Запретный плод
Мой Телеграмм канал со спойлерами и роликами - https://t.me/mulifan801
@mulifan801 - ник
Мой ТТ с роликами - https://www.tiktok.com/@skymoonblood2?is_from_webapp=1&sender_device=pc
Ролик - https://www.tiktok.com/@skymoonblood2/video/7566202311186369803?is_from_webapp=1&sender_device=pc
darkblood801 - ник
Если найдете ошибки — пишите в комментариях.
Глава 8
— Что-то ты больно молчаливый, братец. Ничего не спросишь? — с притворным интересом в голосе обратился к Элайдже Клаус. Он сидел за рулем внедорожника, мчавшегося обратно в Мистик Фоллс. — Неужели после сцены на складе у тебя не возникло вопросов?
Пока в салоне царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь рокотом мотора и ровным дыханием уснувшей на заднем сиденье Эстеллы. Ребекка и Стефан следовали за ними на другой машине.
Элайджа промолчал, искоса бросая взгляд вверх, на зеркало заднего вида, где отражалось бледное, безмятежное лицо девушки, которую Клаус с почти отеческой заботой укутал в свою куртку. Если у Элайджи и появились вопросы, то он не хотел задавать их вслух. Не сейчас, когда его внезапное озарение вовсе не доставило ему радости, а наоборот, легло на душу тяжелым, холодным камнем.
— Она твоя... протеже? — наконец, спокойным, намеренно бесстрастным тоном, поинтересовался Элайджа, упираясь локтем в дверцу машины и подпирая голову указательным пальцем. Этот жест отрезал ему возможность снова бросить взгляд на спящую.
Клаус усмехнулся, и словно назло брату, сам обернулся, чтобы бросить долгий, оценивающий взгляд на свою спящую дочь.
— Протеже... — он намеренно протянул слово, словно смакуя его, как дешёвое вино. — Это не то слово, что определяет наши отношения, — он снова повернулся к дороге, и следующая фраза прозвучала тихо, но с той самой ухмылкой, что предвещала землетрясение. — Она моя дочь.
Казалось, воздух в салоне застыл и сжался, превратившись в густую тягучую смолу, которой невозможно было дышать. Элайджа, сам того не замечая, выпрямился. Его поза стала неестественно напряжённой, будто он в любой момент готов был выпрыгнуть из движущейся машины.
— Дочь? — тихо, почти беззвучно, переспросил он.
В этом одном слове поместилось столько всего: шок, неверие и нечто острее, темнее — щемящее сожаление.
— Что, не веришь, что такое чудовище, как я, способно воспитывать ребенка? — Клаус усмехнулся снова, но его смех был лишен веселья, он был оборонительным и одновременно вызывающим.
— Воспитывать... — медленно повторил Элайджа.
Его взгляд, наполненный внезапной жгучей ясностью, снова метнулся к зеркалу заднего вида. Он видел теперь не просто девушку. Он видел годы. Видел, как его брат, вечный разрушитель, годами выстраивал что-то хрупкое и сложное. Видел её манеру держаться, её взгляд, её язвительность — всё то, что было отточенным отражением Клауса. И самое главное — он видел фамильный кулон, который теперь обрёл новый, оглушительный смысл.
— Сколько... Сколько лет?
— С младенчества, — коротко бросил Клаус, и в его голосе впервые прозвучала не бравада, а простая, неприкрытая гордость. — Нашел её на поле боя среди трупов тех идиоток-ведьм. Решил, что оставить её там — слишком скучно.
Элайджа закрыл глаза. Перед ним пронеслись все их встречи, все её уколы, её холодная отстранённость, её аналитический взгляд, её недоверие. Теперь всё это складывалось в единую, пугающую картину. Она не просто защищалась от него. Она защищала своё. Своё место, своего отца, свою хрупкую, выстраданную семью.
И он, со своим вечным стремлением всё контролировать и понимать, с самого начала был для неё не учёным, а угрозой. Самой опасной из возможных — угрозой изнутри.
Элайджа медленно открыл глаза и снова посмотрел в зеркало. Теперь его взгляд был иным. В нём не было ни гнева, ни осуждения. Лишь глубокая, всепоглощающая тишина и одно-единственное осознание.
Война за душу Никлауса только что обрела нового, самого главного игрока. И он, Элайджа Майклсон, проигрывал её, даже не успев понять правил.
— Почему ты никому не сказал? — его голос прозвучал глухо и с той же ледяной бесстрастностью.
Со стороны могло показаться, что новость о том, что Эстелла — дочь его брата, не задела его. Но это было обманчивое впечатление. Внутри всё сжималось от острого, холодного чувства утраты. Он чувствовал боль от потери чего-то, что могло бы стать важным, ещё до того, как он успел это обрести.
— Ты действительно думаешь, что стоило? — пренебрежительно фыркнул Клаус, но в его глазах плескалась не ярость, а усталая, тысячелетняя горечь. — Может, мне стоило ещё и табличку у входа повесить? С приглашением для Майкла? Мол, вот мое слабое, уязвимое место. Бей, не стесняйся, — его голос сорвался, и он резко отвернулся, уставившись в лобовое стекло на убегающую в темноту дорогу.
Клаус не стал договаривать — в этом не было нужды. Элайджа и так услышал невысказанное. Он видел ту самую, вечную паранойю, что годами грызла его брата изнутри. Паранойю, которая заставила его спрятать самое ценное сокровище так глубоко, что о нём не должна была знать даже собственная семья.
— Почему ты не сказал мне? — голос Элайджи прозвучал тише, но в нём впервые зазвучала не просто потребность в данных, а нечто более личное, почти раненое. — Почему ты скрывал её личность во время нашего путешествия?
— О, — Клаус ядовито усмехнулся, бросая на брата быстрый взгляд, полный давней обиды. — Ну, если вспомнить, как мы встретились после стольких лет, и ты сразу вознамерился меня убить... Скажи на милость, какой же способ был бы подходящим? «Слушай, братец, у меня есть дочь! Хочешь, познакомлю?» — он передразнил сам себя, изобразив гнусавый, неестественно-весёлый тон. — Ты понимаешь, почему я не мог доверить тебе эту тайну? Доверить её?
— Ты отлично знаешь, Никлаус, почему я поступил именно так, — ответил Элайджа, и в его голосе не было оправдания, а лишь усталая констатация факта. Горького признания вечного замкнутого круга, по которому безнадёжно блуждали их отношения.
— Знаю, — Клаус фыркнул, но на этот раз пренебрежение в его тоне было притворным, скрывающим более глубокую, старую боль. — Но от этого не легче. Ни тебе, ни мне.
Он замолчал, его взгляд на мгновение смягчился, глядя на дорогу, убегающую в ночь.
— Но потом... я подумал, что лучше бы ты узнал. Но не сразу. Не с порога. Не как очередной факт в досье на твоего непутевого брата, — он снова повернулся к Элайдже, и в его глазах горела странная смесь вызова и... надежды? — Поэтому я и взял тебя с собой. Чтобы ты узнал её... понемногу. Чтобы, когда я наконец объявлю правду о том, кто она, для тебя она была бы не пустым именем или тактической единицей, а уже... знакомой личностью. К которой ты привык.
Клаус вновь замолчал и снова бросил взгляд в зеркало заднего вида. Его дочь всё так же спала, оставаясь отгороженной от их тихого, ядовитого спора.
Воздух в салоне снова застыл, но на этот раз по другой причине. Элайджа смотрел на брата с безмолвным, нарастающим изумлением. Это был не просто расчёт. Это была стратегия, основанная на глубоком, почти отчаянном понимании человеческой — и вампирской — природы. Клаус не просто прятал свою дочь. Он представлял её. Аккуратно, дозированно, позволяя Элайдже самому, шаг за шагом, построить в своём сознании её образ, прежде чем обрушить на него всю правду. Чтобы та правда не была отвергнута, а была... усвоена.
Это был ход гения. И безумца.
— Привык, — медленно повторил Элайджа. И почти против воли его взгляд снова ускользнул к зеркалу заднего вида.
Он смотрел на неё, на Эстеллу. На дочь своего брата.
И осознавал: Клаус добился своего. Теперь она не была для него просто абстракцией. Она стала Эстеллой — слишком знакомой, слишком реальной, чтобы можно было просто от неё отмахнуться.
— Да. Я хотел, чтобы ты увидел в ней не просто моё продолжение. Не очередное оружие или угрозу. А человека. Пусть и странного, дерзкого и невыносимого, — голос Клауса внезапно потерял всю свою насмешку. В нём осталась лишь усталая, неприкрытая правда. — Потому что если бы ты узнал сразу... ты бы смотрел на неё только как на мою дочь. А так... — он снова фыркнул, но на этот раз звук вышел более сдавленным. — Так у тебя был шанс увидеть её настоящую. Прежде чем ярлык «дочь Клауса» навсегда закрыл бы тебе глаза.
Элайджа замер. Он смотрел на затылок брата, и все те месяцы, проведённые в странном тендеме, все их споры, совместные поиски, даже те моменты, когда он ловил себя на том, что ищет её взгляд — всё это обрело новый, оглушительный смысл. Это не было случайностью. Это был расчёт. Глубокий, многослойный и по-своему... чудовищно щедрый.
Клаус дал ему шанс. Шанс узнать её без тени её происхождения. И теперь, когда правда открылась, Элайджа понимал, что проиграл. Потому что та личность, которую он начал узнавать, была куда опаснее и притягательнее, чем любой ярлык. И теперь отделить одно от другого было уже невозможно.
— Ну а затем, — Клаус усмехнулся, но в его смехе не было веселья, лишь нервное, оборонительное напряжение, — ты стал меня немного пугать.
Он бросил на брата быстрый, испепеляющий взгляд.
— Твоя маниакальная жажда узнать, кто она, заставила меня заподозрить в тебе того самого врага, от которого мне пришлось бы её защищать. Я надеялся, что ты успокоишься. Что будешь ждать моего ответа, просто наблюдая со стороны, как подобает благородному и невозмутимому Элайдже. Но ты... — он покачал головой, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на разочарованное признание. — Я не предполагал, что в тебе скрывается такая одержимость исследователя. Такая... настойчивость. Ты изучал её, словно древний свиток, выискивая каждую трещинку, каждый намёк на слабость.
Клаус резко дёрнул руль, объезжая выбоину, и продолжил, его голос приобрёл низкое, угрожающее звучание.
— Неужели тебе так сильно хотелось понять, кто она? Сильнее, чем сохранить хоть каплю доверия между нами? Сильнее, чем дать мне... — он запнулся, не в силах произнести слово «время», — сделать это по-своему? Или... — его губы растянулись в безрадостной ухмылке, — это была не просто тяга к знаниям? Может, ты и правда увидел в ней что-то... стоящее такого пристального внимания? Что-то, что зацепило даже тебя, великого Элайджу Майклсона?
В его вопросе прозвучал не только вызов, но и тень странной, почти ревнивой гордости. Он как будто одновременно обвинял брата в одержимости и гордился тем, что его дочь оказалась достойна такой одержимости.
— И знаешь, что самое ироничное? — Клаус снова фыркнул. — Всё это время, пока ты пытался разгадать её, она... разгадывала тебя. И, кажется, сделала это куда успешнее. Потому что видела тебя не как моего брата, не как легенду, а просто как ещё одного хищника, которого нужно прочитать, оценить и поставить на место. И, чёрт побери, — он рассмеялся, на этот раз почти искренне, — она справилась с этим блестяще. Моя девочка.
Элайджа мысленно кивнул. Никлаус был прав. Эта девушка превзошла все его ожидания, и первоначальный мотив изучения Эстеллы потерялся где-то в пути. Между чем? Когда он перестал анализировать их связь и ее влияние на его брата и начал просто разгадывать ее? Ее дерзость, ее скрытую силу, ту неуловимую глубину в ее глазах, которая не соответствовала ее юному возрасту. Когда его интерес превратился из стратегического в... личный?
Ему стоило бы остановиться. Укорить себя за излишнюю любознательность. Ему была тысяча лет. Элайджа был стар, прагматичен, он давно научился отсекать ненужные эмоции и сосредотачиваться на главном. Почему же он не мог остановиться?
Потому что она стала загадкой, которая не поддавалась его привычным алгоритмам. Она не боялась его. Не льстила ему. Она парировала его уколы с убийственной точностью и смотрела на него не как на могущественного первородного, а как на назойливую помеху. Это было... ново. И, черт возьми, это било по его самолюбию.
И где-то в процессе этого изучения, между попыткой разгадать её секрет и наслаждением от её интеллектуального сопротивления, он совершил роковую ошибку. Он позволил ей стать... интересной. Не как объект, а как субъект. И теперь, когда правда открылась, он понимал, что Клаус своей чудовищной проницательностью загнал его в ловушку.
Элайджа не просто узнал правду. Он прочувствовал её. И теперь любое его действие, любое слово по отношению к Эстелле будет окрашено этим знанием. Знанием, что он наблюдал за дочерью своего брата с одержимостью, которой сам до конца не понимал.
Он закрыл глаза, ощущая непривычную тяжесть на душе. Это было не раскаяние. Это было осознание проигранной битвы, которую он даже не знал, что ведёт. Клаус не просто защитил свою тайну. Он переиграл его, обратив его же собственную любознательность против него самого, сам того не осознавая. Тысяча лет контроля, и все разрушено одной упрямой девчонкой, которая даже не подозревала, какую бурю вызвала в его душе.
Элайджа снова посмотрел на Клауса. На того, кто, несмотря на всю свою паранойю, оказался мудрее его. Кто пытался не защитить свою тайну, а поделиться ею, дав ему время понять и принять.
И самое горькое было в том, что, даже понимая это, Элайджа не мог отрицать — ему по-прежнему было чертовски интересно, что же будет дальше.
***
Мы остановились у школы Мистик Фоллс. Стоял поздний вечер, и воздух был наполнен стрекотом ночных насекомых. Он казался слаще, чем прежде. А может, просто теперь, когда напряжённый момент остался позади, мне почудилось, что дышать стало легче.
— Ты останешься тут, — строго, но не повышая тона, произнёс Клаус, останавливая меня на попытке выбраться из машины. Я плюхнулась обратно на сиденье, хотя ноги уже оказались на улице. — И Ребекка останется с тобой.
— Что? — одновременно прозвучали два женских голоса, заставив Клауса скривиться.
— Я не останусь тут! — возмутилась я.
— У неё мой кулон, Ник, я должна его вернуть! — тоже вспыхнула Ребекка.
Клаус тяжело вздохнул — так, словно присутствие двух девушек одновременно было для него непосильной ношей. Видимо, за годы жизни со мной, в целом спокойной и понимающей, он позабыл, каково это — выносить женские истерики.
Хотя, погодите... Я и сама порой устраивала ему истерики или нечто подобное. Если вспомнить все проделки, что я вытворяла... То терпение Клауса давно должно было лопнуть. Но, кажется, он смотрел сквозь пальцы на мои неудачные попытки — то ли свести счёты с жизнью, то ли взорвать наш дом — главное, чтобы ничто по-настоящему не угрожало моей безопасности.
Элайджа сделал плавный шаг вперёд. Он смотрел не на меня, а обращался напрямую к Клаусу:
— Я останусь. Прослежу за ней.
Похоже, он решил взять на себя роль миротворца — просто чтобы Ребекка не закатила очередную сцену прямо здесь, на пустом месте.
Клаус кивнул и, бросив на сестру многозначительный взгляд, молча направился к зданию школы. Ребекка, что-то негромко ворча себе под нос, всё же засеменила следом.
Элайджа перевёл на меня долгий, абсолютно нечитаемый взгляд. Серьёзно, совершенно пустой. Словно в этот момент он не испытывал ровно ничего. Или тщательно это скрывал. От меня. Или даже от самого себя. Не было ни того аналитического любопытства, что сопровождало меня на протяжении нескольких месяцев. Не было и той самой странной искры, которую я уловила, когда он нёс меня на руках. Не было ничего. Лишь стена холодной, отстранённой вежливости.
— Клаус сказал тебе, кто я? — сразу же поинтересовалась я, с горечью осознавая, что он, кажется, получил все ответы, которые хотел, и теперь окончательно утратил ко мне интерес. Теперь я была для него не Эстеллой, не загадочной ведьмой, а просто дочерью его брата. Ещё одной Майклсон с её вечными проблемами.
— Да, сказал, — подтвердил мои мысли Элайджа. — Это был довольно... продуктивный разговор.
Он замолк, все также стоя у машины рядом, пытаясь не смотреть на меня. Он смотрел в ночь, на небо, на школу. Но его взгляд не касался меня.
«Я так и думала», — с горечью подумала я.
Тяжело вдохнув, я укуталась в куртку Клауса ещё плотнее, словно в кокон, и прикрыла глаза, подставляя лицо прохладному ночному ветерку. Мои ноги едва касались асфальта, а я сидела, намеренно ни о чём не думая, уже осознав простую истину: Элайджа принял факт моего существования как дочери Клауса, но, кажется, не принял меня саму. Я стала для него не интересной загадкой, а... обузой. Ненужным элементом в хрупкой конструкции его отношений с братом. Не то чтобы я не понимала, что такой исход возможен, но всё равно что-то горькое и острое впилось в сердце, заставляя чувствовать себя... преданной? Брошенной? Не могу понять.
Не знаю, сколько времени прошло. Я просидела так, кажется, целую вечность, с закрытыми глазами, чувствуя лишь прикосновение ветра к коже и медленно отпуская все мысли, все надежды, которые сама же и боялась признать.
И совсем не замечала того взгляда, которым Элайджа смотрел на меня.
Элайджа
Элайджа всё так же стоял, опершись на машину, и его маска холодной отстранённости медленно таяла, словно иней под утренним солнцем. Его взгляд, тяжёлый и безмолвный, скользил по лицу Эстеллы, по её ресницам, касающимся щёк, по тому, как её пальцы бессознательно сжимали край куртки Клауса. В его глазах не было ни отторжения, ни безразличия.
Там шла борьба.
Борьба между тысячелетним инстинктом самосохранения, который шептал ему отступить, и чем-то новым, теплым и тревожным, что начало пускать корни глубоко внутри. Он видел перед собой не просто «дочь брата». Он видел ту самую дерзкую, ранимую и невероятно сильную девушку, что заставила его забыть о всех правилах и впервые за века вести себя как одержимый юнец.
И теперь, когда правда была раскрыта, она стала новой, более прочной стеной между ними. Потому что эта правда делала Эстеллу неприкосновенной. Запретной. Частью семьи, которую он поклялся защищать.
Его пальцы сжались в кулаки. Он хотел отвернуться, уйти, похоронить эти странные, неподобающие чувства под слоем вечной вежливости. Но не мог.
Потому что в тишине ночи, под звуки цикад, он смотрел на нее и понимал, что тайна была не препятствием. Она была щитом. И теперь, когда щит убран, ему нечего было противопоставить той простой, пугающей истине, что он...
Что он что?
Он не знал. И это незнание было мучительнее любой ясности.
И потому Элайджа просто стоял и смотрел, тайно, жадно, впитывая ее образ, будто это был последний раз, когда он мог позволить себе такую роскошь. А она, ничего не подозревая, отдыхала, укутавшись в куртку его брата — своего отца.
***
— Он нас бросил! — возмущалась Ребекка, с раздражением осматривая гостиную небольшого, но уютного дома. Их временное пристанище, пока в другом особняке, который они выбрали, вёлся ремонт. — Просто взял и бросил, и оставил нам... эту ведьму...
В её тоне не было ни презрения, ни насмешки, а лишь чистое, кипящее недоумение. Почему он оставил эту ведьму здесь, с ними, а не взял с собой? Разве она ему не нужна?
Эстелла молча осмотрела дом, а потом перевела взгляд на Ребекку. Она поставила на пол свою дорожную сумку и протянула руку в официальном приветствии, её поза была безупречно прямой, а лицо — спокойным.
— Я — Эстелла Майклсон, — представилась она ровным, чётким голосом, с лёгкой, но искренней улыбкой на губах. — Приятно наконец-то с тобой познакомиться, Ребекка.
Внутри всё сжалось в тугой, трепещущий комок от волнения. Как та отреагирует? Станет такой же холодно-вежливой, как Элайджа? Или будет видеть в ней угрозу, очередную претендентку на внимание её брата?
Ребекка застыла, с недоумением глядя на протянутую руку, а затем перевела растерянный взгляд на Элайджу, словно прося подтвердить эти слова.
— В каком смысле «Майклсон»? — не веря своим ушам, переспросила она.
Эстелла медленно опустила руку, понимая, что самую важную часть она упустила. Лёгкое волнение от официального знакомства и, что уж греха таить, напряжение после стремительного отъезда Клауса давали о себе знать. Она никогда не была вдали от него больше чем на пару дней. И при том всегда знала, что он где-то рядом, а не на другом конце страны в погоне за гибридами.
— Она его дочь, — Элайджа не стал подбирать слова. Просто бросил эту фразу, как камень в тихую воду.
В его голосе не было ни капли осуждения или удивления — лишь сухая констатация свершившегося факта.
— В каком смысле дочь? — не поняла Ребекка, её взгляд снова устремился на Эстеллу, сканируя её с ног до головы в поисках сходства, намёка, лжи.
— Клаус нашёл меня, когда я была совсем маленькой, — голос Эстеллы звучал ровно, несмотря на испепеляющий взгляд. — Растил, воспитывал. И дал свою фамилию, приняв в семью.
«Маленькой?» — мысленно переспросила себя Ребекка, не в силах представить, как её брат Ник, это воплощение хаоса и ярости, мог воспитывать маленькую девочку. Она помнила, как он вёл себя с Марселем. Но мальчик — это одно. А девочка! Им же нужен совершенно другой подход, нежность, забота...
— И... как долго... Когда он тебя... удочерил? — с трудом подбирая слова, перефразировала свой вопрос Ребекка. Она должна была понять. С какого возраста? С какого момента её брат, которого она знала тысячу лет, начал играть в отца?
— Ну, мне было одиннадцать месяцев, когда он подобрал меня, — с той же невозмутимой лёгкостью ответила Эстелла, как будто эта новость не должна была в одно мгновение перевернуть всю вселенную Ребекки с ног на голову.
Повисла оглушительная тишина. Ребекка стояла, не в силах пошевелиться, её разум отчаянно пытался совместить два несовместимых образа: Никлауса Майклсона, Первородного гибрида, сеятеля ужаса... и Никлауса Майклсона, меняющего пелёнки, кормящего с ложечки, читающего сказки на ночь.
Все ее предыдущие теории — любовница, ведьма-союзница, протеже — рассыпались в прах, уступая место чему-то гораздо более грандиозному и необъяснимому. Это была не связь по расчету или страсти. Это было... отцовство. Во всей его сложности, жертвенности и странной, исковерканной любви, на которую только был способен Клаус.
Она медленно перевела взгляд на Элайджу, ища в его глазах подтверждение этому безумию. Он встретил её взгляд и едва заметно кивнул. Его лицо оставалось бесстрастной маской, но в глубине его глаз она разглядела то же потрясение, что Элайджа испытал сам, когда узнал правду.
Затем ее взгляд вернулся к Эстелле. К этой девушке, которая смотрела на нее с тихой надеждой и затаенной тревогой. И внезапно Ребекка увидела ее совсем другими глазами. Не как соперницу или чужую. А как часть семьи. Самую неожиданную, самую хрупкую и, возможно, самую важную часть.
— Одиннадцать месяцев... — наконец выдохнула она, и ее голос дрогнул. Она сделала шаг вперед, и на этот раз ее рука сама потянулась к Эстелле, не для формального рукопожатия, а чтобы коснуться ее плеча, как бы проверяя, реальна ли она. — Боже мой... Ник... и ребенок...
Ребекка снова представила, как Клаус возится с маленькой девочкой. Учит её говорить, терпеливо повторяя одни и те же слова снова и снова. Учит её ходить, подхватывая каждый раз, когда она падает. Выбирает ей наряды, ворча про «глупые розовые рюши», но всё же покупая их, потому что, возможно, она улыбнулась. Заплетает ей волосы своими неумелыми пальцами, веками знавшими лишь разрушение, а теперь учащимися творить что-то нежное. Учит её всему, что сам с таким трудом постиг за тысячу лет — истории, языкам, искусству выживания.
Она видела его с Марселем — строгим, требовательным, но с отблеском чего-то похожего на отцовскую гордость. Но это... это было иным. Более личным. Более нежным. Более человечным.
— Он... он заплетал тебе косы? — голос Ребекки дрогнул, в нём смешались неверие и какая-то щемящая нежность.
Эстелла улыбнулась, и в ее глазах вспыхнули теплые воспоминания.
— Получалось у него ужасно. Он говорил, что у меня слишком непослушные волосы, — призналась она с легким смешком. — Первые несколько лет у меня были только короткие стрижки. Потом, когда волосы отросли, он нанял горничных, которые этим занимались. Но иногда... иногда, когда мне было плохо или я не могла уснуть, он садился рядом и просто... расчесывал их. Говорил, что это успокаивает.
Ребекка зажмурилась, пытаясь сдержать нахлынувшие чувства. Этот образ — ее брат, титан ярости и разрушения, сидящий в ночной тишине и с неловкой осторожностью расчесывающий волосы ребенку — был одновременно самым шокирующим и самым прекрасным, что она могла представить.
Она открыла глаза и снова посмотрела на Эстеллу по-новому. Видела не ведьму, не чужую девушку, а живую, дышащую историю. Историю той стороны Клауса, которую он тщательнее всего скрывал от всего мира. Ту сторону, что, оказывается, была полна терпения, заботы и той самой любви, о которой он, казалось, забыл навсегда.
— Он... — голос Ребекки сорвался. Она кашлянула и попыталась снова. — Но почему он не сказал? Не сказал мне сразу?
В её словах не было упрёка — лишь горечь от осознания пропасти, которую породил тот день в двадцатых. Он заколол её, и она не увидела, как менялся Ник. А ещё — горькое сожаление о всех тех годах, когда она могла бы знать свою племянницу, видеть, как та растёт.
Она сделала шаг вперед и, не говоря ни слова, обняла Эстеллу. Обняла крепко, по-сестрински, чувствуя, как то неловкое напряжение, что витало между ними, растаяло без следа.
— Добро пожаловать в семью, — прошептала она ей на ухо, и в ее голосе впервые за эти дни прозвучала неподдельная, теплая радость.
Элайджа, наблюдавший за этой сценой, стоял в стороне. Его лицо оставалось невозмутимым, но в его обычно холодных глазах отражалось странное, сложное чувство. Он видел, как легко Ребекка приняла Эстеллу, и понимал, что его собственный путь к этому будет куда дольше и тернистее. Но впервые за эти дни в его душе, вместо тяжести и сожалений, шевельнулся крошечный, хрупкий росток надежды. Может быть, их искалеченная семья все же способна на что-то большее, чем вечная вражда. Может быть, эта девочка, невольно принесенная в их мир, станет тем самым мостом, который они так отчаянно искали.
Эстелла была искренне рада, что Ребекка приняла её — в отличие от Элайджи. И всё же в груди сжался болезненный ком вины. Она отчаянно надеялась, что своим существованием не рассорила братьев ещё сильнее.
Мысленно она вернулась к словам Клауса, с которыми он вчера обратился к ней: просил слушаться Элайджу как старшего. Как будто вверял её в его руки.
Теперь же Клаусу предстояло как можно скорее собрать армию оборотней и обратить их в гибридов. И Эстелла, в этот раз, не могла следовать за ним.
Ночь перед отъездом.
Клаус, узнав, что Деймон и Катерина нашли и освободили Майкла, рванулся бы в бой, ведомый слепой яростью. Но его удерживало одно-единственное обстоятельство — Эстелла.
Он отлично понимал: везти её с собой значило подписать ей смертный приговор. Если Майкл настигнет его, Эстелла окажется первой и самой легкой мишенью. Станет его самым болезненным ударом.
Поэтому он и пришёл к брату. Не с приказом, а с просьбой, в которой звучала неприкрытая, отчаянная уязвимость.
— Она не поедет со мной, — голос Клауса был непривычно тихим, лишённым привычной бравады. — Я прошу тебя... оберегай её. Помогай ей. Она сильная, она справится, но...
Он замолчал, сжимая кулаки. Несмотря на то, что Эстелла была взрослой и самодостаточной ведьмой, Клаус не мог до конца избавиться от образа той самой маленькой девочки, которую он растил. Он понимал, что это иррационально, что в данной ситуации было бы правильнее всецело доверять её силам. И он доверял. Всегда. Но сейчас, когда ему предстояло уехать, оставив её в потенциальной опасности, перед ним вставал не образ взрослой воспитанницы, а тот самый ребёнок, который впервые назвал его «папой». Тот, чью хрупкую жизнь он когда-то сберёг среди крови и смерти.
Элайджа видел его метания. Видел борьбу между отцом и воином, между любовью и долгом. И, заглушая бурю, бушевавшую у него внутри, он согласился.
— Я сделаю всё, чтобы с ней всё было в порядке, — произнёс он.
Это прозвучало не как пустая клятва, а как холодное, взвешенное обещание.
Клаус в ответ лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и ушёл, оставив Элайджу наедине с тяжестью этого нового, нежданного бремени.
Настоящее время.
А теперь он стоял в дверном проеме, наблюдая, как две девушки — его сестра и... и его племянница — обнимаются, и чувствовал себя абсолютно посторонним. Словно ледяная стена выросла между ним и этим теплом. Он сделал это сам. Своей холодностью, своей отстраненностью. Он пытался защититься от странного, неподобающего влечения, которое испытывал к ней, когда она была всего лишь «ведьмой Клауса». А теперь, когда он знал правду, это влечение стало не просто неподобающим — оно стало кощунственным. Она была дочерью его брата. Пусть и не по рождению, но по выбору, по долгой, трудной любви, которую он видел в глазах Никлауса.
И этот факт должен был убить в нем все остальные чувства. Должен был.
Но когда он смотрел на нее, на то, как она улыбалась Ребекке, на ту тихую грусть в ее глазах, когда ее взгляд случайно скользнул по нему, он не чувствовал ничего, кроме того же острого, запретного интереса, смешанного с чем-то горьким и щемящим. Он дал слово брату. Он будет защищать ее. Но как он сможет это делать, когда каждое ее присутствие заставляет его чувствовать себя предателем — и по отношению к брату, и по отношению к самому себе?
Он отвернулся и тихо вышел в сад, оставляя их наедине с их новообретенной близостью. Ему нужно было пространство. Нужно было снова надеть маску невозмутимого, холодного Элайджи Майклсона и похоронить под ней все, что угрожало вырваться наружу. Потому что некоторые битвы нельзя было выиграть. Их можно было только пережить. И он боялся, что эта битва с самим собой станет для него самой тяжелой за всю его долгую жизнь.
***
Мы втроём жили вместе уже несколько дней. Ребекка силой и уговорами всё же затащила меня в школу, хотя учиться мне там было решительно нечему.
Эти дни прошли в молчаливом ожидании вестей от Клауса и в соседстве с яркой и бесшабашной Ребеккой, которая, кажется, не унималась в попытках узнать меня получше. Она забрасывала меня вопросами о прошлом: как я росла, как проводила время с Клаусом, как он меня воспитывал — и всё в таком духе.
И в соседстве с немногословным Элайджей, который, казалось, прилагал все усилия, чтобы не замечать меня. Он общался с Ребеккой, занимался работой — да, он зарабатывал деньги, они ведь с неба не падали — и контактировал с жителями города. Со мной же — ничего. Его короткие, односложные ответы и упорное избегание моего взгляда ясно говорили: он отнюдь не рад такому вынужденному сосуществованию.
Ладно, я не настаиваю. Я взрослая девочка и всё прекрасно понимаю. Но можно было бы хотя бы ради Клауса сделать вид, что я... не вызываю у него такого острого приступа отторжения. Хотя, возможно, когда Клаус вернётся, Элайджа станет другим. Или вообще исчезнет из нашей жизни. Не знаю. Но я надеялась, что ничего катастрофического не случится. Что мы сможем найти какой-то компромисс.
Сейчас был вечер. Мы вернулись с Ребеккой домой после внеплановых покупок, которые она грандиозно назвала «шоппингом». Шоппинг ужасен. Тем более, когда ты — человек, и тебе приходится таскать на себе ворох пакетов.
Ребекка со смехом взмыла вверх по лестнице, унося охапку цветных кульков, чтобы примерить обновки. Я же застыла на пороге гостиной, наблюдая за Элайджей, увлечённо читающим что-то в кресле.
— Мы вернулись, — спокойно проговорила я, изображая нечто вроде идиллической картины нормальной семьи. Я знала, что Элайджа отлично слышал наш въезд, но эта привычка — оповещать о своём приходе — у меня осталась. Я ведь не вампир, и слух у меня был самый обычный, человеческий. Поэтому, каждый раз, когда Клаус возвращался домой, он либо громко хлопал дверью, либо произносил эту простую фразу — смотря какое у него было настроение.
Господи, это было уже слишком... по-детски. Если ему что-то не нравится, почему бы просто не сказать это вслух? Зачем устраивать это молчаливое противостояние?
— Элайджа.
Мой голос прозвучал спокойно, но с той самой властной интонацией, которую я переняла у Клауса — интонацией, не терпящей возражений.
— Нам нужно поговорить.
Элайджа медленно, почти нехотя, поднял на меня взгляд. Его лицо оставалось бесстрастной маской, но в глубине тёмных глаз я уловила нечто иное — не раздражение, а усталую насторожённость. Словно он давно ждал этого разговора и всё это время тихо надеялся, что его удастся избежать.
Он безмолвно поднялся, отложил книгу на столик и развернулся ко мне. Его поза казалась расслабленной, но в этой мнимой небрежности таилась скрытая пружина — готовность в любой миг отступить или перейти в атаку. Он ждал, опершись рукой о спинку кресла. Его молчание было красноречивее любых речей — оно говорило: «Ну, давай. Удиви меня. Попробуй пробить эту стену».
Я сделала шаг вперед, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Но я не отвела взгляда. Если он хочет холодную войну, он ее получит. Но я, по крайней мере, выскажу все в лицо.
— Мы живём под одной крышей. Клаус попросил тебя присмотреть за мной, а не делать вид, что я — призрак, который портит тебе обои, — я не стала скрывать раздражения. — Если у тебя есть ко мне претензии — выскажи. Если я тебе настолько противна, что ты не можешь вынести даже моего присутствия в одной комнате — скажи. Я взрослый человек, я могу это пережить. Но это... — я сделала жест в пространство между нами, — это молчаливое лечение тишиной — это что-то из разряда детского сада. И это унизительно.
Он смотрел на меня, и в его глазах наконец-то что-то промелькнуло. Не гнев. Не досада. Что-то вроде... удивлённого признания.
— Ты не противна мне, Эстелла, — наконец произнёс он, и его голос приобрёл лёгкую, едва уловимую окраску. Почти... усталость. — Дело не в тебе.
— Тогда в чём? — не сдавалась я. — Потому что с тех пор, как Клаус рассказал тебе, кто я, ты смотришь на меня так, будто я — его ошибка, которую тебе поручили исправить. И я хочу знать, что именно во мне, в моём существовании, вызывает у тебя такую... такую холодную отстранённость.
Элайджа замер, его поза потеряла нарочитую расслабленность. Кажется, он не ожидал такой прямой атаки.
— Ладно, я всё понимаю... — смирилась я, и в моей уступке прозвучала горечь. — Клаус попросил тебя приглядеть за мной, и ты, как старший брат, не смог ему отказать. Даже несмотря на твоё отношение ко мне.
Я посмотрела ему прямо в глаза, вложив в свой взгляд всю твёрдость, на какую была способна.
— Прости, но я не намерена отказываться от Клауса, нравлюсь я тебе или нет. Можешь держать дистанцию, если так проще — мне всё равно. Но самое главное: не делай больно Клаусу и не заставляй его выбирать между нами.
Я резко развернулась, намереваясь уйти к себе в комнату на втором этаже, но тут же ощутила чью-то руку на своём локте. Элайджа резким, но удивительно аккуратным движением развернул меня к себе. Мы замерли, уставившись друг на друга, словно два хищника, изучающих противника перед схваткой.
Его ладонь на моей руке немного ослабла, давая мне шанс вырваться. Но я застыла, пойманная его взглядом. Мы стояли так... сколько? Я не знаю. Я просто молча смотрела ему в глаза, как и он — в мои, словно пытаясь разглядеть в их глубине ответы на вопросы, которые не решался задать вслух.
Его губы чуть дрогнули, будто он собирался что-то сказать. Что-то важное. Что-то, что могло все изменить. Но слова так и не сорвались. Лишь его пальцы на моем локте сжались на мгновение чуть сильнее.
Спустя, казалось, вечность, его хватка окончательно ослабла, освобождая мой локоть. Не говоря ни слова, я развернулась и направилась на второй этаж, чтобы наконец скрыться в своей комнате и в одиночестве переварить всё, что только что произошло.
***
— Ребекка, — спокойно, без упрёка в голосе, проговорил Элайджа, когда Эстелла скрылась в тени второго этажа. — Выходи. Я знаю, что ты здесь.
Из-за угла у лестницы, словно ни в чём не бывало, появилась Ребекка. Её походка была развязной, а на губах играла ухмылка, ясно дававшая понять: всё услышанное и увиденное доставило ей неизгладимое удовольствие.
— Тебе тысяча лет, Элайджа, — начала она, и в ее голосе звенела смесь насмешки и нежности, — а ведешь ты себя как юнец, которому понравилась девочка, и он просто дергает ее за косички, потому что не знает, как еще привлечь ее внимание.
— Ребекка, — мягко, но с отчётливой нотой предупреждения в голосе, произнёс Элайджа.
Он снова опустился в кресло, но не потянулся к книге. Его пальцы сомкнулись на подлокотниках, и это единственное движение выдавало внутреннее напряжение.
Ребекка, ничуть не смущаясь, устроилась в кресле напротив с видом королевы, ожидающей начало представления.
— Ну, ладно, — Ребекка отмахнулась, но её глаза предательски сверкали. — Пока не нравится. Или уже начала нравится. Не знаю. Но ты в ней заинтересован, и я отлично это вижу. Да кто угодно увидит! Ты смотришь на неё так, будто она — последняя загадка вселенной, которую ты просто обязан разгадать.
Она наклонилась вперёд, понизив голос до конспиративного шепота:
— Вот только загвоздка в том, что эта самая «загадка» оказалась твоей племянницей. Несколько запоздалое открытие, не находишь?
Элайджа не стал отрицать. Он откинул голову на спинку кресла, уставившись в потолок, будто в его лепных узорах можно было найти ответ на все неудобные вопросы.
— Она — дочь нашего брата, Ребекка, — его голос прозвучал приглушённо и устало. — Это... всё усложняет.
— Усложняет? — Ребекка фыркнула, сверкая глазами. — Или упрощает? Ты всегда выискиваешь сложности там, где их нет. Она — его дочь. Ты — его брат. Ты присматриваешь за ней по его просьбе. Всё просто до безобразия. Это ты сам накручиваешь себя этими «границами» и «этикетом».
— Это не просто этикет, — возразил он, но в его тоне уже не было прежней стальной убеждённости. — Это... уважение. К семье. К Никлаусу.
— К кому? К Нику? — язвительно приподняла бровь Ребекка. — Или к самому себе? Потому что ты боишься признаться, что та самая загадка, которую ты так упорно разгадывал, оказалась куда интереснее и... живее, чем ты предполагал. И теперь ты просто не знаешь, что с этим делать?
Её голос стал тише, но от этого лишь пронзительнее.
— Ты возводишь между вами стену, наказывая себя и больно задевая её. И при этом совершенно не замечаешь самого главного — её самой. Ты хоть знаешь, какой у неё смех? Что она любит на завтрак? Какой у неё самый любимый цвет?
Ребекка покачала головой, видя, как он внутренне сжимается от этих простых, человеческих вопросов.
— Нет. Ты знаешь только то, как она парирует твои уколы и с каким вызовом смотрит на тебя. Ты видишь рядом с ней лишь боевую версию себя. А она... она просто пытается выжить в новой реальности, где дядя, который должен был стать опорой, смотрит на неё, как на прокажённую.
Элайджа закрыл глаза, но это не помогло заглушить её слова. Они звенели в тишине, попадая точно в цель.
Ребекка вздохнула, и ее взгляд наполнился сестринской жалостью.
— Перестань вести себя как призрак, — мягко посоветовала она. — Она не просила тебя о великой любви, Элайджа. Все, чего она хочет — чтобы ты перестал смотреть на нее как на проблему. Она часть нашей семьи, нравится тебе это или нет. И Клаус доверил ее тебе. Так что, может, хватит уже метаться между желанием и чувством долга? Просто будь рядом. Как дядя. Как старший. А там... посмотрим, что из этого выйдет.
Она встала и, проходя мимо брата, ласково потрепала его по плечу, словно он был всё тем же мальчишкой, которого она знала века назад:
— Просто будь рядом. Всё остальное придёт со временем. Исчезнут ли твои чувства или только усилятся, я не знаю. Но в любом случае, — она обернулась в дверном проёме, и в её улыбке внезапно не осталось ни капли насмешки, лишь тёплое, сестринское понимание, — ты не сможешь это выяснить, строя из себя ледяную статую. А теперь извини, у меня важное дело — нужно решить, с какими туфлями носить это чёрное платье.
Дверь за ней закрылась, оставив Элайджу в полной тишине. Его собственные слова, которые он говорил Эстелле, теперь эхом отдавались в его ушах, обретая новый, горький смысл. «Ты всё воспринимаешь слишком лично». А что, если Ребекка права? Что если он, с его тысячелетним опытом, ведет себя как слепой юнец, который так боится обжечься, что даже не подходит к огню?
«Просто будь рядом».
Бегство и отрицание не решат проблему — они лишь отравят его изнутри. И если он не сможет избавиться от этого непочтительного интереса, который не должен был испытывать к Эстелле, то, возможно, ему стоит... приручить его. Найти новый способ существования рядом с ней. Как дядя? Как старший друг? Как... нечто ещё, чему даже имени не было.
Он глубоко вздохнул, и впервые за эти долгие, мучительные дни его плечи, кажется, немного расслабились. Решение не пришло. Не было никакого озарения. Но появилась крошечная, зыбкая тропинка в тумане. И первый шаг по ней был самым страшным.
Завтра. Завтра он попробует. Просто быть рядом. А там... посмотрим. Время действительно всё расставляет по местам. Осталось лишь дать ему этот шанс.