Хрупкое равновесие
Мой Телеграмм канал со спойлерами и роликами - https://t.me/mulifan801
@mulifan801 - ник
Мой ТТ с роликами - https://www.tiktok.com/@skymoonblood2?is_from_webapp=1&sender_device=pc
darkblood801 - ник
Если найдете ошибки — пишите в комментариях.
Глава 10
Мы с Элайджей сидели в гостиной у пылающего камина. В комнате царила тишина, которую нарушало лишь потрескивание поленьев в огне. Но эта тишина не была неловкой или напряжённой — она была спокойной, умиротворённой и по-своему плодотворной.
Я сидела, свернувшись калачиком в глубоком кресле, перелистывая страницы очередного древнего гримуара, который Элайджа каким-то непостижимым образом раздобыл для меня. Воздух был наполнен запахом старой кожи, пергамента и дымного дерева.
Сам Элайджа расположился напротив, углубившись в чтение свежей газеты. Его поза была безупречно прямой, а пальцы уверенно перелистывали страницы. Я не углублялась в статьи, но, судя по заголовкам, его интересовали международная экономика и политика — та самая сложная, невидимая простому глазу паутина, которую он веками плел для обеспечения благосостояния и влияния своей семьи.
Это было... приятно. Не нужно было говорить, не нужно было искать скрытые мотивы или обороняться. Мы просто существовали в одном пространстве, каждый в своём мире, но при этом ощущая спокойное присутствие друг друга.
Внезапно он отложил газету, его взгляд скользнул по корешку моего гримуара.
— Нашла что-нибудь стоящее? — спокойно спросил он. Не с любопытством исследователя, а с тихой готовностью помочь, если это потребуется.
Я провела пальцем по сложной руне, изображённой на пожелтевшей странице.
— Пока только знакомлюсь с теорией. Автор, кажется, был большим поклонником симбиоза стихий. Довольно радикальные идеи для своего времени.
— Радикальные идеи часто оказываются самыми проницательными, — заметил он, и в его бархатном голосе прозвучала та самая, едва уловимая нотка уважения к дерзкому и непредвзятому уму.
Я лишь молча кивнула, позволив уголкам губ чуть дрогнуть. Это было так далеко от того ледяного приёма, что был устроен мне несколько недель назад. Теперь он видел во мне не проблему или загадку, а... соратника. Почти семью.
Прикусив губу, я попыталась сдержать смех, вызванный воспоминанием о том, как Элайджа принёс мне пакет сладостей после того, как стал свидетелем моего магического взрыва автомата. Сейчас та ситуация казалась до смешного нелепой и по-детски невинной.
Я вновь оторвалась от книги и встретила пристальный взгляд Элайджи — он уже какое-то время внимательно наблюдал за мной.
«И как долго он смотрит?»
Мы замерли. Он не отвёл взгляда, не сделал вид, что просто задумался. Его глаза, обычно такие нечитаемые, сейчас были... мягкими. В них не было ни анализа, ни осуждения, ни даже простого любопытства. В них было что-то другое. Что-то тёплое и... узнающее.
Уголки его губ дрогнули в лёгкой, почти неуловимой улыбке, как будто он угадал мою мысль о том самом пакете со сладостями.
Я молча опустила взгляд в книгу, ощущая, как внутри что-то странно и непривычно сжимается. Это было неловко. Но приятно.
Словно ещё одна невидимая стена между нами сдвинулась с места, открывая не новую территорию для битвы, а тихое, ни к чему не обязывающее пространство, где можно было просто быть. Без необходимости что-то доказывать или от чего-то защищаться.
Но всему хорошему всегда приходит конец. Не прошло и пары минут с тех пор, как я снова погрузилась в чтение, как входная дверь с грохотом распахнулась, нарушив наше уединение.
— Ты знал? — голос Ребекки прозвучал надтреснуто и громко. Не дожидаясь ответа, она швырнула на столик потрёпанную фотографию. Снимок заскользил по полированной поверхности, остановившись прямо перед Элайджей. — Ты знал, что это он убил её, да?
Элайджа тяжело вздохнул, отложил газету и посмотрел на Ребекку тем самым взглядом, полным усталого терпения, каким смотрят на ребёнка, закатывающего ежедневную истерику.
— Ребекка, для внятного ответа мне требуется больше информации, — отозвался он с ледяным спокойствием, переводя взгляд на фотографию.
— Ты знал, что это Ник убил нашу мать? — не выдержала Ребекка, и её голос окончательно оборвался на высокой, болезненной ноте.
В комнате повисла гнетущая, оглушительная тишина. Казалось, даже пламя в камине замерло. Я мигом отложила книгу, переводя взгляд с побелевшего лица Ребекки на фотографию, лежащую между ними.
Элайджа не шелохнулся. Его лицо застыло маской — не бесстрастной, а замершей в момент перед ударом. Он смотрел не на фото, а сквозь него, в какую-то далёкую, болезненную точку в прошлом.
— Ребекка... — его голос прозвучал приглушённо, но в нём впервые зазвучало нечто, помимо усталости. Предостережение. Боль.
— Ответь мне! — она почти взвыла, её пальцы впились в спинку ближайшего кресла. — Ты всё это время знал и молчал?!
Я застыла, чувствуя, как лёгкая, творческая атмосфера, царившая здесь мгновение назад, разбилась вдребезги, уступив место ледяному, отравленному ветру из прошлого. Он ворвался в комнату, грозя унести всё, что мы с таким трудом начали строить.
— Да, знал, — подтвердил Элайджа, и эти два слова прозвучали как приговор.
Ребекка вспыхнула, её лицо исказилось от боли и гнева:
— Как ты мог скрывать это все эти годы? Я всю жизнь думала, что мать убил отец! А это был он! Ник! Наш брат! Почему ты его покрывал, Элайджа? Почему ВСЕГДА он?!
— Ребекка... — мягко, словно пытаясь укротить бурю, начал Элайджа, поднимаясь с кресла.
— Нет! — Ребекка отпрянула, как от прикосновения раскалённого железа. — Ты знал всё это время. Знал, что он убил нашу мать. Но всё равно защищал его. Ставил его счастье превыше нашего!
— Он наш брат, и его ошибки...
— Его ошибки могут стоить нам всего! И ты хорошо это знаешь! — выкрикнула Ребекка, и её голос сорвался на высокой ноте, полной отчаяния. — Ты всегда видел в нём того несчастного мальчика, над которым издевался Майкл! Но он вырос, Элайджа! Он стал монстром, который пожирает всё на своём пути, и ты продолжаешь закрывать на это глаза!
Элайджа стоял перед ней, его лицо было бледным и напряжённым. Казалось, каждое её слово вонзалось в него как нож.
— Он не монстр, — прошептал он, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Была лишь изнурительная, тысячелетняя усталость. — Он наш брат. И да, я видел ту цену, которую он заплатил. Цену, которую мы все заплатили из-за решений нашей матери.
— А как насчёт моей цены? — голос Ребекки дрожал. — Я жила с этой ненавистью, с этой болью! Я винила не того человека все эти века! Ты отнял у меня право знать правду. Ты отнял у меня шанс... возможно, понять его. Или защититься от него как следует.
Она сделала шаг назад, и её взгляд стал холодным и отстранённым.
— Ты так боялся, что правда сломает нас? — она горько усмехнулась. — Посмотри на нас сейчас, Элайджа. Посмотри, во что мы превратились!
Ребекка резко повернула голову в мою сторону, тыча в меня пальцем:
— Думаешь, Ник изменился, потому что в его жизни появилась она? Но как долго её хватит, Элайджа?! Как долго эта девочка продержится? Она сбежит от нас! Или, возможно, когда он узнает о твоих чувствах...
— Ребекка, — голос Элайджи приобрёл стальной, опасный оттенок. Казалось, он сдерживается из последних сил, чтобы не остановить ее истерику силой.
Но я знала, что он этого не сделает. Он никогда не поднимет руку на сестру. В отличие от меня.
Я резко поднялась и в два шага оказалась прямо перед ней.
— Ребекка, — я позвала её по имени, и мой голос прозвучал мягко, почти как шёпот.
Она с вызовом развернулась ко мне, её глаза пылали яростью и слезами. Я, не сдерживаясь, отвесила ей звонкую пощёчину. Голова Ребекки дёрнулась, и на мгновение в комнате воцарилась абсолютная тишина.
Лишь потрескивание поленьев в камине и призрачное эхо только что прозвучавшей оплеухи, казалось, всё ещё висело в воздухе.
Ребекка медленно, очень медленно повернула ко мне лицо. На её щеке все еще алел отпечаток моих пальцев. Но в её глазах не было ни ярости, ни обиды — лишь чистое, искреннее изумление. Так смотрят, когда привычная реальность рушится у тебя на глазах.
Элайджа замер, его собственная ярость мгновенно сменилась ошеломленным молчанием. Он смотрел на меня так, будто видел впервые.
Я же, не моргнув глазом, выдержала её взгляд.
— Ну что, полегчало? — спокойно поинтересовалась я, словно и не было только что звонкой пощёчины, отправленной тысячелетней вампирше.
Мои слова, произнесённые ровным, почти бытовым тоном, прозвучали в тишине громче любого крика. Это был не выпад, не месть. Это была... коррекция. Жесткая, безжалостная, но необходимая встряска, чтобы вытащить её из водоворота истерики.
И по медленно проясняющемуся взгляду Ребекки я поняла — мой удар достиг цели. Он не примирил её с правдой. Но он вернул её в реальность. А иногда это — всё, что можно сделать.
— Ты... — её голос сорвался, затерявшись где-то между яростью и шоком.
— Я ударила тебя, потому что ты перешла черту, — мой голос звучал ровно, холодно и безжалостно. — Ты пытаешься ранить Элайджу, ты пытаешься ранить меня, ты ранишь саму себя. И всё это потому, что тебе больно, и ты не знаешь, куда эту боль деть. Но мы — не твои враги, Ребекка. Мы — твоя семья. И если ты хочешь кого-то ненавидеть, ненавидь Эстер, создавшую это проклятие. Ненавидь Майкла, доведшего его до ручки. Ненавидь судьбу, что сломала всех вас. Но не обвиняй в этом тех, кто остался с тобой, несмотря ни на что.
Я сделала шаг назад, давая ей пространство. Воздух всё ещё был густым от невысказанных слов, но острая, истеричная напряжённость ушла, уступив место тяжёлому, горькому осознанию.
— Клаус — твой брат, — продолжила я, и теперь мой голос звучал мягче. — И как бы эгоистично это ни звучало, твоя ярость направлена не столько на то, что он сделал, сколько на то, что он скрыл это от тебя. Ты чувствуешь себя преданной не потому, что он убийца — в нашем мире мы все в той или иной степени убийцы. Ты чувствуешь себя преданной, потому что он не доверил тебе свою самую тёмную тайну. Потому что он позволил тебе жить в неведении, строить свою реальность на лжи. И это... это ранит куда глубже, чем сам факт убийства.
Ребекка стояла, не двигаясь. Слёзы текли по её лицу уже беззвучно, смывая следы гнева и оставляя после себя лишь пустоту и усталость. Она смотрела на меня, и в её глазах больше не было прежнего огня. Был лишь горький, безрадостный покой человека, который наконец-то услышал ту правду, которую сам боялся себе признать.
Элайджа молча наблюдал за этим, и в его взгляде читалось сложное переплетение боли, вины и... признательности. Признательности за то, что я нашла в себе смелость сказать то, что он, со всей своей тысячелетней мудростью, сказать так и не смог.
— Я оставлю вас, — спокойно проговорила я, подбирая книгу с кресла.
Я не ждала ответа. Я сказала всё, что должна была сказать. Повернувшись, я направилась к выходу из гостиной, оставляя их двоих наедине с осколками их прошлого и тяжёлой, но необходимой тишиной, в которой только и могло начаться настоящее исцеление.
***
Когда Эстелла скрылась на втором этаже, Ребекка инстинктивно провела рукой по щеке, хотя прекрасно понимала: ни единого следа от удара там не осталось. Физическая боль была ничто по сравнению с тем жгучим стыдом и горьким прозрением, что остались внутри.
Элайджа медленно подошёл к ней. Он не пытался её обнять или утешить — они оба были не из тех, кто нуждался в таких жестах сейчас. Он просто остановился рядом, его присутствие было твёрдым и незыблемым, как скала.
— Она права, — тихо произнесла Ребекка, её голос был хриплым от слёз, но теперь в нём звучала не ярость, а усталая покорность. — Не в том, что ударила меня, — тут же добавила она с тенью былой дерзости, — а в том, что сказала после.
Элайджа кивнул, его взгляд был прикован к пылающему камину.
— Она обладает... трезвым взглядом на вещи, — сказал он. — Видит суть, минуя шелуху эмоций. Это... редкий дар. И проклятие одновременно.
— Она видит нас, — поправила его Ребекка, и в её голосе не было уже прежнего обвинения, лишь констатация факта. — И, кажется, понимает лучше, чем я за последнюю тысячу лет.
Он не нашёл слов. Между ними нависла гробовая тишина, ставшая красноречивее любого признания.
— Мы сломанная семья, Элайджа, — прошептала Ребекка, закрывая глаза. — Все мы.
— Да, — согласился он, и в этом одном слове была вся горечь их вечности. — Но мы — всё, что у нас есть. И, возможно, теперь... у нас появился шанс начать собирать осколки заново. По-другому.
Они стояли в молчании, слушая, как трещат поленья в камине. Боль никуда не ушла. Раны не зажили. Но что-то сдвинулось. И в этой новой, хрупкой тишине появился крошечный росток надежды на то, что даже самые старые и уродливые шрамы когда-нибудь могут перестать кровоточить.
— Но я ведь тоже права, Элайджа. Когда Ник узнает о чувстве, что зародилось у тебя к ней... О том, что ты скрывал даже от себя. О том, что, путешествуя с ними, ты заинтересовался ею не как загадкой, а как женщиной... Как думаешь, что он почувствует?
Элайджа снова промолчал. Его взгляд скользнул к пустому креслу, где только что сидела Эстелла, — и в этом молчании был весь ответ. Он слишком хорошо знал, как отреагирует Никлаус. Именно поэтому он так отчаянно пытался искоренить в себе этот интерес, забыть то странное, тёплое притяжение, что зародилось в нём за время их путешествия. Потому что это было не просто неподобающе. Это было опасно.
— Ты боишься поддаться своим чувствам не из-за уважения к Нику и не потому, что она его дочь, — мягко, но неумолимо продолжила Ребекка. — Ты боишься, что Эстелла станет тем самым камнем, что обрушит лавину. Что твой хрупкий мир с Ником снова рухнет из-за женщины.
— Она никогда не станет этим камнем, Ребекка, — наконец проговорил он, и в его тихом голосе была неоспоримая уверенность. — Потому что она всегда выберет Никлауса. Всегда. Без единого колебания. Без тени сожаления.
В его словах не было ни горечи, ни обиды. Лишь холодная, выстраданная ясность. Он видел ту преданность, что горела в её глазах, когда она говорила о нём. Ту связь, что была выкована годами заботы и взаимного понимания. Ничто и никто не мог разрушить это. И он, Элайджа, не стал бы даже пытаться.
Ребекка смотрела на него, и в её взгляде читалось странное сочетание жалости и уважения.
— Ты прав. В этом вы с ней очень сильно похожи.
Элайджа замер, позволив этим словам проникнуть в самое нутро. Да, они были похожи. Оба — верные до фанатизма. Оба — готовые положить все на алтарь своей преданности. Он — семье. Она — Никлаусу.
Именно это сходство и делало ситуацию невыносимой. В другом мире, при других обстоятельствах... Но нет. Никаких иных обстоятельств не существовало. Была лишь жестокая реальность, в которой объект его зарождающегося, запретного интереса был живым воплощением самой сильной привязанности его брата. И его собственной вечной верности.
— Но знаешь что, — Ребекка фыркнула, потирая щёку, которая горела от призрачного, но всё ещё жгучего воспоминания. — Удар у неё что надо. Ник вырастил бойца.
В её голосе не было обиды. Скорее, звучала странная смесь досады, уважения и чёрной, семейной гордости. Как будто она только что прошла болезненный, но необходимый обряд посвящения.
Уголки губ Элайджи дрогнули в едва уловимой, усталой улыбке. Это был не смех, а признание. Признание той абсурдной, жестокой, но неоспоримой правды, что заключалась в её словах. В мире, где сила была единственной валютой и защитой, тот факт, что его брат научил свою дочь постоять за себя — и за тех, кого она считала семьёй — даже таким радикальным способом, был высшей формой заботы.
— Да, — тихо согласился он, и его взгляд снова ускользнул к пустому креслу. — Он всегда умел вкладывать душу в своё... воспитание.
В этих словах заключалась целая вселенная их общей истории — все сломанные кости, вырванные сердца и выжженные города, что были фирменными уроками любви от Никлауса Майклсона. И тот факт, что Эстелла вышла из этой школы с сильным ударом и непоколебимой лояльностью, был самым красноречивым свидетельством её принадлежности к ним.
Возможно, именно это и делало её такой невыносимой. И такой незаменимой.
***
Я на автомате перебирала разложенные на столе вещи, отправляя их в сумку. Запасные амулеты, вербена, маркер, телефон. Всё лежало на своих местах, но привычная рутина никак не могла растопить ледяной ком тревоги, застрявший у меня в горле.
Когда Ребекка более-менее пришла в себя, она рассказала нам кое-что интересное. Оказалось, Деймон и его напарники нашли в пещерах древние рисунки, на которых была изображена история Первородных. Именно из них Ребекка и узнала, что это Клаус убил их мать.
Знала ли я? Нет. Клаус никогда не посвящал меня в такие тёмные уголки своего прошлого. Но для меня это не имело значения. Потому что Клаус был просто Клаусом. Каким бы чудовищем его ни считали другие, я-то знала, кем он был для меня. Эта правда — о том, что он стал моим учителем, защитником и... отцом — перевешивала любые старые грехи.
Пока Елена делилась с Ребеккой "новостью", что их мать убил вовсе не Майкл, та успела подслушать куда более тревожное известие: Майкл уже здесь, в городе.
Судя по всему, Деймон, Стефан, Елена и вся их разношёрстная команда объединились, чтобы помочь Майклу убить Клауса. Положение было хуже некуда. Гораздо хуже. Потому что у Майкла был тот самый кол — единственный в мире, сделанный из белого дуба. Тот, что мог покончить с Клаусом. Окончательно и необратимо.
Я с силой застегнула молнию на сумке, и звук прозвучал оглушительно громко в звенящей тишине комнаты. Воздух стал густым и тяжёлым, словно перед грозой. Я нервничала, я нервничала до дрожи в коленях, ведь если мы не успеем...
— Элайджа, — позвала я твёрдым, ровным голосом, уже выходя из комнаты. Пора. Чем быстрее мы разберёмся с Майклом, тем лучше.
Элайджа возник рядом мгновенно — его движение было столь стремительным, что лишь лёгкий ветерок коснулся моей кожи. Он бросил на меня хмурый взгляд, без слов поняв моё намерение отправиться с ним в поместье Сальваторе.
— Нет, — его голос прозвучал низко и бескомпромиссно. — Это слишком опасно. Отец...
— Он — охотник на вампиров, а я — не вампир, — парировала я, не сбавляя шаг. — Его главное оружие бесполезно против меня. В отличие от тебя. Я — тактическое преимущество, о котором он не знает. И мы должны этим воспользоваться.
Он схватил меня за локоть, останавливая. Его хватка была твёрдой, но не грубой.
— Эстелла, это не игра. Если он хоть на секунду почувствует в тебе угрозу... — начал он, но я резко перебила.
— Тогда у нас и будет эта секунда, чтобы действовать, — я сделала шаг ближе, заставляя его смотреть мне в глаза. — Я не прошу разрешения. Клаус — мой отец. И я не стану сидеть в укрытии, пока на него охотятся. Ты либо идешь со мной, либо уступаешь дорогу. Но я ухожу. Сейчас.
Мы стояли, измеряя друг друга взглядами. В его глазах бушевала война — между инстинктом защитить меня и холодной логикой, говорившей, что ему нужна моя сила. И в этой тишине, напряжённой, как тетива лука, он понял, что спорить бесполезно.
Я была дочерью Клауса не только по имени. Он вложил в меня всё своё упрямство.
Элайджа кивнул, его пальцы ослабли.
— Ты останешься позади меня, — произнёс он, и в его тоне была не просьба, а приказ. — И сделаешь ровно то, что я скажу. Никакой самодеятельности. Никакого героизма. Поняла?
Я облегчённо выдохнула и кивнула.
— Поняла.
Или сделала вид, что поняла.
Он отпустил мою руку, и его взгляд смягчился на долю секунды — в нём мелькнуло то самое, неуловимое понимание, что связывало нас сильнее любых слов.
Я повернулась к выходу, ощущая его за своей спиной. Его молчаливое присутствие было твёрдым и неумолимым — точь-в-точь как моя собственная решимость.
Война была объявлена. И мы шли на неё плечом к плечу.
***
Дверь нам открыл Деймон Сальваторе. Как всегда, с язвительной усмешкой на губах и пронзительным, изучающим взглядом, который скользнул по мне с ног до головы, прежде чем снова вернуться к моим глазам. В его позе читалась показная небрежность, но каждый мускул был напряжён, словно у хищника, готового к прыжку.
— С чем пожаловали? — провокационно проговорил он, все еще стоя на пороге и полностью перекрывая проход своей расслабленной, но уверенной фигурой. — Мы гостей не ждали. Особенно таких... представительных.
Его взгляд скользнул за мою спину, к Элайдже, и в его глазах на мгновение мелькнуло нечто острое — не страх, а скорее азартное предвкушение охоты.
Элайджа не шелохнулся. Он стоял, погруженный в свою обычную, ледяную невозмутимость, но я чувствовала исходящее от него напряжение, словно от натянутой тетивы.
— Мы здесь не для светской беседы, Сальваторе, — произнёс Элайджа. Его голос звучал ровно и негромко, но каждое слово обрушивалось с весом свинцовой печати. — И я советую тебе не испытывать моего терпения.
Деймон притворно-задумчиво постучал пальцем по косяку двери.
— Видите ли, в этом вся проблема, — парировал он, и его усмешка стала еще шире. — Мое терпение — штука капризная. И сегодня оно почему-то закончилось. Особенно для незваных гостей, которые являются с визитами посреди ночи.
Я почувствовала, как воздух сгущается, наполняясь невысказанными угрозами. Мы стояли на пороге, а за спиной Деймона, в глубине дома, я ощущала присутствие других.
— Мы не просим разрешения, — я сделала шаг вперёд, вклиниваясь в их негласную дуэль. Мой голос прозвучал чётко, рассекая напряжённую тишину. — Мы тебя уведомляем. Либо ты пропускаешь нас добровольно, либо мы проходим силой. Выбор за тобой.
Деймон медленно перевел взгляд на меня, и в его глазах вспыхнул неподдельный интерес, смешанный с насмешкой.
— Ого, — протянул он, оценивающе щёлкая языком. — Прямолинейно. Мне нравится. Но вот в чём загвоздка, милашка.
Его усмешка стала шире и ядовитее:
— Владельца этого дома сейчас тут нет. А правила, как ты знаешь, есть правила. Без приглашения хозяина твой первородный друг не может переступить порог. Так что, к сожалению, пустить я могу только тебя. Одну.
Он произнёс это с таким сладким, ядовитым торжеством, что у меня тут же сжались кулаки. Его взгляд скользнул по Элайдже, стоявшему за моей спиной, и в нём читалось явное удовольствие от того, что он поставил первородного в тупик древним законом.
Я почувствовала, как Элайджа за моей спиной замер. Его молчание было красноречивее любых слов. Он не мог войти. И Деймон знал это.
Но Деймон не знал главного: я была не просто ведьмой. Я была дочерью Клауса Майклсона. А Майклсоны не играли по чужим правилам. Они писали свои.
У меня было два варианта: либо пойти на пролом, проигнорировав просьбу Элайджи, и ворваться в дом одной, либо...
Я медленно улыбнулась — той самой холодной, безжизненной улыбкой, которую Клаус называл своей «торговой маркой».
— Милый Деймон, — произнесла я, делая шаг вперёд, прямо к самому порогу. — Ты прав. Правила есть правила.
Я залезла в сумку, доставая из неё маркер. Я обещала Клаусу не рисовать руны с помощью своей крови, но я не обещала не использовать их вообще.
Медленно, почти ритуально, под пристальным взглядом Деймона, в котором читалось нарастающее раздражение от моего вандализма, я вывела на дверном косяке сложную, переплетённую руну. Она не была из какого-либо гримуара. Это была моя собственная модификация — гибрид руны разрушения и поглощения, который я создала для подобных ситуаций.
— Эй, это же антиквариат! — фыркнул Деймон, но с места не двинулся — слишком увлёкся зрелищем или же просто не до конца осознавал, что именно я творю.
— Считай это моим автографом, — безразлично бросила я, концентрируясь.
Я вдохнула поглубже, чувствуя, как магия из моих амулетов и моей собственной воли струится по пальцам, вливаясь в нарисованные линии. Маркер засветился тусклым багровым светом. Потребовалось больше сил, чем я рассчитывала. Голова закружилась, но я сжала зубы, вливая последние капли.
Когда руна впитала в себя всё, дом на мгновение содрогнулся. Не физически, а магически — будто всё здание вздохнуло и замерло. Воздух завибрировал, и тот самый древний барьер, что не пускал вампиров, дрогнул, заколебался и... рассыпался в магическую пыль с тихим шипящим звуком.
— Что... — ошарашенно произнёс Деймон, но он не успел договорить.
Потому что Элайджа в мгновение ока преодолел порог. Не вошёл — пронёсся. Его движение было настолько быстрым, что представляло собой лишь смазанный след. Раздался короткий, сухой хруст. Деймон, с ещё не успевшим смениться выражением шока на лице, безжизненно рухнул на пол — его шея была сломана с хирургической точностью.
Элайджа не взглянул на тело. Он мягко подал мне руку, помогая переступить через труп Деймона, его прикосновение было прохладным и уверенным.
— Спасибо, — тихо сказала я, чувствуя, как тело дрожит от пережитого напряжения и перерасхода сил. Вот что значит использовать незнакомую магию без должной подготовки.
На шум выбежали Бонни и Елена. Глаза ведьмы вспыхнули яростью, когда она увидела символ на дверном косяке и тело Деймона. Елена, ошарашенная, перевела взгляд с нас на тело Деймона. Кажется, они обе поняли: сейчас всё хуже некуда.
«Странно. А Стефан где?»
Мысль пронеслась тревожным звонком. Его отсутствие в такой момент было зловещим. Возможно, он был с Майклом. Или готовил свою собственную ловушку.
Элайджа мягко отпустил мою ладонь и шагнул вперёд, разведя руки в стороны. Его взгляд скользнул по Бонни и Елене.
— Игра изменилась, леди, — произнёс он своим бархатным, уверенным голосом. — Теперь вы в ней всего лишь пешки. Где Майкл?
Бонни инстинктивно подняла руки, с её губ уже срывались первые слова заклинания. Я резко оборвала их, мысленно вплетая свою магию в воздух. Вместо огня или молний я создала звук — высокочастотный, пронзительный визг, невыносимый только для их слуха. Елена и Бонни рухнули на пол, зажимая уши.
Я, конечно, понимаю: Беннет — это очень сильный род ведьм, и всё такое. В сравнении с ними я — бродяжка, даже не знавшая своих корней. Но какой бы сильной от природы ты ни был, настоящие навыки приобретаются только со временем. А я изучала магию гораздо дольше неё и никогда не брезговала методами менее... гуманными.
— Достаточно! — Стефан вышел вперед. Его взгляд скользнул по телу Деймона у порога и по корчащимся от боли девушкам с таким ледяным безразличием, что у меня по спине невольно пробежали мурашки. Интересно. — Майкл тут.
Он указал в сторону ниши у камина, скрытой диваном, который полностью перекрывал обзор. В его руке был стакан с виски? Или бурбоном? Я не разбираюсь. Но выглядел Стефан отстранённым — настолько, что у меня мелькнула мысль: а не отключил ли он человечность? И сделал ли он это сам, без посторонней помощи?
Но я отбросила глупые вопросы и двинулась вперёд. Элайджа коснулся моей спины, направляя. Его пальцы на мгновение задержались на лопатке — будто проверяя, твёрдо ли я стою на ногах. Это было странно. Обычно он не прикасался без веской причины.
Тело Майкла лежало в нише, пронзенное одним из тех изящных кинжалов, что Клаус коллекционировал для «усыпления» родственников.
— Где кол? — спокойно спросил Элайджа. Но его тон, ровный и холодный, не требовал возражений, а безмолвно обещал, что лжи он не потерпит.
— Не знаю, — Стефан снова завалился на диван, закинув ногу на ногу. — Он сказал, что это его страховка, и все в таком духе. Я должен был позвонить Клаусу, чтобы заманить его в город, но... вы вовремя явились.
Мы с Элайджой переглянулись. Всё это казалось слишком простым. Мы готовились к яростной схватке с Майклом, а нашли... это? Труп? Серьезно? Ну, если быть точной, это ещё не совсем труп. Вытащи кинжал — и он снова захочет убить Клауса. Но всё равно... Слишком уж легко.
Я присела на корточки рядом с телом Майкла. Коснувшись его плеча, я зацепилась за его магию и стала медленно, но жадно поглощать его силу. Мне нужна была подпитка после ритуала с порогом, а его следовало ослабить настолько, чтобы он не смог пошевелить даже пальцем, если каким-то чудом придёт в себя.
Рука Элайджи возникла в моём поле зрения, едва я закончила. Я взяла её, чтобы подняться. Он не просто помог мне встать — он на мгновение задержал мою руку в своей, словно проверяя, не дрожу ли я, не теряю ли почву под ногами. И лишь затем разжал пальцы.
— Его опасно везти к нам, — прошептала я, отводя взгляд от его слишком внимательных глаз. — Это все равно что вручить ему ключи. Нужно другое место. Тихое. Где я смогу покопаться в его голове и найти этот проклятый кол.
Элайджа кивнул, его взгляд стал острым и расчетливым.
— Я знаю подходящее место.
Он повернулся к Стефану, отдавая приказ, но прежде чем сделать шаг, его рука снова на миг коснулась моего локтя — легкое, почти невесомое прикосновение, которое должно было, наверное, что-то означать. Ободрение? Предупреждение? Сейчас мне было не до разгадок.
Я бросила взгляд через плечо, встретившись глазами с ошарашенными Еленой и Бонни. Их битва была проиграна. Слишком глупо, слишком быстро — и они это прекрасно понимали. Но сейчас мне было не до них. Сейчас нужно было закончить начатое.
***
«Чёрт бы побрал этого... козла!» — мысленно кричала я, уворачиваясь от очередного летящего снаряда.
Всё прошло на удивление гладко... до этого самого момента.
Мы вытащили тело Майкла из дома Сальваторе, и нам наконец-то никто не мешал. Элайджа загрузил его в машину, и мы тронулись в путь, завершившийся у входа в пустой особняк, приготовленный для нашего переезда. Формально он пока никому не принадлежал, а значит, древние законы гостеприимства здесь не работали. Ребекка приехала следом, став нашей группой поддержки и тылом.
Погрузиться в разум Майкла, усыплённого кинжалом и ослабленного поглощением магии, не составило труда. Проблемы начались дальше. Я оказалась в пространстве, ставшем его последним рубежом обороны. Оно искажалось и плыло перед глазами, не позволяя мне сделать ни шага вперёд, в то время как он атаковал на расстоянии, даже не приближаясь.
Очередной снаряд просвистел в сантиметре от виска. Так продолжаться не могло. Мне нужно было коснуться его, чтобы пробить эту ментальную стену и вырвать из памяти информацию о местонахождении кола. Я знала, что Эстер позаботилась сделать Майкла неуязвимым для ментального воздействия. Но она точно не рассчитывала, что в его сознание попытается проникнуть сифон. А у сифонов есть кое-какие... особые преимущества.
Нужно было спровоцировать его. Заставить его самого напасть на меня. А для этого нужна была правильная приманка. Что может вывести из себя древнего, одержимого охотника на собственных детей?
— Что, Майкл? — мой голос прозвучал эхом в этом искаженном пространстве. — Боишься подойти ближе? Всю жизнь охотился на собственных детей, а теперь прячешься в собственном разуме, как испуганный щенок? Клаус был прав. Ты — жалкое подобие отца. Слабое. Ни на что не способное.
— Девчонка, ты ничего не знаешь, — прорычал он из своей невидимой засады, и в его голосе прозвучала знакомая, старая злоба.
Но он не подходил. Он знал, что я не простая ведьма, и чуял ловушку.
Черт возьми, это был умный и опасный противник. Я продолжала уворачиваться, чувствуя, как силы понемногу тают. Нужно было что-то более личное. Что-то, что сорвет с него всю его выдержку, всю тысячелетнюю броню самоконтроля.
И тогда я вспомнила это. Самую старую, самую гнилую рану в его душе.
Я остановилась, перестав уворачиваться от летящих обломков. Один из них чиркнул по плечу, обжигая призрачной болью, но я лишь улыбнулась.
— Знаешь, а ты никогда не интересовался, почему Эстер изменила тебе? — мой голос прозвучал нарочито легко, почти болтливо, резко контрастируя с искажённым пейзажем вокруг. — Всё не просто так, правда? Может, тот мужчина был... надёжнее? Или... — я сделала паузу, наслаждаясь нарастающей гнетущей тишиной, — может, он просто был искуснее в постели? Не таким... предсказуемым. Не таким скучным.
Я тихо рассмеялась, мысленно рисуя выражение его лица. Наверное, я была первой, кто осмелился высказать это ему прямо. Бросить в лицо тому, кто столетия лелеял свою праведную ярость, скрывая под ней унижение брошенного мужа.
Воцарившаяся тишина была оглушительной. Словно он не просто лишился дара речи от моей наглости, а будто бы умер от шока прямо на месте.
— ТЫ... — его голос прорвался сквозь туман, и это был уже не рык, а какой-то надрывный, хриплый визг, полный непереносимой боли и ярости.
Я снова тихо рассмеялась. Он так легко поддался на провокацию.
Туман резко рассеялся. Майкл уже летел на меня, его лицо исказила гримаса ярости. Никакой осторожности, никакой защиты — только слепая ярость.
Именно этого я и ждала.
В последний миг, когда его пальцы были в сантиметрах от моего горла, я не отпрянула. Вместо этого я шагнула навстречу.
Мои пальцы впились в его ментальную проекцию. Не чтобы остановить. А чтобы коснуться. Слить наши сознания в одном яростном порыве.
— Попался, — выдохнула я, чувствуя, как всё внутри сжимается от неприятного ощущения.
***
Я с усилием открыла глаза, почувствовав на шее пронзительную боль. Каким-то образом он сумел дотянуться до меня физически. Или, может, это я расслабилась, ослабив защиту в тот самый миг, когда уже получила то, что хотела.
Я сидела на стуле, испачканном строительной штукатуркой. Рядом стояла Ребекка, её взволнованный взгляд был прикован ко мне. Напротив возвышался Элайджа, переводя взгляд с моего побледневшего лица на распростёртое тело Майкла.
Он смотрел на меня спокойно, но сквозь эту маску пробивались едва уловимые всполохи огня. Я не знала, о чём он думал, но, похоже, эти мысли ему не нравились.
Я медленно провела пальцами по коже, будто стирая следы хватки Майкла.
— Ваш отец слишком истеричная особа, — с сиплым смешком проговорила я, потирая онемевшую шею. Голос звучал хрипло и сорвано. — Его задели за живое. Очень.
Ребекка невольно вздохнула и фыркнула, но в этом сдавленном смешке явно слышалось облегчение.
Элайджа сделал шаг ко мне. Он не бросился, не стал судорожно проверять пульс — его движения были по-прежнему сдержанны и точны. Но когда его пальцы мягко, но твердо отодвинули мою руку, чтобы осмотреть шею, в их прикосновении читалась несвойственная ему напряженность. Его взгляд скользнул по краснеющим следам, и его челюсть резко сжалась.
— Он... коснулся тебя, — проговорил он тихо. В его голосе не было вопроса, лишь констатация факта, от которой воздух в комнате застыл.
— Это была тактическая необходимость, — я попыталась отмахнуться, но он не отвел взгляда от следов на моей коже.
Ребекка нахмурилась, уставившись на мою шею:
— Что ты ему такого сказала, что он так взбесился?
Я слабо усмехнулась, потирая побаливающее место.
— Спросила, был ли любовник Эстер искуснее в постели. Кажется, попала в яблочко.
Ребекка аж подпрыгнула, ее глаза округлились от смеси шока и восхищения.
— Ты... Ты сумасшедшая! — выдохнула она. — Нажать на самую старую и гнилую мозоль... Да он готов был разорвать тебя на части!
— Так и было, — кивнула я, чувствуя, как по телу пробегает дрожь от перенесенного напряжения. — Но это сработало.
Я перевела взгляд на Элайджу. Он стоял неподвижно, но в его глазах бушевала настоящая буря. В них читалось не просто одобрение тактики, а нечто более острое, более личное — яростное удовлетворение от того, что Майкл получил по заслугам, и всё та же, знакомая уже тревога за меня.
— Больше ты не полезешь к нему в голову, — произнес он тихо, но так, что спорить было бессмысленно. Его взгляд скользнул по моей шее. — Никогда.
В его тоне не было приказа. Было что-то иное. Почти... обреченность. Как будто мысль о том, что я снова могу подвергнуться такой опасности, была для него невыносимой.
Ребекка перевела взгляд с него на меня, и на ее лице промелькнуло странное понимание. Она уловила нечто, до чего мне не было дела, пока я была поглощена поисками кола и собственной болью.
— Ладно, герои, — Ребекка хлопнула в ладоши, разряжая напряжение. — Раз мы знаем, где этот проклятый кол, сидеть тут нечего. Двигаемся, пока Ник не вернулся и не закатил истерику. Или не устроил чего похуже.
Она была права. Передышка закончилась. Теперь нужно было добыть кол, пока его не нашли другие.