула я, не отрывая взгляда от зрелища. Внутри всё оборвалось. Это был не просто провал. Это была катастрофа с непредсказуемыми последствиями. — Твоя кровь не смешивается с их природой, Клаус. Она её выжигает.
Стефан, молчавший все это время, наконец выдохнул:
— Значит... это бесполезно? Создание армии?
Клаус повернулся к нему, и в его глазах плясали опасные огоньки.
— Кто сказал, что это бесполезно? — его губы растянулись в жестокой улыбке. — Просто метод требует... доработки. А этот экземпляр нам больше не нужен.
Он бросил взгляд на Элайджу, и тот, будто прочитав его мысль, сжал пальцы. Раздался короткий, сухой хруст. И прежде чем я успела разглядеть что-то лишнее (по мнению Клауса), он плавно шагнул вперёд, заслонив от меня всё происходящее. Его спина, широкая и непроницаемая, стала живым щитом между мной и последствиями их жестокости. Как всегда. Всегда решающий, что мне можно видеть, а что — нет. Всегда пытающийся оградить меня от самых мрачных проявлений нашего мира, даже когда я давно перестала быть той девочкой, которую нужно защищать.
А Элайджа, застывший над телом, медленно вытер руку платком. Его взгляд, полный безмолвных вопросов, снова устремился на меня. Он смотрел поверх плеча Клауса, словно тот был всего лишь досадной помехой на пути его проницательного анализа. Элайджа видел этот жест — инстинктивный, почти отцовский порыв — которым Клаус попытался укрыть меня от ужаса. И в глубине его глаз что-то щёлкнуло — не торжество, а холодное удовлетворение человека, получивший недостающий фрагмент головоломки.
Он не сказал ни слова. В этом и не было нужды. Его взгляд говорил сам за себя: «Я вижу, как он тебя оберегает. И это лишь подтверждает, насколько ты для него важна. Не как ведьма, не как союзница. А как нечто гораздо большее».
Затем его рука скользнула во внутренний карман пиджака и извлекла оттуда второй платок. Разумеется, безупречно белый и идеально отутюженный. Он протянул его мне поверх плеча Клауса, прямо через незримую черту его власти. Этот жест был столь же безупречно учтив, сколь и безмолвно провокационен.
Я взяла платок, и короткий, почти неуместный смешок вырвался у меня прежде, чем я успела его сдержать.
— Вы что, их коллекционируете? — не удержалась я, легким движением стирая с пальцев крошечные брызги засохшей крови. Платок пах свежестью и чем-то неуловимо дорогим, как и его владелец. — Или просто всегда готовы к тому, что кому-то понадобится вытереть руки после того, как вы прикончите очередного неудачного гибрида?
Элайджа не улыбнулся. Но в уголках его глаз собрались легкие морщинки — единственный признак того, что моя дерзость его скорее позабавила, чем оскорбила.
— Можно сказать и так, — ответил он своим ровным, бархатным голосом. — Опыт подсказывает, что в нашем мире... излишняя брезгливость — роскошь, а практичность — необходимость. Особенно когда имеешь дело с неопрятными экспериментами моего брата.
Клаус издал низкий, предупреждающий рык. Его терпение лопнуло. Он резко развернулся, и его взгляд, полный ярости, был устремлен теперь на Элайджу.
— Хватит игр, брат, — прошипел он. — Мы уходим. Сейчас.
Затем он зашагал прочь, давая понять, что разговор окончен.
Но Элайджа уже добился своего. Он не просто дал мне платок. Он продемонстрировал, что его воля простирается дальше, чем физические барьеры, которые Клаус пытался воздвигнуть. Он показал, что видит меня — не как тень за спиной Клауса, а как отдельную фигуру на этой шахматной доске. И вручив мне этот клочок безупречной ткани, он сделал свой ход. Тихий, учтивый и от того — смертельно опасный.
Он бросил на меня последний долгий взгляд, полный невысказанных вопросов, и последовал за братом, его безупречный силуэт растворился в ночи следом за взрывной яростью Клауса.
А я осталась стоять с платком в руках, ощущая его шёлковистую текстуру и чужой, холодный запах.
«Как чёрт возьми он умудряется сохранять платки в таком идеальном состоянии? Это что, магия?»
Рядом, прислонившись к стволу дерева, стоял Стефан, скрестив руки на груди. Он странно косился на меня, его взгляд метался между моим лицом и платком, который я бессознательно сжимала в пальцах.
— Что? — наконец сорвалось у меня, и я резко повернулась к нему. Нервы были натянуты до предела, а его молчаливое наблюдение сводило меня с ума.
Он покачал головой, и на его губах играла тень чего-то неуверенного — не насмешки, а скорее попытки сложить пазл, в котором не хватало ключевых фрагментов.
— Я просто пытаюсь понять, — тихо произнес он, и его голос был непривычно лишенным своей обычной апатии или сарказма. — Что за чертовщина творится между вами тремя?
Он сделал шаг ближе, его брови сдвинулись.
— Клаус смотрит на тебя так, будто готов разорвать любого, кто подойдет слишком близко. Элайджа... — Стефан жестом показал на платок в моей руке, — смотрит на тебя так, будто пытается разгадать самую сложную загадку в своей жизни. А ты... — он запнулся, ища слова, — а ты стоишь между ними, как будто это самая естественная вещь на свете. И я не могу понять, кто ты в этой игре. Пешка? Игрок? Или приз?
В его вопросах не было злого умысла, а лишь попытка докопаться до сути в том хаосе, что его окружал.
Я медленно выдохнула, глядя на него. Что я могла ему ответить? Что я — дочь того самого монстра, которого он ненавидел? Что я — величайший секрет Клауса и величайшая его уязвимость? Что каждое слово, каждый взгляд Элайджи — это шаг к разгадке, которая может уничтожить хрупкое перемирие между братьями?
Нет. Я не могла сказать ему ничего из этого.
— Я — ведьма, Стефан, — произнесла я, и мой голос прозвучал еще холоднее. — В нашей игре даже пешки могут оказаться козырями. А призы... — горькая усмешка сорвалась с моих губ, — часто оборачиваются ловушкой. Не тебе ли это знать лучше всех.
Я развернулась и пошла вслед за Клаусом и Элайджей, оставив Стефана наедине с его вопросами и телом неудавшегося гибрида. Но я чувствовала его взгляд у себя в спине. И отчётливо понимала: отныне в нашей игре появился новый наблюдатель. И я не могла предугадать, кем он в итоге станет — союзником, противником или же ещё одной жертвой.
***
Дорога до Чикаго занимала много времени, и большая часть её проходила в гнетущем молчании. Элайджа, глядя в окно на мелькающие огни придорожных городов, всё ещё не мог понять логику брата. Зачем прятать гробы их семьи именно там, в этом шумном, продуваемом всеми ветрами городе? Но сейчас это не имело значения. Главное — была зацепка.
После того как Эстелла заявила, что для понимания провала с гибридами нужно «связаться» с ведьмой, наложившей проклятие, воздух в машине стал ледяным. «Связаться», как тут же пояснила она, почувствовав напряжение Клауса — магически. Буквально прочесть память ведьмы через её личную вещь, чтобы понять, где искать ключ к разгадке.
Именно тогда в памяти Элайджи всплыл образ изысканного фамильного ожерелья, что когда-то принадлежало их матери и которое так любила носить Ребекка. Казалось, ту же мысль прочёл и Клаус, потому что его взгляд на секунду встретился с взглядом брата, и в нём мелькнуло то самое редкое, почти забытое понимание.
И теперь они мчались в Чикаго — город ветров, где среди небоскрёбов и шумных улиц хранилась, возможно, последняя надежда — или последнее проклятие — их семьи.
Клаус, сидевший за рулём, был напряжён, как струна. Его взгляд, прикованный к дороге, был тяжёлым и неотрывным. Казалось, он везёт не просто пассажиров, а свой собственный приговор. Каждый километр, приближавший их к Чикаго, казалось, отдавался в нём глухим эхом.
А Элайджа ловил себя на мысли, что наблюдает не только за братом, но и за девушкой, чьё присутствие стало точкой отсчёта в этом новом витке их вечной борьбы. Она была ключом. Но к чему — к спасению Никлауса от него самого или к окончательной гибели — он всё ещё не мог определить. И эта неизвестность раздражала его куда больше, чем любая предстоящая битва.
Снова бросив взгляд на Эстеллу через зеркало заднего вида, Элайджа молча наблюдал, как она хмурилась, вчитываясь в древний текст и делая пометки карандашом на полях. Когда в очередной раз карандаш выскользнул из ее пальцев и упал на пол автомобиля, Стефан, сидевший рядом, молча наклонился, поднял его и вернул ей. Простой, почти механический жест. И так повторялось уже несколько раз за последний час, и каждый раз Элайджа мысленно фиксировал это.
На самом деле, он до сих пор не мог найти простого объяснения, почему Стефан Сальваторе ведёт себя с этой девушкой так настойчиво и по-дружески, почти на инстинктивном уровне.
Он видел, как Стефан подает ей упавший карандаш — не просто поднимает, а возвращает с едва заметной задержкой, позволяя своим пальцам на миг дольше соприкоснуться с ее кожей. Это не было жестом слуги или даже простого союзника. Это было что-то... личное. Слишком личное для того, кто всего несколько месяцев назад был готов умереть ради другой.
Гипотеза: Стефан Сальваторе эмоционально опустошён после смерти Елены. Его моральный компас сломан, связь с братом — прежде незыблемым источником стабильности — оборвана по его же воле, ценой спасения жизни Деймона. Теперь он оказался в полной изоляции, став пленником того, кого больше всего презирает.
Наблюдаемые данные: он тянется к самой молодой и, на первый взгляд, безобидной особи в группе — к Эстелле. Она не вампир, не прямая угроза. Она — ведьма-интеллектуалка, погружённая в книги. Для Стефана с его вечными терзаниями о морали и душе она может казаться... чище. Менее запятнанной тьмой их мира. Её молчаливое принятие его мелких услуг — поднять карандаш, передать книгу — дарует ему иллюзию нормальности. Иллюзию возможности заботиться, которую он утратил по отношению ко всем остальным.
Вывод: его поведение лишено романтики и скрытого умысла. Это — проявление базовой, почти инстинктивной потребности в связи. Он цепляется за неё как за спасательный круг в бушующем море хаоса, что они сами и создали с Клаусом. В её спокойствии он ищет отражение той невинности, которую навсегда потерял в себе.
Элайджа отвёл взгляд от зеркала. Объяснение оказалось логичным, элегантным и, вероятно, верным. Но почему-то не принесло привычного удовлетворения от разгаданной головоломки. Напротив, он ощутил нечто странное — лёгкий, холодный укол того, что с трудом признал бы за раздражение. Не направленное на Стефана, а на саму ситуацию. На то, что этот вечно терзающийся вампир имел неосторожность цепляться за его... за загадку Клауса.
Он поймал себя на этом слове — «его» — и мысленно поправился. Загадку Никлауса. Не его. Ни в коем случае не его.
И всё же, когда он вновь мельком увидел в зеркале, как Стефан протягивает Эстелле её карандаш — а она, не отрываясь от чтения, привычно взяла его, едва коснувшись его пальцев — его собственные пальцы непроизвольно сжались. Это было глупо. Нелогично. И оттого — вдвойне неприятно. Как будто кто-то посторонний без спроса прикоснулся к чему-то, что требовало дальнейшего изучения. К чему-то, что, возможно, стоило бы держать подальше от чужих, слишком навязчивых рук.
Клаус, который всегда вел себя как хозяин, готовый разорвать любого, кто посмотрит на его вещи, сейчас, казалось, совсем не замечал, что происходит между Стефаном и Эстеллой. Он смотрел на дорогу, думая о своем — о Чикаго, о гробах, о гибридах. Он не злился, не отпускал колкости, не напрягался, когда Стефан вторгался в личное пространство девушки.
Для Элайджи, который знал брата лучше всех, это молчание было громче крика. Это не было безразличием. Нет. Это было что-то другое. Это было... разрешение. Как будто Клаус не просто позволял этому случиться, а считал, что так и должно быть. Словно присутствие Стефана и его забота были частью какого-то большого и непонятного плана, который вынашивал Клаус.
Или, и эта мысль была куда более тревожной, возможно, Клаус видел в Стефане не врага, а нечто совсем иное. Возможно, он видел в нем... щит. Отвлекающий маневр. Кого-то, кто мог занять Эстеллу, отвлечь ее, пока Клаус был занят своими проблемами. Кого-то достаточно безопасного, чтобы не быть угрозой, но достаточно внимательного, чтобы делать то, что сам Клаус сейчас делать не мог или не хотел.
Эта мысль заставила Элайджу нахмуриться. Это значило, что Клаус ценил Эстеллу не просто как инструмент или помощницу. Это значило, что он беспокоился о ее удобстве, о ее состоянии на уровне, который был глубже простой выгоды. Он обеспечил ей спутника, даже если и невольного, пока его собственное внимание было занято другим.
И это тихое, скрытое признание ее важности, показанное через такое странное, косвенное одобрение, говорило Элайдже о многом. Гораздо больше, чем любая вспышка ревности. Это говорило ему, что связь его брата с этой девушкой была крепче, сложнее и опаснее, чем он думал. И что Стефан Сальваторе, сам того не зная, стал пешкой в игре, правил которой даже не понимал.
А Стефан, не зная о мыслях Элайджи, лишь думал о том, как причудливо сплелась его судьба. Он променял свободу на жизнь брата, добровольно уйдя в подчинение к монстру, который, казалось, разрушил его жизнь. А теперь сидел в машине, подавая карандаш молодой ведьме, которая каким-то непостижимым образом оказалась в их компании.
Он был уверен: вновь став Потрошителем под началом Клауса, он не просто потеряет себя — он превратится в чудовище куда страшнее прежнего. Но всё пошло не по плану. Да, он выполнял за Клауса грязную работу. Его руки по-прежнему были по локоть в крови, а Потрошитель то и дело брал верх над совестью. Но одна деталь заставляла его пересмотреть всю ситуацию. Сам Клаус.
Тот приказывал убивать, требовал жестокости. Но порой Стефан замечал, что все эти мучения были для гибрида лишь фоном его собственных размышлений. Временами, усталой рассеянностью или мимолётным намёком, он дарил Стефану негласное разрешение на снисхождение. И Стефан цеплялся за это. Он цеплялся за свою человечность — особенно находясь во власти монстра, оказавшегося терпимее всяких ожиданий. Казалось, даже Клауса сдерживала некая невидимая узда, и Стефан терялся в догадках о её происхождении.
Время от времени его мысли возвращались к тому поцелую между Деймоном и Еленой. Первый месяц он жил этим воспоминанием. Хотел бы он услышать правду из её уст? А если, как сказала Эстелла, правда разобьёт ему сердце? Что в конечном счёте лучше — ложь, которая может оказаться правдой, или правда, которая может оказаться ложью?
Карандаш снова выскользнул из пальцев Эстеллы и покатился по сиденью к Стефану. Девушка, казалось, даже не заметила этого, полностью погружённая в чтение древнего текста. Её брови были сдвинуты, губы шептали непонятные слова, а пальцы следили за строчками.
Стефан тихо усмехнулся про себя. В этом жесте, в этой полной отрешённости от мира было что-то... нормальное. Что-то, что не имело ничего общего с вампирами, ритуалами и вечной борьбой за выживание. Просто девушка, слишком увлечённая своей работой.
Он наклонился, подобрал карандаш и, не говоря ни слова, положил его обратно на раскрытую страницу книги, прямо между строчками, которые она сейчас читала.
Эстелла вздрогнула, оторвавшись от текста. Её взгляд на секунду стал отсутствующим, будто она возвращалась из другого измерения, а затем сфокусировался на карандаше, а потом на Стефане.
— А, — только и произнесла она, кивнув ему в благодарность, и тут же снова углубилась в чтение, уже сжимая карандаш в руке.
Стефан откинулся на спинку сиденья, глядя в окно на мелькающие огни. В этой маленькой, повторяющейся сцене была какая-то странная, хрупкая гармония. Он — убийца с окровавленными руками, подающий карандаши ведьме. Она — загадочная спутница его поработителя, принимающая эти мелкие знаки внимания как нечто само собой разумеющееся. И где-то там, на переднем сиденье, сидел сам виновник его рабства — и молчаливо позволял этому происходить.
Это был самый странный побег, в котором он когда-либо участвовал.
***
О, господи, какое облегчение выйти из той удушающей атмосферы, что царила в машине все это время. Конечно, я благополучно игнорировала её, поглощённая изучением книги. Но всё равно на периферии сознания чувствовала, как Элайджа снова "читает" меня взглядом, словно я древний манускрипт, а не живой человек. Интересно, когда всё это закончится, как он отреагирует на то, что я дочь Клауса? У него, наверное, когнитивный диссонанс случится.
«Как же так, Никлаус, ты завёл себе дитя? Это же не по протоколу!»
— Стелла! — спокойно проговорил Клаус, но я уловила сталь в его голосе.
Чёрт. Совсем ушла в свои мысли не туда. Рука сама потянулась к крышке гроба, но я вовремя остановила себя. Если бы я взяла и как не бывало открыла его, это вызвало бы слишком много подозрений. Нормальный человек — да что уж там, даже нормальная ведьма! — не стал бы так спокойно возиться рядом с гробом, в котором покоится вампирша, пусть и в вампирском сне. Следовало сыграть на удивлении. Или на страхе. В общем, на чём-то человеческом.
Я мгновенно изменила позу, вложив в нее неуверенность и легкую опаску. Пальцы, уже готовые поддеть защелку, дрогнули и отпрянули, будто обжегшись о невидимый барьер. Я сделала шаг назад и повернулась к Клаусу с наигранным вопросительным выражением лица, словно спрашивая молчаливого разрешения.
— Чей это гроб? — проговорила я, вложив в голос ноту напряженного уважения к спящим первородным, словно простой смертный, случайно оказавшийся у святыни.
Я смотрела на Клауса, но краем зрения видела Элайджу. Он стоял неподвижно, его взгляд скользил с моего внезапно изменившегося языка тела на мое лицо. Я не могла сказать, купился ли он на эту игру, но хотя бы я вовремя спохватилась. Одна ошибка, один неверный жест — и тысячелетняя проницательность Элайджи сложит два и два. А мне сейчас совсем не нужно, чтобы он начал складывать.
Клаус медленно кивнул, его губы тронула едва заметная усмешка — он оценил мою быструю импровизацию и этот маленький спектакль, поставленный специально для его братца.
— Это гроб Ребекки, — коротко бросил Элайджа, его голос прозвучал как вежливое, но чёткое напоминание о том, кто здесь настоящий хозяин положения. Он сам подошёл к гробу, его движения были полны привычной, почти ритуальной властности. — Позвольте мне.
Его пальцы легли на крышку гроба с непринужденностью, с какой касаются старого, знакомого до мелочей предмета. В этом жесте не было ни капли моего наигранного почтения — лишь спокойное, безраздельное право. Право брата. Право семьи.
Я тут же отступила назад, отыгрывая свою роль до конца, и опустила взгляд, будто бы не смея наблюдать за священнодействием. Но я видела. Видела, как его пальцы нашли скрытый механизм, как крышка отъехала беззвучно, подчиняясь лишь ему.
«Интересно, как Ребекка отреагирует, если узнает, что я иногда открывала её гроб, чтобы полюбоваться на неё? Это вообще считается осквернением останков?»
И в этот момент я поймала на себе взгляд Элайджи. Он был краток, всего доля секунды, но в нем не было ни одобрения, ни неодобрения моей игры. В его тёмных глазах я прочла нечто иное — полное, абсолютное понимание. Он видел. Видел мою уловку, мою попытку казаться меньше, слабее, незначительнее. И он давал мне понять, что видит. Но... не разоблачал.
Клаус, стоявший по другую сторону, наблюдал за братом с тем же ледяным вниманием, что и я. Его усмешка исчезла, сменившись привычной маской настороженности. А в воздухе снова повисло знакомое напряжение.
Элайджа заглянул внутрь гроба, и его лицо не дрогнуло. Ни тени эмоции. Лишь глубокая сосредоточенность, которую он сохранял, вероятно, даже убивая очередную толпу вампиров.
Он аккуратно вытащил клинок из сердца сестры и отошел подальше. Движение было выверенным, почти хирургическим — ни единой лишней дрожи. Он держал кинжал так, будто это было не орудие, что погрузило в сон его сестру, а нечто совершенно бесполезное.
— Она будет не в духе, — произнёс Элайджа, его голос был ровным, но в нём вибрировала та самая усталая готовность к буре, что знакома всем, кто знал Ребекку. — Лучше дать ей время прийти в себя. В одиночестве.
Клаус фыркнул. Значит, он согласен. Значит, спектакль продолжается, и моя роль пока не раскрыта.
Я молча наблюдала, как Элайджа кладёт кинжал на пыльный стол, его пальцы на мгновение задержались на рукояти. Не сомнение. Нет. Скорее... расчёт. Взвешивание всех переменных, куда входила и я, и мой внезапный интерес, и то, как Клаус следил за его реакцией.
Он повернулся к нам, и его взгляд скользнул по моему лицу. В нём не было гнева. Не было подозрения. Лишь та самая невыносимая ясность, от которой хотелось спрятаться.
— Кажется, — мягко произнёс он, — нам всем стоит выпить. После такого даже вечность кажется слишком долгой.
И в этой фразе, такой обыденной, прозвучал безмолвный вопрос. Ко всем нам. Но больше всего — ко мне.
«Мне семнадцать! Он что, пытается споить подростка?» — мысленно взвыла я, но Клаус и без меня это знал. Он стоял, скрестив руки на груди, и в его глазах читалась та же мысль, облечённая в сарказм. Он не сказал ни слова, но его насмешливо приподнятая бровь ясно давала понять: «Только попробуй — и я на неделю запру тебя в доме. И неважно, что ты уже взрослая».
Я заставила себя улыбнуться — холодно, лишь кончиками губ.
— Я, пожалуй, пропущу эту часть церемонии, — сказала я, и мой голос прозвучал на удивление ровно. — Алкоголь плохо сказывается на концентрации. А мне ещё нужно работать.
Я кивнула в сторону гроба, где лежала Ребекка, всё ещё бездыханная, но уже не пронзённая кинжалом. Моя работа, по сути, только начиналась.
Элайджа медленно кивнул, и в его взгляде промелькнуло нечто, что можно было принять за одобрение.
— Мудрое решение, — произнёс он, и его бархатный голос, казалось, ласкал каждое слово. — Тогда, возможно, вы не откажетесь составить компанию? Просто для разговора. Иногда беседа может прояснить мысли не хуже, чем старый виски.
И снова этот вызов. Замаскированный под вежливое приглашение. Он не отступал. Он подбирался всё ближе, и я чувствовала, как стены моей крепости начинают трещать по швам. Клаус наблюдал за этим молча, но я видела, как сжались его кулаки. Он не мог вмешаться, не выдав себя. Эта битва была моей. И я проигрывала её с треском.
— Я лучше пойду составлю компанию Стефану, пока ваша сестра не очнется, — вежливо произнесла я, делая шаг назад к выходу из склада. Этот побег был так же прозрачен, как и мои предыдущие отговорки, но он давал мне хоть какую-то передышку.
Элайджа не стал удерживать. Он лишь слегка склонил голову, и в его глазах вспыхнула та самая опасная искорка — смесь развлечения и непоколебимой решимости.
— Как пожелаете, — ответил он, и его голос прозвучал почти невинно. — Уверен, Стефану будет приятно ваше общество. Он, кажется, сегодня особенно задумчив.
В его словах не было упрёка, лишь констатация факта, но они задели меня за живое. Он видел не только мои уловки, но и динамику между мной и Стефаном, отмечая каждое мельчайшее взаимодействие.
По какой-то странной причине сейчас он усилил свой натиск, и это меня настораживало. Каждый его взгляд, каждый, казалось бы, случайный жест — все это было частью тщательно выверенной осады. Элайджа не был тем, кто действует без плана. И если он стал проявлять такую настойчивость, значит, он был близок к разгадке. Слишком близок.
«Интересно, он хоть извинится, когда узнает, кто я? — пронеслось в голове с горькой иронией. — Клаус точно потом сдерживать себя не будет».
Ирония ситуации была удушающей. Элайджа, со своим холодным любопытством, сам копал яму, на дне которой его ждал не ответ, а взрыв. А я, зная это, могла лишь наблюдать, как он приближается к краю, не в силах его остановить, не раскрыв ту самую тайну, которую пыталась сохранить.
Я быстро вышла на прохладный ночной воздух, чувствуя, как грудь сжимается от напряжения. Стефан и вправду стоял поодаль, прислонившись к стене, его поза выдавала привычную смесь апатии и настороженности. Увидев меня, он выпрямился, и в его глазах мелькнуло лёгкое удивление.
— Выгнали? — спросил он с намёком на старую саркастичную ухмылку, которая когда-то была ему свойственна.
— Скорее... отступила для перегруппировки, — честно ответила я, подходя ближе. Было что-то странно успокаивающее в его присутствии. Может быть, потому что он был единственным, кто не пытался разгадать мою суть с дотошностью хирурга. Или потому, что в его собственных глазах читалась такая же потерянность.
Он кивнул, понимающе.
— Он... настойчив, — произнёс Стефан, и в его голосе не было необходимости уточнять, кто именно.
— Это слишком мягкое слово, — фыркнула я, глядя на звёзды. — Иногда мне кажется, что он видит меня насквозь. Буквально.
Стефан молчал секунду, а затем тихо сказал:
— А ты уверена, что это плохо? Может, кому-то стоит наконец увидеть тебя настоящую.
Его слова застали меня врасплох. Я повернулась к нему, изучая его лицо. В его глазах не было насмешки, лишь усталое понимание того, каково это — носить маску.
Я вздохнула. Перегруппировка не удалась. Потому что правда была в том, что не было такого места, куда бы его проницательность не могла дотянуться. И не было такой маски, которую он рано или поздно не сорвал бы.