Рецепт перемирия
Мой Телеграмм канал со спойлерами и роликами - https://t.me/mulifan801
@mulifan801 - ник
Мой ТТ с роликами - https://www.tiktok.com/@skymoonblood2?is_from_webapp=1&sender_device=pc
darkblood801 - ник
Если найдете ошибки — пишите в комментариях.
Глава 9
Я стояла на кухне, листая на планшете рецепты, которые теоретически могла бы приготовить, не устроив при этом пожар. Мне нужно было что-то простое, быстрое и без запекания. Такой вариант, чтобы не стоять у плиты целый час, смешивая ингредиенты.
Признаюсь, я почти не умела готовить. Если блюдо требовало хотя бы включённой плиты — это с высокой вероятностью заканчивалось катастрофой. Однажды я уже пыталась прокачать свои кулинарные навыки, и всё завершилось настолько плачевно, что Клаус потом три дня выветривал из особняка запах гари. С тех пор меня к плите даже близко не подпускали.
«Может, сделать панкейки? Хотя... это же тоже жарка. Опять рисковать?»
Я скептически оглядела ингредиенты на столе, мысленно прикидывая, куда ещё можно было бы пристроить эту странную коллекцию, и в то же время корила себя за лень, проявившуюся сегодня во всей красе. Именно из-за неё мне не захотелось идти в «Мистик Грилль» за привычным завтраком — и я неожиданно решила приготовить его сама.
К тому же, оставшись дома в одиночестве, можно было позволить себе и эксперимент. Прокачать навык, так сказать. Чего бояться? За долгие годы я всё-таки научилась тушить огонь магией. Ну, подожгу что-нибудь — так и потушу. Главное, чтобы никто об этом не узнал.
Не успела я снова заглянуть в холодильник за остальными продуктами, как за спиной раздался вежливый, но отчётливый стук в дверной косяк. Настолько сдержанный, что у меня не осталось сомнений: это был Элайджа.
«Идеально! Как раз вовремя, чтобы запечатлеть мой будущий провал».
Я слегка развернулась к нему, ожидая встретить привычный ледяной взгляд, но замерла, едва встретившись с его глазами.
Они... они были другими. Все такими же спокойными, глубокими, но в них не было той ледяной стены, что стояла между нами последние дни. Не было и того аналитического блеска, что сводил меня с ума раньше. В них была... теплота? Нет, не то чтобы теплота. Скорее, тихое, вымученное перемирие. Как будто он провел ночь в тяжелой внутренней битве и наутро решил сложить оружие, пусть и не зная, что делать дальше.
«Неужели он решил наладить со мной контакт?» — пронеслось в голове, и сердце совершило странный, неуверенный прыжок.
— Прошу прощения, если помешал, — спокойно произнёс он, и в его голосе не было и намёка на прежнюю отстранённость. — Я просто хотел извиниться за вчерашний инцидент. Ты была права. Я вёл себя... — он на мгновение замолчал, подбирая нужное слово, — бестактно.
«Бестактно? Я бы назвала это другим словом».
Элайджа стоял в проеме, не вторгаясь в мое пространство, но и не отгораживаясь от него. Его поза была открытой, хоть и сдержанной. Это был не тот Элайджа, что наблюдал за мной как за экспонатом, и не тот, что игнорировал мое существование. Это был кто-то третий. Кто-то новый.
Я медленно опустила дверцу холодильника, давая себе время собраться с мыслями.
— Принято, — наконец сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал так же нейтрально, как и его. — Я... ценю это.
Он кивнул, и его взгляд скользнул по разбросанным на столе продуктам.
— Панкейки? — уточнил он с легкой, едва уловимой улыбкой в уголках губ.
— Теоретически, — я пожала плечами, чувствуя, как небольшое напряжение начинает уходить. — Практика, как правило, заканчивается вызовом пожарных.
— В таком случае, позволь предложить свою помощь, — он сделал шаг вперёд, по-прежнему оставляя мне пространство для манёвра. — За долгую жизнь мне довелось кое-чему научиться. Возможно, я сумею предотвратить катастрофу.
Я смотрела на него, на этого нового, незнакомого Элайджу, и чувствовала, как что-то тает внутри. Это не было прощением. Слишком много недопонимания скопилось между нами. Но это было началом. Первым шагом на том самом мосту, который Клаус так надеялся между нами построить.
— Ну... — я сдалась, разводя руками в сторону хаоса на столе. — Если ты не боишься испачкать свой безупречный пиджак... Милости прошу.
Он кивнул, и на этот раз улыбка стала чуть шире, достигнув его глаз.
— Я рискну, — заявил он и, сняв свой пиджак, с непривычной лёгкостью перекинул его через спинку стула.
Этот простой, бытовой жест был полон такой неприкрытой естественности, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Я застыла, наблюдая за этим непривычным зрелищем.
Затем он неспеша расстегнул запонки и принялся закатывать рукава своей безупречной рубашки, обнажая запястья. Его движения были плавными и размеренными, словно ритуальными — будто он давал мне время осознать, что сейчас он действительно намерен помочь мне с готовкой.
А может, это странное напряжение, повисшее в воздухе, заставляло меня воспринимать каждый его жест как намеренно замедленный?
Сам по себе жест был обыденным, но в его исполнении он казался тщательно отрепетированным — слишком осознанным, слишком... интимным (Поймите меня!).
«Интимным? Стелла, ты совсем рехнулась? — с внутренним сарказмом прошептала я. — Он, наверное, так же подворачивает рукава перед тем, как устроить особенно жестокую резню, где выживет только он один».
Я резко развернулась к тумбам, уткнувшись в планшет с рецептом, и попыталась представить в сознании более привычную картинку. Такую, где Элайджа Майклсон одним взмахом руки отсекает головы своим жертвам, а не стоит тут, на кухне, гипнотизируя меня такими простыми действиями.
Элайджа приблизился, мельком глянул на рецепт, а затем обвёл взглядом продукты, аккуратно расставленные на столешнице. В ответ я сама не смогла оторвать от него глаз: его новый облик с закатанными рукавами и идеально сидящими брюками казался таким непривычным... и тревожащим.
— Если ты думаешь, что один лишь снятый пиджак убережёт тебя от неминуемых последствий, то глубоко ошибаешься. Тебе определённо нужен фартук, — спокойно заметила я, направляясь к свободному фартуку на крючке.
Я протянула ему простой тёмный фартук. Его пальцы на мгновение коснулись моих, принимая ношу, и в этот миг в его взгляде вспыхнула знакомая усмешка — без тени язвительности, наполненная неожиданным теплом.
— Благодарю за заботу о моём гардеробе, — произнёс он, накидывая фартук и завязывая тесёмки с присущей ему безупречной точностью. Вышло до смешного элегантно: даже в кухонном фартуке Элайджа Майклсон выглядел так, будто готовился не к выпеканию блинчиков, а к проведению важных переговоров. — Правда, раньше тебя мало заботила сохранность моих костюмов.
В его голосе не было упрека, лишь констатация факта, приправленная легкой иронией.
— Раньше ты пытался убить Клауса, а теперь помогаешь мне не устроить здесь пожар, — парировала я, подходя к упаковке с мукой. — Приоритеты имеют свойство меняться.
Он замер на секунду, его пальцы застыли на завязках фартука. Затем он медленно кивнул, и в его взгляде промелькнуло что-то глубокое, почти признательное.
— Несомненно, — тихо согласился он. — Меняются.
Это простое слово повисло в воздухе между нами, наполненное всем, что осталось невысказанным: его борьбой, его решением сложить оружие, моей настороженностью и той хрупкой надеждой, что, возможно, нам все же удастся найти общий язык.
Он повернулся, и его взгляд на мгновение задержался на моём лице, прежде чем он кивнул в сторону столешницы. Теперь в его движениях появилась непринуждённость, которой раньше не было.
— Что ж, приступим. Начнём с того, что просеем муку.
Он взял сито, и его движения снова стали практичными, точными. Но теперь в них не было прежней отстранённости. Была лишь спокойная уверенность, словно он наконец-то нашёл правильный подход — не как к загадке, не как к обязанности, а как к человеку, с которым можно разделить и кулинарный эксперимент, и тишину утра.
Я молча разбила три яйца, отправляя белки и желтки в разные миски. Смешав белки с сахаром, я погрузилась в монотонный ритм, взбивая массу венчиком, стараясь насытить ее воздухом. Ритмичный стук о фарфор стал единственным звуком, нарушавшим тишину.
Но это была уже не та гнетущая тишина, что давила на нас все последние дни. Она наполнилась... спокойствием. Примирением.
— Задумывалась ли ты, как сложилась бы твоя жизнь, не появись в ней Никлаус? — снова спросил Элайджа, и в его голосе не было ничего, кроме спокойного любопытства.
Это был вопрос исследователя, но на сей раз он изучал не ведьму Клауса, а меня.
Я на мгновение замедлила движения венчика, чувствуя, как что-то сжимается внутри. Этот вопрос витал в воздухе с того самого дня, как он узнал правду, но я всячески избегала его. Потому что ответ был слишком болезненным, слишком личным.
— Каждый день, — тихо призналась я, не отрывая взгляда от пышнеющей белой массы. — Первые несколько лет — особенно часто. Потом... реже. Но я никогда не переставала.
Я почувствовала его взгляд на себе, но на этот раз его тяжесть была не гнетущей, а... поддерживающей.
— И к какому выводу ты пришла? — спросил он так же мягко.
Я наконец подняла на него глаза.
— Что неважно, что было бы. Важно то, что есть. Он дал мне всё, что мог. Даже когда это было нелегко. Даже когда он сам не знал, как быть... отцом, — я усмехнулась, чувствуя знакомую горечь на языке. — Но он пытался. И для меня это значит больше, чем любое «что если».
Элайджа медленно кивнул, его выражение лица стало задумчивым.
— Он изменился из-за тебя, — констатировал он. — Стал... терпимее. Или, может быть, просто нашёл в себе то, что давно забыл.
— Или просто научился прятать трупы так, чтобы я их не находила, — парировала я, возвращаясь к взбиванию белков.
Элайджа издал короткий, хриплый звук, который можно было бы принять за смех, если бы он не был Элайджей Майклсоном. В его глазах, однако, вспыхнула та самая опасная искра, которая заставила мое сердце пропустить удар.
— В этом я не сомневаюсь, — произнес он, и в его бархатном баритоне прозвучала редкая нотка сухого юмора. — Но даже это — своего рода проявление заботы. Оградить тебя от... более мрачных аспектов нашей реальности.
Я прекратила взбивать белки и подняла на него взгляд. Воздух снова сгустился, но на сей раз не от напряжения, а от чего-то иного — безмолвного и глубокого понимания, повисшего между нами.
— Ты говоришь так, будто одобряешь это, — заметила я, не в силах скрыть удивление.
Он замер на мгновение, а его взгляд ушёл вглубь себя, словно он прислушивался к эху собственных мыслей.
— Я не одобряю методы, которые избирает мой брат, — поправил он так же мягко. — Но я начинаю понимать его мотивы. Желание уберечь то немногое, что ещё осталось... светлого. Даже если средства для этого приходится черпать из самой густой тьмы.
Его слова повисли в воздухе — и где-то внутри я ощутила тревожный, но неоспоримый отклик. Впервые мне пришлось всерьёз задуматься о том, о чём я раньше боялась даже помыслить.
Это было не просто наблюдение. Это было признание. Признание того, что он видит не просто «ведьму Клауса» или даже его «дочь». Он видел ценность. Ту самую, ради которой его хаотичный, разрушительный брат был готов на все.
Я ощутила, как по щекам разливается тепло, и опустила взгляд, снова уткнувшись в миску с белками, чтобы скрыть странную смесь смущения и гордости, вспыхнувшую во мне.
— Ну, — проговорила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — если это так, то, думаю, мне повезло. Даже с учетом спрятанных трупов.
Наступила пауза, в течение которой я отчётливо чувствовала его взгляд на себе. И когда он снова заговорил, его голос прозвучал тише, приглушеннее, почти интимно.
— Мне кажется, — сказал он, — что удача была взаимной.
Я застыла с венчиком в руке, не в силах пошевелиться. Эти слова... они значили больше, чем всё, что он говорил мне до этого. Они стирали остатки той стены, что он сам возвёл между нами. Они были... благодарностью. Принятием. Признанием того, что моё присутствие в жизни Клауса было не ошибкой, не слабостью, а даром.
Я рискнула поднять на него взгляд. Он стоял, опершись о столешницу, и смотрел на меня с тем самым выражением, которое я не могла расшифровать раньше. Теперь я понимала, что это было. Это было уважение. Не то холодное, церемонное, что он оказывал чужим, а глубокое, выстраданное уважение к тому, кем я была для его брата. И что-то ещё, более тёплое и пугающее, что я боялась назвать своим именем, но что уже невозможно было игнорировать.
— Спасибо, — выдохнула я, и это было самым искренним «спасибо» за всё время нашего знакомства. Я вернулась к яйцам и смешала белки с уже слегка взбитыми желтками, медленно соединяя их резиновой лопаткой в однородную, воздушную массу. — Для меня важно то, что ты больше не видишь во мне угрозы.
Он не ответил сразу. Вместо этого молча взял со стола сковороду и поставил её на плиту. Щелчок включённой конфорки прозвучал оглушительно громко в натянутой тишине.
— Я никогда не видел в тебе угрозы, Эстелла, — наконец произнёс он, и моё имя в его устах прозвучало не как формальность, а как признание. — Я видел... переменную, которую не мог просчитать. А то, что я не могу просчитать, всегда вызывает у меня настороженность, — уголки его губ дрогнули, тронутые лёгкой, почти неуловимой улыбкой. — Но, кажется, некоторые вещи не предназначены для того, чтобы их просчитывали. Иногда их нужно просто... принять.
Он протянул руку, и я безмолвно вручила ему миску с готовым тестом. Наши пальцы едва соприкоснулись, но этого мимолётного прикосновения хватило, чтобы по коже пробежали мурашки.
Он вылил тесто на раскалённую сковороду, и шипение заполнило кухню, смешавшись с ароматом ванили и чем-то ещё, едва уловимым — надеждой.
В этот момент я поняла, что мы оба учились. Он учился принимать то, что нельзя было разложить по полочкам. А я училась доверять тому, что когда-то казалось ледяной и непреодолимой стеной. И, возможно, это было началом чего-то гораздо большего, чем просто перемирие.
— Так, и что тут у нас происходит? — прокричала Ребекка, влетая на кухню с такой энергией, что воздух, казалось, затрепетал. Её взгляд скользнул по нам, застывшим в молчаливом понимании, а затем переметнулся на сковороду. — О! Блинчики!
Она подскочила к плите, с явным удовольствием вдыхая сладкий аромат.
— Никогда не думала, что доживу до дня, когда мой брат Элайджа, без пиджака и с закатанными рукавами, будет стоять у плиты в фартуке, — с лёгкой насмешкой заметила она, подмигнув мне, и беззастенчиво потянулась к только что снятому со сковороды панкейку. — И, надо признать, зрелище довольно пикантное.
Элайджа молча отвёл её руку от тарелки деревянной лопаткой.
— Манеры, Ребекка. Мы ещё не сели за стол.
— О, простите, милорд, — фыркнула она, но в её глазах играли весёлые искорки. Она перевела взгляд на меня. — И ты в этом участвуешь? Я думала, твои кулинарные эксперименты всегда заканчиваются вызовом пожарных.
— Я была под строгим наблюдением, — парировала я, с улыбкой глядя на Элайджу. — Никаких поджогов.
— Наблюдение, говоришь? — Ребекка насмешливо приподняла бровь, её взгляд скользнул с моего лица на невозмутимое лицо брата и обратно. На её губах играла та самая, всё понимающая ухмылка. — Ну, я вижу, вы оба отлично... справляетесь. Пахнет восхитительно.
Устроившись за столом поудобнее, она подперла подбородок ладонями с видом зрителя в первом ряду, готового к самому увлекательному спектаклю в её жизни.
— Не стесняйтесь, продолжайте. А я пока просто посижу и понаблюдаю, как на моих глазах творится история. Или, по крайней мере, завтрак.
Элайджа тихо вздохнул, но в уголках его глаз обозначились лучики морщинок — самое близкое к улыбке, на что он был способен под её пристальным наблюдением. Молча перевернув следующий блинчик, он продолжил готовить, а я в это время принялась расставлять на столе тарелки.
И в этот момент, под её весёлым, всё подмечающим взглядом, под шипение сковороды и в облаке сладкого пара, я почувствовала нечто странное и почти забытое. Нечто, отдалённо напоминающее семью. Ту самую, о которой мне когда-то рассказывал Клаус. Ту самую, что он мне когда-то обещал.
И, глядя на Элайджу, спокойно стоящего у плиты, я позволила себе надеяться, что, возможно, это обещание начинало сбываться по-настоящему.
***
— Ну что? — провокационно произнесла Ребекка, откинувшись на спинку стула и бросив многозначительный взгляд на Элайджу, когда Эстелла скрылась за дверью. — Мы только вчера говорили о том, чтобы ты просто был рядом с ней, а сегодня я наблюдаю за тем, как вы готовите вместе завтрак. Это была забота о племяннице... — она сделала драматическую паузу, — или, узнав её получше, ты испытал нечто другое?
Элайджа не ответил сразу. Он медленно вытер руки о льняную салфетку — движение было таким же отточенным и безупречным, как всегда.
Но когда он поднял взгляд на сестру, в его глазах не было ни раздражения, ни отторжения. Лишь глубокая, сосредоточенная ясность.
— Она... неожиданна, — произнёс он наконец, и его голос прозвучал приглушённо, словно он делился открытием, сделанным лишь для себя. — Её упрямство граничит с безрассудством, а язвительность... отточена, словно клинок. Но при этом в ней есть... — он вновь запнулся, подыскивая слово, лишённое привычной аналитической холодности, — искренность. Та самая, что заставляет забыть о расчёте.
Ребекка ухмыльнулась, довольная таким признанием. Это было куда больше, чем она ожидала услышать.
— Так это «забота о племяннице» или нечто большее? — настаивала она, наслаждаясь моментом.
Элайджа отложил салфетку и встретил её насмешливый взгляд своим спокойным, но твёрдым взглядом.
— Это... уважение, Ребекка, — ответил он, и в его тоне не было места для споров. — Уважение к той личности, что скрывалась за моим первоначальным неверным восприятием. Всё остальное... — он слегка покачал головой, — пока не имеет значения. И, возможно, не будет иметь его никогда.
Но даже произнося эти слова, он не смог полностью скрыть тень сомнения в собственных глазах. Сомнения, которое Ребекка заметила и с торжеством занесла в свой мысленный список доказательств.
— Конечно, Элайджа, конечно, — протянула она, поднимаясь из-за стола с сияющими глазами. — Называй это как хочешь. Главное, что ледяная статуя наконец-то оттаяла достаточно, чтобы научить девушку готовить блинчики. Думаю, Ник будет приятно удивлён, вернувшись домой.
И с этими словами она вышла из кухни, оставив Элайджу наедине с остатками завтрака и зарождающимся осознанием того, что некоторые загадки, будучи разгаданными, меняют всё, что ты знал до этого.
***
Я сидела на трибуне, слушая музыку в одном наушнике и занося в свою импровизированную книгу заклинаний новые руны и формулы. У каждой ведьмы, даже «бракованной», что лишь поглощает чужую магию, должен быть свой гримуар. Хотя бы для себя. Пусть его страницы никогда не увидят чужие глаза — я обязана была сохранить свои знания.
Пока настоящий, бесценный гримуар покоился дома, запертый в сейфе, я исправно вела эту тетрадь, выводя на её страницах символ усовершенствованного мной заклинания.
Всё новое — это хорошо забытое старое, и я не брезговала откапывать его, чтобы, переписав, отточить своё мастерство. Если во мне и теплилось когда-то почтение к старым ведьмам, установившим правила, то оно быстро угасло. Какая разница, кто что создал, если это может послужить мне?
Магия в этом мире была достаточно гибкой и имела множество ответвлений. Например, так я выделила для себя стихию огня.
Древняя, невероятно древняя магия открыла мне это знание: у каждой живой ведьмы есть своя стихия, элемент, к которому она предрасположена. Если вспомнить, как часто я умудрялась подпалить всё в радиусе десяти метров, то убедиться, что огонь — моя стихия, не составляло труда.
Но это искусство было настолько древним, что его уже никто не искал — о нём попросту забыли. Прошли тысячелетия, и теперь истинная сила этого знания канула в Лету. А я и не стремилась ни с кем им делиться. Была слишком жадна и горда, чтобы разбрасываться своими открытиями.
Пусть считают меня простой ведьмой при Клаусе, неспособной на большее. Так куда безопаснее.
Я оторвалась от тетради, наблюдая, как Ребекка с видимым наслаждением доводит до белого каления очередную блондинку. Как её там... Кэролайн? Кажется, так. Я методично заносила всех ключевых участников этого цирка в своё досье. Вампирша-идеалистка с маниакальной тягой к контролю. Потенциальная угроза из-за связей с Бонни Беннет, двойником и Деймоном Сальваторе. Но, возможно, и полезный союзник, если направить её кипучую энергию в нужное русло.
— Скажи, пожалуйста, почему Ребекка так старательно выводит Кэролайн из себя? — с наигранным интересом спросил Стефан, присаживаясь рядом на трибуне.
Что касается Сальваторе, он стал моим подобием телохранителя, обязанным сопровождать меня в школе и на всех школьных мероприятиях. Клаус внушил ему слушаться меня с собачьей преданностью, выполняя любой приказ. Не то чтобы я не задумывалась об этической стороне вопроса. Но предательство, даже вынужденное, всегда имеет свою цену.
Хорошо, что Клаус не додумался приказать ему выключить человечность или следовать за мной до самого дома. Вот это было бы веселье!
— Не знаю, — спокойно ответила я, не вынимая наушник из уха и продолжая выводить в тетради сложную руну. — Можешь сам спросить у Ребекки. Не мне разбираться в мотивах тысячелетней вампирши.
— Ну, вы вроде как дружите, разве тебе не интересно? — не унимался Стефан, снова бросая взгляд на разворачивающийся рядом спектакль.
В последнее время этот Стефан стал чересчур... настойчивым. Тот Стефан, что молча сидел в стороне и смотрел вдаль своими вечно-печальными глазами, был куда предпочтительнее нынешнего, который вдруг вознамерился, как он выразился, «узнать меня получше». Прямо до слёз смешно. Расстался с девушкой — и сразу решил окунуться во все тяжкие? Занятие, конечно, интересное, но... не для меня. Его внезапная попытка завязать светскую беседу вызывала скорее настороженность, чем любопытство.
Я наконец оторвала взгляд от тетради и медленно повернула голову в его сторону.
— Стефан, — произнесла я со сладкой, но смертельно опасной вежливостью. — Есть три вещи, которые меня абсолютно не интересуют в этой жизни: мнение окружающих о моем стиле, политика школьного совета и твои внезапные попытки завязать светскую беседу. Понял?
Он замер, и на его лице промелькнуло знакомое выражение — смесь вины, растерянности и того самого вечного страдания, которое, казалось, было его вторым именем.
— Я просто... — начал он, но я его перебила.
— Ты просто пытаешься заполнить пустоту, оставленную Еленой, и почему-то решил, что я — подходящий кандидат. Ошибаешься. Я не терапия. И не замена. Я — поручение от Клауса. Так что давай сохраним наши отношения строго профессиональными: ты стоишь там, — я указала пальцем на несколько метров в сторону, — и делаешь вид, что не смотришь в мою сторону, пока мне не понадобится, чтобы ты кого-то ударил. Договорились?
Он на мгновение замолчал, а затем, прищурившись, ответил:
— Ты ошибаешься, — спокойно, но твёрдо парировал он, отметая мои попытки оттолкнуть его. — Я не пытаюсь заполнить ту пустоту, о которой ты говоришь. Мои проблемы с Еленой — это мои проблемы, и ты к ним не имеешь никакого отношения.
Его голос звучал ровно, без тени оправдания или защиты.
— Просто... я искренне хочу понять, кто ты. Потому что вижу в тебе хорошего человека.
— Насчёт «хорошего человека» ты, конечно, польстил мне. Но... зачем тебе знать меня получше? — я приподняла бровь, вглядываясь в него. — Чтобы потом использовать это против меня? Или, может, против Клауса? Собираешь досье, Сальваторе?
Стефан усмехнулся, но в его смехе не было веселья. Он перевёл взгляд на Кэролайн и Ребекку, которые, как нарочно, прекратили свою перепалку и теперь с нескрываемым интересом наблюдали за нашим разговором.
— Использовать? — он покачал головой, и в его глазах мелькнула тень той самой старой, израненной грусти, которую я привыкла в нём видеть. — Эстелла, если бы я хотел кого-то использовать, я бы выбрал кого-то... проще. Ты — как ходячая крепость с минами вокруг. Не самая простая цель для манипуляций.
Его слова вызвали странное чувство — неловкое облегчение. Он был прав. Я сама возвела эти стены, и теперь жаловалась, что он пытается их перелезть.
— Тогда зачем? — спросила я уже без прежней колкости, скорее с искренним недоумением. — Зачем тратить время на того, кто явно не хочет общаться?
Он на секунду задумался, его взгляд снова стал отстранённым, будто он и сам искал ответ на этот вопрос.
— Потому что ты — единственный человек здесь, который не смотрит на меня как на «Стефана Сальваторе, вечного любовника Елены» или «Стефана, брата Деймона», — наконец сказал он тихо. — Ты смотришь на меня как на... неудобство. И, как это ни парадоксально, это... честно. После всех этих взглядов, полных жалости, ожиданий или ненависти, твоё откровенное раздражение почти... освежает.
Я смотрела на него и чувствовала, как тает та самая льдинка внутри. Чёрт. Он был хорош. Слишком хорош в этом — в умении подбирать слова, которые, вероятно, выдавали в нём просто больного мазохиста.
— Ладно, — вздохнула я, снова захлопывая тетрадь. — Но если ты хочешь «честности», то вот она: твои попытки завязать светскую беседу ужасны. Просто ужасны. Если хочешь поговорить — говори что-то стоящее. Или не мешай мне работать.
Он согласно кивнул, откинулся на спинку скамьи, и в его позе появилась знакомая расслабленность — но теперь без тени прежней безысходности.
— Ладно. Если ты не против, я просто посижу тут. Можешь делать вид, что меня нет. А я... — он снова усмехнулся, на этот раз с лёгкой, почти озорной искоркой в глазах, — а я буду наслаждаться редкой в нашем кругу свободой от подтекстов. И наблюдать, как Ребекка доводит Кэролайн до белого каления. Признаюсь, это почти так же увлекательно.
Я перевела взгляд на Ребекку — та тут же сделала вид, что с огромным интересом изучает свой маникюр. А затем на Кэролайн, которая уже уткнулась в экран телефона.
«Черт возьми, — подумала я, с пряча тетрадь в сумку. — Похоже, тихих трибун для меня больше не существует».
***
Я стояла перед мольбертом, выводя масляными красками на холсте призрачные очертания вечернего пейзажа, отражавшегося в неподвижной водной глади. Каждый мазок был медленным, почти медитативным, попыткой упорядочить хаос в собственной голове.
Ребекка лежала рядом на кровати, листая глянцевый журнал и с преувеличенным интересом подбирая нам наряды для очередной вечеринки — а они в этом городе случались чаще, чем проблески здравого смысла. Её беспечность казалась искусственной, натянутой, словно струна. Мы все чувствовали одно и то же напряжение. Просто она предпочитала скрывать его под слоем глянца и шёлка.
Клаус по-прежнему не звонил. Я всё сильнее подозревала, что сейчас им движет та самая паранойя, что заставляла его скрывать все свои передвижения. Возможно, он даже сменил номера.
Судя по моим смутным догадкам и сдержанным намёкам Элайджи, Майкл был гораздо ближе, чем мы предполагали. И Клаус, не удовлетворившись одной стаей, отправился на поиски новой армии. Большей. Более лояльной. Более смертоносной.
Моя кисть замерла на полпути к палитре. Я представила его — не того театрального тирана, каким он любил казаться, а того, кого знала только я. Того, чьё лицо становилось жёстким, а взгляд — остекленевшим, когда он чувствовал настоящую угрозу. Ту, что могла достать не только его, но и...
Я резко тряхнула головой, сгоняя наваждение. Беспокойство было бесполезно. Оно не вернёт его быстрее и не сделает его сильнее.
— Может, это платье? — Ребекка прервала мои размышления, показывая на страницу с алым платьем с открытой спиной. — Оно просто кричит: «Я опасна и знаю это».
— Оно кричит: «Я замерзну и простужусь», — парировала я, смешивая на палитре новый оттенок синего. — Или «полюбуйтесь, как грациозно я спотыкаюсь на этих шпильках».
— Боже, иногда ты говоришь точь-в-точь как Элайджа, — фыркнула она, перелистывая страницу. — Такая же зануда.
Я не ответила, сосредоточившись на прорисовке отражения в воде. Но её слова задели за живое. За последние дни Элайджа... изменился. Он не пытался больше меня игнорировать. Напротив, он стал внимательным, почти заботливым, но в своей, особой манере. Он мог молча поставить рядом чашку чая, пока я рисовала, или укрыть меня пледом, не произнося ни слова. Это было странно. Не так, как с Клаусом, чья забота всегда была громкой, требовательной, почти властной. Забота Элайджи была тихой, ненавязчивой, как тень. И от этого — ещё более тревожной.
— Ладно, оставим наряды. Ты ведь пойдёшь на эту вечеринку со Стефаном? — провокационно спросила Ребекка, и по её хитрому взгляду я сразу поняла: она отчаянно хочет услышать «да». — Он отвлечётся от Елены, которая ходит за ним по пятам, как бледная тень, а ты — от ожидания звонка от Ника. Все в выигрыше!
— Нет, спасибо, — фыркнула я, тщательно выводя тени в кронах деревьев. — Можешь забрать его себе, пока есть возможность. Пока он снова не потянулся к Елене. Или, что вероятнее, пока она не притащила его обратно на поводке долга и чувства вины.
Ребекка закатила глаза с такой драматичностью, будто играла в мыльной опере.
— О, будь же современнее! — воскликнула она, шлёпнув журналом по спинке кровати. — Ты молода, привлекательна, и в твоём распоряжении самый меланхоличный, но чертовски красивый вампир во всей истории Мистик Фоллс, который явно заинтересован в твоём обществе. Это же готовая сюжетная линия для романтической комедии!
Я повернулась к ней, подняв испачканную краской бровь.
— Во-первых, — начала я, перечисляя на пальцах, — я не нуждаюсь в чьем-либо обществе, чтобы отвлечься. У меня есть магия, которая куда интереснее любого вампира. Во-вторых, Стефан "заинтересован" в моем обществе, потому что я единственная, кто не смотрит на него как на несчастную жертву обстоятельств. Как только он найдет кого-то еще с таким же "качеством", его интерес ко мне испарится. И в-третьих, — я сделала паузу для драматизма, — если я и пойду куда-то, то пойду одна. Или с тобой. Но только если ты поклянешься не пытаться свести меня ни с кем, у кого есть клыки и трагическое прошлое.
Ребекка тяжело вздохнула, как будто я только что отвергла величайший подарок судьбы.
— Ты сама усложняешь себе жизнь, — заявила она, снова погружаясь в журнал. — Но ладно. Как хочешь. Только не удивляйся, если я буду флиртовать с ним сама. Мне его грустные щенячьи глаза всегда нравились.
— Флиртуй на здоровье, — я пожала плечами, возвращаясь к картине. — Только смотри, чтобы у него хватило ума не поддаваться. Клаус, может, и далеко, но доносы, я слышала, доходят до него быстро.
На самом деле, мысль о том, чтобы провести вечер, наблюдая за Стефаном и Ребеккой, была даже забавной. Это был бы своего рода спектакль. И уж точно лучше, чем сидеть и считать секунды в ожидании звонка, который, казалось, никогда не прозвучит. Возможно, небольшое, контролируемое безумие вечеринки было как раз тем, что мне нужно. Просто чтобы на мгновение забыть, что наша жизнь — это не картина маслом, а бомба с часовым механизмом, тикающая в тишине.
— А если честно, — Ребекка отложила журнал и устремила на меня взгляд, полный неподдельного любопытства, — если не Стефан, то кто тебя вообще может заинтересовать?
Я на секунду замерла с кистью в руке, рассматривая её вопрос не как праздный, а как стратегическую задачу. Кто? Не «кто тебе нравится», а «кто бы заинтересовал». Это были два разных вопроса.
— Интерес — понятие сложное, — наконец ответила я, тщательно вытирая кисть тряпкой. — Он может быть интеллектуальным, магическим, стратегическим...
— О, прекрати, — Ребекка отмахнулась. — Ты прекрасно понимаешь, о чём я. Не заставляй меня произносить банальное слово «романтика». Хотя, — она прищурилась, — учитывая, что ты выросла с Ником, я даже не уверена, что это слово в твоём словаре вообще существует.
Я позволила себе лёгкую улыбку.
— Оно существует. Просто его определение... несколько отличается от общепринятого, — я посмотрела в окно, на залитый солнцем сад. — Тот, кто мог бы меня заинтересовать... Он должен быть сильным. Не физически, хотя и это не помешает. Сильным духом. Уверенным в себе настолько, что ему не нужно доказывать это, унижая других.
— Хм, продолжай, — Ребекка подперла подбородок рукой, явно заинтригованная.
— Он должен быть умным. Не просто начитанным, а способным мыслить нестандартно. Видеть шаги вперёд. Чтобы с ним можно было говорить без слов, и он понимал. Чтобы он был вызовом.
— Вызовом? — переспросила Ребекка с ухмылкой.
— Конечно. Скука — мой главный враг. И он не должен бояться меня. Моей магии, моего прошлого, моей связи с Клаусом. Он должен видеть во мне равную. А возможно, — я усмехнулась, — и превосходящую его силу. И принимать это. Более того, он должен быть достаточно целостным сам по себе. Чтобы ему не нужно было меня «спасать» или «чинить». И чтобы мне не приходилось спасать его от его же демонов.
Я повернулась к Ребекке, встречая её изучающий взгляд.
— Так что, отвечая на твой вопрос... Такого человека, наверное, не существует. Или он где-то так далеко, что искать его — пустая трата времени. У меня есть магия, которую нужно изучать, гримуары, которые нужно дополнять, и отец, за которым нужно присматривать, потому что он, чёрт возьми, не может неделю прожить, не начав войну. Мне этого достаточно.
Ребекка смотрела на меня несколько секунд, а затем медленно покачала головой, и в её глазах читалось нечто среднее между восхищением и жалостью.
— Боже, девочка. Ты требуешь от потенциального кавалера качеств, которых нет и у большинства людей. Ты ищешь не парня, а... второго Клауса. Только, надеюсь, с менее взрывным характером.
Я снова взяла кисть и окунула её в краску.
— А разве есть другой достойный стандарт? — парировала я, возвращаясь к своей картине.
В её словах таилась горькая правда. Возможно, в глубине души я искала того, кто сможет сравниться с тем титаном, что вырастил меня. И, возможно, эта задача была невыполнимой.
Но согласиться на меньшее? На что-то меньшее, чем интеллектуальный и сильный партнёр? После всего, что я пережила? После того, как меня воспитал сам Клаус Майклсон?
Нет уж. Лучше уж никак.