Выбор
Мой Телеграмм канал со спойлерами и роликами - https://t.me/mulifan801
@mulifan801 - ник
Мой ТТ с роликами - https://www.tiktok.com/@skymoonblood2?is_from_webapp=1&sender_device=pc
darkblood801 - ник
Если найдете ошибки — пишите в комментариях.
Глава 11
Я быстро шла по школьному коридору. Размеренный стук каблуков эхом отдавался в почти пустом холле. Направляясь к своему шкафчику, чтобы сгрузить тяжёлые папки с докладами, я ловила на себе взгляды других учеников. Возможно, причиной был Стефан, неотступно следовавший за мной по пятам. А может — мой наряд, который с таким упоением с утра подбирала Ребекка. Не знаю.
Захлопнув дверцу, я подняла глаза на Стефана. Он стоял рядом, прислонившись к соседнему шкафчику. Его поза выглядела расслабленной, но во взгляде читалось привычное напряжение.
— Ты и вправду приглашаешь меня на свидание после того, как вчера вместе с Майклом и своей компанией планировал убить Клауса? — недоверчиво переспросила я, прищурившись. — Объясни, что творится в твоей голове...
— Это не совсем... свидание, — он с усталым видом потёр переносицу, будто утомлённый собственными мыслями. — Ладно, пусть будет свидание. Но прежде чем ты швырнёшь меня через весь коридор, выслушай. Клаус велел мне защищать тебя и хранить ему верность. Я бы не позволил Майклу убить его. Не из симпатии, а потому что... сейчас только это и удерживает меня от полного падения.
В его голосе вновь прозвучала знакомая горечь — та самая, что преследовала его вот уже целое столетие.
— Ты бы не позволил это сделать лишь из-за внушения, — уточнила я холодно. — Без него ты был бы первым в очереди с колом в руках.
— Возможно, — он не стал спорить, опустив взгляд. — Но сейчас я здесь. И мне действительно нужно отвлечься. От Елены, от Деймона... от самого себя. А ты... ты не смотришь на меня как на жертву или чудовище. Ты просто... не знаешь, кем я был.
— Значит, я стала для тебя убежищем? — я скептически покачала головой. — Стефан, это нездорово. Для нас обоих. Ты не решишь свои проблемы, приглашая на свидание ведьму Клауса.
— А что мне делать? — в его голосе впервые прозвучало отчаяние. — Сидеть в своей комнате и перечитывать дневники? Или, может, снова попытаться «исправить» Деймона?
Он горько усмехнулся.
— Иногда единственный способ не сойти с ума — это сделать что-то абсолютно бессмысленное. Даже если это ошибка.
В его словах звучала та самая саморазрушительная меланхолия, что всегда была частью его натуры. Он не притворялся — он и вправду тонул и хватался за любую соломинку, даже если ею оказывалась дочь его заклятого врага.
— Ошибка, — повторила я тихо. — Прекрасное определение.
Я мысленно представила последствия. Стефан был верен мне — но лишь по воле внушения. Верен Клаусу — но лишь из-за принуждения. И, кажется, сам Клаус предоставил мне полную свободу в общении со Стефаном, каким бы оно ни вышло. Возможно, из-за их общего прошлого Клаус видел в нём нечто большее, чем показывал. Не просто заложника, а... незавершённый эксперимент. Вечную попытку сломать и заново собрать того, кто когда-то осмелился бросить ему вызов.
И если Клаус позволял это, значит, в его глазах я была в безопасности. Значит, он доверял мне не только свою жизнь, но и свои изощрённые игры.
Я медленно развернулась, встречая его уставший, но всё ещё полный слабой надежды взгляд.
— Хорошо, — сказала я.
Моё согласие прозвучало не как уступка, а как расчётливое решение стратега, взвесившего все риски.
— Одно свидание. Но без кино и ужина при свечах. Ты покажешь мне то место, которое считаешь самым спокойным в этом городе. Тот уголок, куда ты приходишь, когда хочешь остаться наедине с собой. Если ты, конечно, ещё способен на такую искренность.
Его глаза расширились от удивления, смешанного с недоверием. Он ожидал отказа, насмешки, даже гнева — но не этого. Не вызова, брошенного прямо в его уязвимость.
— Это... необычное условие, — осторожно произнёс он, и в голосе вновь зазвучала знакомая горечь. — Большинство девушек предпочитают цветы и ужины.
— Я не большинство девушек, — парировала я, слегка приподняв бровь. — А ты, кажется, ищешь как раз не большинство. Хотел чего-то настоящего? Тогда начни с этого. Покажи мне не приукрашенную версию свидания, а то, что для тебя по-настоящему важно. Или и это для тебя лишь роль, которую ты готов играть?
Он смотрел на меня несколько секунд, и в его глазах шла борьба — между страхом открыться и отчаянной потребностью доказать самому себе, что в нём ещё осталось что-то подлинное.
— Ладно, — наконец выдохнул он, и в его голосе прозвучала тень решимости, смешанной с обречённостью. — Есть одно место. После заката. Я покажу тебе.
— Отлично, — я кивнула, поворачиваясь, чтобы уйти. — Не опаздывай.
И на этот раз, уходя, я знала, что это не было капитуляцией. Это был ход. Возможно, самый опасный из всех, что я делала, потому что играла я не с Стефаном, а с той тенью, что жила в нём. И с тем интересом, который мой отец к этой тени испытывал.
***
В дверь позвонили. Я бросила взгляд в окно: солнце уже село, а значит, это Стефан приехал за мной. Судя по звукам, Элайджа уже пошёл открывать.
В комнату впорхнула Ребекка, её глаза сияли от возбуждения:
— Неужели ты правда идешь на свидание со Стефаном? Я видела его в окно!
Я фыркнула, проводя щёточкой туши по ресницам перед зеркалом:
— Скорее всего, ему просто надоели твой флирт и настойчивость Елены. Вот он и решил посидеть со мной в тишине, смотря на звёзды. Назло вам обеим.
Ребекка закатила глаза с такой театральностью, будто играла главную роль в мыльной опере.
— О, да, само собой! Ведь нет ничего романтичнее, чем использовать одну девушку, чтобы досадить другой. Сплошная поэзия!
Она плюхнулась на мою кровать, с интересом оглядывая мой чёрный, слегка бунтарский наряд.
— Но, допустим, ты права. Тогда зачем ты согласилась? Из жалости?
Я повернулась к ней, скрестив руки на груди.
— Из любопытства. Мне интересно, на что он готов пойти, чтобы заполнить ту пустоту, что оставила после себя Елена. И... — я намеренно сделала паузу, наслаждаясь её вниманием, — потому что смотреть, как он корчится в попытках быть «остроумным и обаятельным», будет чертовски забавно.
Ребекка рассмеялась — звонко и совершенно искренне.
— Боже, ты действительно его дочь. Та же язвительность, тот же цинизм, — она подмигнула. — Ладно, наслаждайся своим «не-свиданием». Только, если будет скучно, просто позвони. Я приду и устрою сцену ревности. Для разнообразия.
В дверном проёме возникла высокая тень. На пороге стоял Элайджа — безупречный и невозмутимый, как всегда. Однако его взгляд, прикованный ко мне, выражал нечто гораздо более сложное, чем простая вежливость.
— Сальваторе ждёт внизу, — произнёс он своим бархатным баритоном. Его взгляд скользнул по моей фигуре, ненадолго задержавшись на открытых плечах, и в глубине глаз на мгновение вспыхнуло что-то тёплое, почти одобрительное. — Кажется, он даже принёс цветы. Похоже, кто-то решил соблюсти формальности.
Он сделал лёгкий, почти незаметный жест рукой, приглашая меня выйти. Когда я проходила мимо, его пальцы едва коснулись моей спины, направляя меня вперёд. Это было мимолётное прикосновение, но в нём была какая-то особая... нежность. Как будто он одновременно и одобрял мой выбор, и слегка беспокоился.
Ребекка, наблюдавшая за этой сценой, подняла бровь, и на её губах появилась хитрая улыбка. Кажется, она заметила то, чего я ещё не была готова увидеть.
— Ты уверена, что это хорошая идея? — тихо спросил Элайджа, и его слова были предназначены только для моих ушей.
Я встретилась с его взглядом, и в воздухе снова повисло то невысказанное напряжение, что всегда было между нами.
— Нет, — так же тихо ответила я. — Но хорошие идеи обычно скучны. А если я не займусь чем-нибудь... интересным, то скоро сойду с ума от отсутствия вестей от Клауса.
Я прошла мимо, ощущая на себе пристальный взгляд Элайджи. Ребекка, подмигнув мне на прощание, скрылась в дальнем конце коридора.
Спускаясь по лестнице, я увидела Стефана в прихожей. Он и вправду стоял там с букетом. К счастью, в его руках были не розы и не гвоздики, а скромный пучок полевых цветов. Выглядело это... трогательно и совершенно нелепо.
— Ну что, поехали? — сказала я, подходя к нему и намеренно игнорируя цветы. — У нас всего три часа, прежде чем я решу, что ты потратил моё время впустую.
Он усмехнулся, протягивая букет.
— Полевые. Потому что они... менее пафосные.
Я медленно взяла цветы, наши пальцы ненадолго соприкоснулись.
— Менее пафосные, — повторила я, скрывая смешок. — Ладно, Сальваторе, посмотрим, на что ты способен. Но предупреждаю: я не из тех, кого можно впечатлить обычным букетом.
Я вышла за дверь, ощущая на спине его взгляд. Я знала, что за нами следят ещё две пары глаз: одна — с насмешливым ожиданием, другая... другая была слишком сложной для расшифровки. Но это станет проблемой другого вечера. А сегодня у меня было «не-свидание» с вампиром, которое грозило обернуться либо полной катастрофой, либо... чем-то достаточно интересным, чтобы я забыла о Клаусе.
***
— Ну, как самочувствие, Элайджа? — провокационно спросила Ребекка, подходя к нему, стоящему у окна и не отрывая взгляда от удаляющихся фигур.
Он не ответил сразу. Его взгляд был прикован к пустому месту, где только что стояла Эстелла. Пальцы с такой силой впились в мраморный подоконник, что казалось — вот-вот посыплются трещины.
— Она совершает ошибку, — наконец прозвучал его низкий голос.
— О, только не начинай снова, — фыркнула Ребекка, хотя в её глазах мелькнуло понимание. — Ты сам предоставил ей полную свободу. Или ты всерьёз надеялся, что она будет сидеть в своей комнате над гримуарами, пока ты наблюдаешь за ней из тени?
— Стефан Сальваторе — ненадёжный, эмоционально нестабильный...
— И чертовски привлекательный, — закончила она за него, ухмыляясь. — Признай, братец, тебя беспокоит не его ненадёжность. Тебя беспокоит то, что она смотрит на него, а не на тебя.
Элайджа резко отвернулся от окна.
— Это смехотворное предположение.
— Конечно, смехотворное, — легко согласилась Ребекка, подходя ближе. — Только поэтому ты провожал её таким пристальным взглядом, а потом ещё так долго смотрел им вслед. Чистейшая семейная забота, не иначе.
Она положила руку ему на плечо, и её голос стал мягче.
— Расслабься. Она не Елена. Она не позволит ему разбить себе сердце. Скорее сама разберёт его на части, если он попытается. Наслаждайся зрелищем. И... — она многозначительно приподняла бровь, — если уж так беспокоишься, ничто не мешает тебе последовать за ними. Просто чтобы... лично убедиться, что с ней всё в порядке.
Она вышла из комнаты, оставив его одного с нарастающей бурей внутри. И долгое время после этого Элайджа стоял у окна, вглядываясь в ночь, где исчезли двое — один в поисках спасения, другая — в поисках развлечения. А он остался в тишине, с горечью осознавая, что его холодная логика на этот раз бессильна против простого, человеческого чувства, которое он так и не научился контролировать.
***
Я уже добрые две минуты не могла сдержать смех. Всё это было до того похоже на мыльную оперу, что я с трудом верила в реальность происходящего. И моя маска холодного скептицизма наконец треснула, уступив место безудержному веселью.
— Стефан, — выдохнула я, вытирая слезу, — ты хочешь сказать, что после того, как ты продал душу Клаусу, чтобы спасти брата, вернулся — а там твоя девушка, клявшаяся, что ничего к нему не чувствует, целуется с этим самым братом, который к ней определённо не равнодушен... — я сделала драматическую паузу, наслаждаясь тем, как мрачнеет его лицо, — и за всем этим ещё и наблюдает ваша с ним бывшая, двойником которой, по иронии судьбы, оказалась твоя нынешняя? Я правильно понимаю всю эту... гениальную многоходовку?
Я сдержанно засмеялась, качая головой.
— Боже, когда Клаус рассказывал мне о ваших «перипетиях», я думала, он приукрашивает ради драматизма. Но теперь я вижу: реальность оказалась куда абсурднее любого вымысла. Ты — настоящая ходячая мыльная опера. Не хватает разве что зловещих близнецов и внезапной амнезии.
Стефан стоял, глядя куда-то в сторону, его лицо было каменным, но в уголках губ я заметила дёргающийся мускул.
— Это не... это не так смешно, как кажется, — пробормотал он.
— О, ещё как смешно! — парировала я. — Просто нужно обладать должным чувством юмора. Чёрным, как твоя куртка, и циничным, как будущее твоих отношений. Знаешь, если бы мне такое описали как сценарий, я бы обвинила автора в переизбытке клише. А это, выходит, просто твоя жизнь.
Я вздохнула, снова оседлав волну веселья.
— Серьёзно, теперь я понимаю, почему Клаусу так нравится с вами возиться. Это же готовое развлечение на все времена! Сплошные драмы, предательства, любовные треугольники... Чувствуешь себя главным героем трагикомедии?
Он наконец повернулся ко мне, и в его глазах читалась такая усталая обречённость, что мне на секунду стало почти его жаль. Почти.
— Ты закончила? — спросил он ровным голосом.
— Пока да, — ухмыльнулась я. — Но если ситуация станет ещё абсурднее — а я не сомневаюсь, что станет — я оставляю за собой право снова начать смеяться. Теперь я понимаю, почему ты так вцепился в ведьму Клауса. Я здесь единственная, кто не смотрит на тебя с мыслями: «Бедный Стефан, ему разбили сердце».
Он замер, и в его глазах мелькнуло нечто неуловимое — не гнев, а скорее понимание. Горькое и безжалостно точное.
— Я не «вцепился», — пробормотал он, отводя взгляд. — Просто я... устал.
— От чего? — я сделала шаг ближе, вглядываясь в его лицо. — От того, что все видят в тебе жертву? Или от того, что ты сам продолжаешь ею прикидываться?
Я покачала головой, насмешливо щурясь.
— Знаешь, Стефан, в мире, где вампиры пьют кровь, а ведьмы ломают законы мироздания, твоя драма — нечто до неприличия... человеческое. И, чёрт возьми, скучное.
Он резко развернулся, и в его глазах, наконец, вспыхнул настоящий огонь. Не страдание, не тоска — чистая, обжигающая ярость.
— А что мне делать? — его голос прозвучал сдавленно и резко. — Ликовать? Плясать от восторга, что моя жизнь превратилась в дешёвый фарс?
— Хотя бы перестать разыгрывать эту жалкую пародию, — парировала я. — Ты бессмертен, Стефан. У тебя впереди целая вечность. И ты готов потратить её на терзания из-за девушки, что мечется между тобой и твоим же братом? Серьёзно?
Я широким жестом обвела темнеющий вокруг пейзаж.
— Ты сам говорил, что Елена не хочет быть вампиром. Так что ты будешь делать через десять, двадцать лет, когда она объявит: «Всё, Стефан, пока. Я хочу найти обычного мужа, родить детей и спокойно состариться»? Ты будешь молча наблюдать, как она седеет? Стоять в тени, пока её жизнь идёт своим чередом, а твоя — застыла навсегда?
Стефан замер, словно от удара обухом по голове. Видимо, он никогда не заглядывал так далеко вперёд, предпочитая тонуть в сиюминутной драме.
— Она... — он попытался снова, но голос предательски дрогнул, и он отвёл взгляд, оставляя фразу незаконченной.
— Она — ничто, Стефан, — я закончила за него. — Просто человек, который проживёт свою жизнь. Состарится. Умрёт. А ты? Ты останешься. С этим вечно-грустным взглядом и свежими шрамами на душе. Ты готов к этому? Стать тенью на её свадьбе? Призраком у колыбели её детей? Молчаливым стражем у её могилы?
Он смотрел на меня, и в его глазах читался настоящий, животный ужас. Ужас от осознания того будущего, которое он так тщательно избегал представлять.
— Ты так ясно это видишь, — прошептал он.
— Потому что я не ослеплена любовью, — я пожала плечами. — Я просто смотрю на факты. Ты — бессмертный романтик, влюблённый в смертную девушку, которая хочет обычной человеческой жизни. Это не история любви, Стефан. Это рецепт вечных мучений. И ты сам себе повар.
Я повернулась и пошла дальше по тропинке, оставив его одного с грузом этого неприятного прозрения. Может, теперь он начнёт наконец смотреть не на Елену, а на ту пропасть, что лежит между ними. И на вечность, которую ему предстоит прожить без неё.
— Если ты все еще не передумал, то пошли. У меня времени нет, — бросила я через плечо, не оборачиваясь.
Секунду стояла тишина, а затем я услышала его шаги за спиной — быстрые, решительные. Догнав меня, он шёл рядом, молча, уставившись прямо перед собой. Но напряжение исходило от него почти осязаемыми волнами. Слова, которые я бросила ему в лицо, продолжали тихо разъедать его изнутри.
Мы шли несколько минут, прежде чем он наконец заговорил, и его голос был низким и сдавленным:
— А что мне делать, Эстелла? Просто... вычеркнуть её?
— Нет, — ответила я, не замедляя шага. — Просто перестать ставить её в центр своей вселенной. Ты существовал до неё и, чёрт побери, будешь существовать после. Найди что-то ещё. Хобби. Новую одержимость. Может, начни коллекционировать старые автомобили или займись спасением вымирающих видов. Всё что угодно, лишь бы это не было девушкой, чей жизненный цикл ты можешь прочитать в учебнике по биологии.
Он фыркнул, но в этом звуке не было веселья.
— Это же так... просто звучит.
— Потому что это и есть просто, — я остановилась и наконец встретилась с ним взглядом. — Сложно — это продолжать мучить себя в заведомо проигранной войне. А просто — это признать поражение и найти себе новое поле боя. Желательно — то, где у тебя есть хоть какой-то шанс на победу.
В его глазах бушевала буря, но я видела, что семя сомнения уже проросло. Возможно, сегодняшняя прогулка станет для него не просто ещё одним свиданием назло всем, а первым шагом к тому, чтобы посмотреть правде в глаза.
— Ладно, — он кивнул, и в его взгляде появилась твёрдость, которой не было раньше. — Маяк уже близко. И... спасибо. За... честность.
— Не благодари, — я снова тронулась в путь. — Если захочешь поблагодарить по-настоящему, просто перестань хандрить. Это будет лучшей благодарностью для всех, кому приходится видеть вашу драму.
***
Когда я вернулась домой ровно в полночь, после того как Стефан показал мне тот самый заброшенный маяк, на пороге меня ждала целая делегация: Клаус, Элайджа и Ребекка.
Он вернулся.
Сердце на мгновение замерло, а затем забилось с такой силой, что, казалось, эхо от него должно быть слышно в звенящей тишине прихожей. Месяц. Целый месяц — ни звонка, ни письма. Только гнетущее молчание и нарастающая тревога, которую я так тщательно скрывала ото всех. А теперь он стоял здесь, живой и невредимый, с той же надменной ухмылкой.
Но в его взгляде, когда он смотрел на меня, было нечто большее — мгновенная оценка, скользнувшая по моей фигуре с головы до ног, будто он проверял, всё ли со мной в порядке. И в самой глубине его глаз таилась та самая тень беспокойства, которую он никогда не признал бы вслух.
— Ну-ну, — его голос прозвучал тихо и насмешливо, разрывая тишину. — Кажется, моё отсутствие пошло тебе на пользу. Ты даже успела обзавестись... развлечением.
Его взгляд скользнул за мою спину, к удаляющимся фарам машины Стефана, и в них вспыхнули знакомые золотые искры. Всего на миг я заметила, как проступили его гибридные черты. Это была не ревность. Нет. Скорее, раздражение хищника, обнаружившего, что на его территорию позарился кто-то другой.
Я не стала оправдываться и что-либо объяснять. Вместо этого я за два шага закрыла расстояние между нами и, отбросив всякую осторожность, вцепилась в рукав его кожаной куртки, скомкав ткань в кулаке.
— Где ты был? — прошипела я, и мой голос, к моему ужасу, дрогнул, выдавая всё напряжение последних недель. — Ты не звонил. Ни разу.
Его ухмылка на мгновение исчезла. Он взглянул на мою руку, впившуюся в его рукав, затем медленно поднял глаза на моё лицо.
— Скучала, дорогая? — спросил он мягко, но в его глазах читалось что-то сложное, почти... признательное.
— Я чуть не сошла с ума, — выдохнула я, по-прежнему не разжимая пальцев. — Если бы не Элайджа...
Я бросила взгляд на старшего Майклсона, который стоял чуть поодаль, наблюдая за нашей сценой с бесстрастным, но внимательным выражением лица. Ребекка же не скрывала довольной ухмылки.
Клаус проследил за моим взглядом, и его губы снова растянулись в улыбке, но на этот раз в ней было меньше насмешки и больше... одобрения?
— Кажется, я оставил тебя в надёжных руках, — произнёс он, и его палец легонько коснулся моего подбородка. — Но теперь я вернулся. И, похоже, как раз вовремя, чтобы кое-кого... отпугнуть.
Он снова посмотрел в сторону, где скрылась машина Стефана, и в его глазах мелькнула тень будущей расплаты. Но сейчас мне было всё равно. Он был жив. Он был здесь. А всё остальное... всё остальное больше не имело значения.
— Отпугнуть? — я фыркнула, наконец отпуская его рукав и скрещивая руки на груди. — Ты сам мне его оставил. Внушил ему оберегать меня и выполнять все мои прихоти. Так что технически, — я сделала паузу, глядя ему прямо в глаза, — это твоя вина, что он теперь водит меня на свидания к заброшенным маякам.
Глаза Клауса сузились, но в их уголках заплясали знакомые демоны — смесь ярости и нескрываемого удовольствия от моей дерзости.
— Моя вина? — он медленно приблизился, и его тень накрыла меня. — Дорогая, я внушил ему быть твоей тенью, а не... кавалером. Кажется, Сальваторе слишком вольно интерпретирует свои обязанности.
— Или я слишком скучно их выполняю, — парировала я, не отступая ни на шаг. — Может, тебе стоило быть точнее в формулировках. «Выполнять все прихоти» оставляет пространство для творчества.
Ребекка подавила смешок. Элайджа, сохраняя бесстрастное выражение лица, лишь приподнял бровь — словно наблюдая за особенно изощрённым ходом в шахматной партии.
— Хочешь, я проявлю творческий подход прямо сейчас? — его голос звучал сладко, словно пропитанный ядом. — Например, пересмотрю его обязанности, наглядно продемонстрировав это, вырвав ему пару позвонков?
— Попробуй, — я выдержала его взгляд, чувствуя, как по спине бегут мурашки — не от страха, а от адреналина. — Но тогда в следующий раз, когда тебе понадобится спрятать клинок в гробу собственной матери, разбираться с этим придётся одному.
Воздух сгустился от напряжения. И тогда Клаус рассмеялся — низко, глухо, и на этот раз совершенно искренне.
— Чёрт возьми, — он отступил, снова окидывая меня оценивающим взглядом, полным странной гордости. — Мне почти жаль Сальваторе. Он и не подозревает, с кем связался.
— Почти? — уточнила Ребекка, сияя от восторга.
— Почти, — Клаус ухмыльнулся, и в этой улыбке таилось обещание настоящего хаоса. — Потому что завтра я лично разъясню ему разницу между «охраной» и «свиданиями». А пока... — его рука легла мне на плечо, и прикосновение неожиданно смягчилось, — расскажешь, что ещё тебе удалось выяснить в моё отсутствие? Начни с того, чем занимался мой дорогой брат, пока я вверял ему своё самое ценное сокровище.
Его взгляд скользнул к Элайдже, и в воздухе снова запахло грозой. Я вздохнула. Покой нам только снился.
— В смысле, что делал Элайджа? — я фыркнула, снимая куртку и с раздражением вешая её на вешалку. — Охранял, как ты и велел. Буквально не отходил ни на шаг. Читал газеты, ворчал на мою музыку и зорко следил, чтобы я случайно не спалила кухню. В общем, вёл себя как идеальная нянька.
Я прошла в гостиную, чувствуя, как взгляд Клауса следует за мной. Он не отставал, его шаги были бесшумными, но ощутимыми.
— «Идеальная нянька», — протянул он, насыщая каждое слово ядом. — Как трогательно. А твои ночные вылазки с эмоционально нестабильными вампирами — это тоже часть его бдительной заботы?
Я резко обернулась к нему.
— А тебе нужен подробный отчёт? С почасовой разбивкой? Или, может, перечислить меню моего ужина? — мои пальцы сжались в кулаки. — Ты пропал на месяц, Клаус. Месяц! Ни звонка, ни записки! А теперь являешься и устраиваешь допрос, словно я твоя нерадивая подчинённая, а не...
Я запнулась, не в силах выговорить это. Не дочь. Никогда — не дочь вслух. Я могла повторять это про себя тысячу раз — но не решалась произнести вслух. И Клаус отлично это знал.
— Не что? — он приблизился вплотную, его голос стал тише, но от этого лишь опаснее. — Договаривай.
В дверном проёме замерли Элайджа и Ребекка, образуя живописный фон для нашего семейного разбирательства.
— Не твоя собственность! — выдохнула я, впервые за вечер повысив голос. — Ты доверил меня Элайдже и исчез. Он делал то, что считал нужным. А я... я делала то, что должна была, чтобы не сойти с ума от беспокойства за тебя! Если тебе не нравится, как он справлялся — в следующий раз бери меня с собой. Или, что лучше, не исчезай так надолго.
Мы стояли, тяжело дыша, почти уткнувшись носами друг в друга. Глаза Клауса пылали, но гнев в них понемногу сменялся чем-то более сложным — признанием, уважением и той самой раздражающей гордостью, которая всегда появлялась, когда я не отступала.
— Хорошо, — наконец произнёс он, и напряжение в воздухе спало на градус. — Твоя точка зрения принята к сведению.
Он отступил, провёл рукой по волосам и повернулся к Элайдже.
— Брат, — в его голосе вновь зазвучали привычные насмешливые нотки. — Кажется, я оставил тебя с тигрицей. Благодарю, что уговорил её не сожрать меня целиком по возвращении.
Элайджа сохранял невозмутимость, но уголок его губ непроизвольно дёрнулся.
— Всегда к твоим услугам, Никлаус. Хотя должен отметить, что сдерживать её... энтузиазм было задачей не из лёгких.
— О, я не сомневаюсь, — Клаус ухмыльнулся и снова посмотрел на меня. — Ладно, маленькая мстительница. Ты высказала всё, что думаешь. А теперь будешь слушать мой отчёт. И поверь, — его глаза блеснули, — он куда интереснее, чем твои школьные драмы.
Он вышел в коридор и вскоре вернулся в гостиную с переноской в руках. Оттуда он извлёк маленькую собаку угольно-чёрного окраса с коричневыми пятнами под мордочкой и на лапках. Её морда была невероятно хмурой, а уши торчали в разные стороны.
— Встречай, — Клаус протянул её мне. — Это твой новый телохранитель. Гораздо надёжнее Сальваторе и явно умнее.
Я застыла, глядя на зверька, который устроился у меня на руках с видом обиженного императора.
— Ты... купил мне собаку? — я не могла скрыть изумления. — После всего, что только что произошло, после моего монолога о том, что я не твоя собственность, ты... приносишь мне щенка?
— Не просто щенка, — поправил он, с самодовольным видом наблюдая, как я инстинктивно прижимаю к себе тёплый, ворчащий комочек. — Это пти-брабансон. Порода, известная своей преданностью. Он будет следить за тобой, когда меня нет. И, в отличие от некоторых, — он бросил многозначительный взгляд в сторону окна, — он не будет приглашать тебя на свидания под звёздами.
Ребекка прыснула со смеху. Элайджа приподнял бровь, рассматривая собаку с тем же аналитическим интересом, с каким изучал древние манускрипты.
— И как же зовут этого "свирепого" защитника? — спросила Ребекка, подходя ближе.
— Его имя — Илия*, — объявил Клаус с пафосом, бросив многозначительный взгляд на Элайджу.
В воздухе повисла напряжённая тишина. Элайджа, до этого момента сохранявший бесстрастное выражение лица, замер. Его пальцы едва заметно сжались, а взгляд стал острым, как лезвие.
— Илия? — мягко переспросил он, и в его бархатном голосе прозвучала стальная нотка.
— Да, — Клаус ухмыльнулся, наслаждаясь моментом. — В честь великого пророка, вознёсшегося на небеса в огненной колеснице. Довольно подходящее имя для существа, призванного защищать мою дочь, не правда ли, брат?
Он сделал особый акцент на последнем слове, и в его глазах заплясали знакомые демоны — смесь вызова, язвительности и чего-то глубоко личного.
Я посмотрела на Элайджу, затем на щенка, потом снова на Элайджу. Между братьями пробежала целая тысяча лет невысказанной истории, и я оказалась в её эпицентре с ворчащим псом на руках.
— Илия, — попробовала я произнести это имя, и пёс насторожил одно ухо, словно прислушиваясь. — Звучит... величественно.
— Звучит как насмешка, — сухо парировал Элайджа, не отрывая взгляда от Клауса.
— Насмешка? — Клаус притворно-невинно поднял брови. — Вовсе нет. Я просто отдаю дань уважения. В конце концов, не каждый день встречаешь существо, столь же преданное, неуловимое и... склонное к внезапным исчезновениям в самый неподходящий момент.
Ребекка закатила глаза, но в её взгляде читалось понимание.
— О, Боги, — вздохнула она. — Вы не можете даже подарить собаку, не устроив историческую драму. Это просто имя! Дайте её сюда, — она взяла щенка у меня из рук. — А вы двое, — она бросила взгляд на братьев, — решайте свои пророческие комплексы без участия несчастного животного. Как насчёт того, чтобы просто назвать его Пятном?
— Никогда, — хором ответили Клаус и Элайджа.
Я стояла, глядя на них, и чувствовала, как по губам расползается улыбка. Это был хаос. Абсурдный, токсичный, совершенно непредсказуемый хаос. Но это был мой хаос. И, чёрт возьми, я не променяла бы его ни на что.
— Илия, — снова произнесла я, на этот раз глядя прямо на Элайджу. Щенок, словно почувствовав важность момента, издал короткое «гра-гра-гра», больше похожее на попытку лая. — Мне нравится. Он... с характером.
Элайджа медленно перевёл взгляд с брата на меня. Глаза его были тёмными и нечитаемыми, но в них больше не было открытого вызова. Скорее... усталое принятие неизбежного.
— Как пожелаешь, — произнёс он, и в его бархатном голосе снова не было ни единой нотки упрёка. Он сделал шаг вперёд и протянул руку к собаке. — Позволь.
Ребекка, всё ещё державшая щенка, с некоторым сомнением передала его Элайдже. Тот принял пса с неожиданной нежностью. Его пальцы погрузились в шерсть, и Илия, к моему удивлению, не заворчал, а лишь фыркнул и уткнулся мордой в его ладонь.
— Он признал в тебе своего, — с насмешкой заметил Клаус, наблюдая за сценой. — Должно быть, почуял родственную душу. Такую же старую и ворчливую.
Элайджа проигнорировал его. Он смотрел на собаку, и в его гладах на мгновение мелькнуло что-то почти... человеческое.
— Он будет хорошим защитником, — констатировал он, возвращая Илию мне в руки. Его пальцы на мгновение коснулись моих, и это прикосновение было на удивление тёплым. — И, в отличие от некоторых, — его взгляд скользнул по Клаусу, — его преданность не потребует вампирского внушения.
Клаус фыркнул, но возражать не стал. Он смотрел на нас — на меня, прижимающую к себе ворчащий комочек, и на своего брата, стоящего рядом, — и в его глазах, за всеми демонами и насмешками, читалось странное, глубокое удовлетворение.
— Ладно, семейный совет окончен, — объявила Ребекка, хлопая в ладоши. — Нового члена семьи представили, старые обиды освежили. Кто хочет вина? Я определённо хочу вина.
Она направилась к буфету, оставив нас троих — вернее, уже четверых, если считать Илию — в прихожей.
Клаус положил руку мне на плечо.
— Ну что, дорогая, — его голос приобрёл деловой оттенок. — Теперь, когда формальности улажены, расскажи, что ещё произошло за время моего отсутствия. Начиная с того, что ты узнала об отце.
Я вздохнула, прижимая к себе тёплый, сопящий комочек. Покой нам и правда только снился. Но, по крайней мере, теперь у меня был свой личный пророк в виде пти-брабансона, чтобы встречать этот хаос во всеоружии.
***
Когда Эстелла скрылась за дверью, в гостиной воцарилась та особая, густая тишина, что возникает лишь между теми, кто знает друг друга слишком долго и слишком хорошо. Воздух стал тяжёлым от невысказанных слов и старых обид.
Ребекка, Клаус и Элайджа остались одни.
Ребекка, вертя в руках бокал с вином, бросила многозначительный взгляд на братьев, беззвучно оценивая их готовность к очередному раунду вечного спора.
— Ну что, — начала она, развалившись на диване с видом зрителя в первом ряду. — Похоже, пока тебя не было, наш маленький цветочек не только не завял, но и обзавёлся шипами. И, кажется, твой брат успел о них уколоться.
Клаус, не удостоив её ответом, медленно подошёл к бару и налил себе виски. Его движения были плавными, но в каждом мускуле читалось напряжение.
— Так, — он сделал глоток и повернулся к Элайдже, прислонившемуся к каминной полке. — Начнём с самого интересного. Что это был за взгляд?
Элайджа не моргнул глазом.
— Я не уверен, о чём ты говоришь, Никлаус.
— Не играй со мной в эти игры, Элайджа, — раздражённо бросил Клаус. — Я про тот взгляд, которым ты провожал её, когда она уходила.
Элайджа поправил идеальные складки на манжетах.
— Я выполнял твою просьбу, Никлаус. Я обеспечивал её безопасность. Всё остальное не имеет значения.
— Всё остальное всегда имеет значение! — Клаус стукнул бокалом по столешнице, и хрусталь звякнул. — Ты думал, я не замечу? Ты думал, я не увижу, как изменилось твоё отношение к ней? Ты, который всегда держит дистанцию, который выше таких "слабостей"?
— Возможно, я просто научился видеть в ней не просто твоё продолжение, а личность, — холодно парировал Элайджа. — Или тебя беспокоит, что твоя "собственность" вызвала чей-то искренний интерес?
Воздух затрепетал от столкновения двух древних, не уступающих друг другу сил. Ребекка наблюдала за ними, прищурившись, словно перед ней разворачивался самый увлекательный спектакль за последние столетия.
— Меня беспокоит, — прошипел Клаус, подходя к брату вплотную, — что ты забываешь, кто она. И кто ты. И кем я для неё являюсь.
Элайджа наконец оторвался от камина и встретился с ним взглядом. В его тёмных глазах вспыхнул огонь, который видели очень немногие.
— Я забываю? — его голос прозвучал тихо, но с убийственной чёткостью. — Или, может, это ты забываешь, Никлаус? Забываешь, что даже у тебя не может быть вечной монополии на чью-то душу. Даже на её.
Повисла гробовая тишина. Даже Ребекка перестала вертеть бокал. Два брата стояли, измеряя друг друга взглядами, и в пространстве между ними бушевала буря из старых ран, ревности и той странной, новой связи, что незримо возникла вокруг Эстеллы.
— Она моя дочь, — окончательно и бесповоротно произнёс Клаус.
— Да, — согласился Элайджа, не отводя взгляда. — Но теперь ты не единственный в её жизни. И, кажется, это пугает тебя даже больше, чем наш отец.
Он развернулся и направился к выходу, но на пороге остановился.
— Не волнуйся, брат, — бросил он через плечо. — Я прекрасно помню свои обязательства. И свои границы. По крайней мере, те, что остались.
Дверь за ним закрылась, и Клаус остался один на один с тяжёлым молчанием и словами брата, которые, он знал, были правдой. Самой неприятной из всех возможных.
— Ник, ты идиот.
Резкие и безапелляционные слова Ребекки прорезали тягостную тишину, повисшую после ухода Элайджи. Клаус медленно развернулся к ней, прищурившись, но она даже не дрогнула под его тяжёлым взглядом.
— Ты сам представил Элайдже Эстеллу как простую ведьму, как очередной свой каприз, — она говорила быстро, безжалостно, вставая с дивана и приближаясь к нему. — Ты позволил ему три месяца изучать её, копаться в ней, как в своей проклятой древней книге! Ты думал, он будет смотреть на неё как на мебель? Он — Элайджа! Его разум жаждет загадок, а она оказалась самой сложной и интересной из всех, что он встречал за последние столетия!
Ребекка замерла прямо перед ним, и её взгляд пылал, полный огня и негодования.
— И ты действительно удивлён, — её голос звенел от сарказма, — что за эти месяцы между ними что-то возникло? Что Эстелла — с её умом, силой и дерзостью — могла привлечь чьё-то внимание? Тем более — внимание нашего вечно одинокого, вечно анализирующего брата? Ты сам создал все условия, а теперь ведёшь себя так, будто это он переступил недозволенную черту!
Клаус стоял, сжимая кулаки, но в его глазах, помимо гнева, мелькнуло осознание. Горькое, неприятное, но неоспоримое. Он отвёл взгляд, его плечи слегка опустились под тяжестью её слов.
— Она моя, Ребекка, — прорычал он, но в голосе уже не было прежней ярости — лишь усталая, почти звериная потребность защитить то, что он считал своим.
— О да, конечно, твоя, — Ребекка покачала головой, и в её голосе внезапно послышалась жалость. — Но владение — это не просто право повелевать, Ник. Иногда это ещё и ответственность. И понимание, что твоё сокровище могут захотеть другие. И ты не можешь просто приказать им не хотеть. Особенно когда сам дал им повод его рассмотреть.
Она повернулась и пошла к двери, оставив его одного с гнетущей тишиной и неприятной правдой, которая, как он теперь понимал, всегда была очевидна для всех, кроме него самого.
***
Клаус бесшумно вошёл в комнату Эстеллы, но за порог не переступил, застыв в дверном проёме. Он молча наблюдал за её сном. Лунный свет отливал серебром в её волосах, а лицо, лишённое обычной дерзости, казалось удивительно юным и беззащитным.
Именно в этот момент его взгляд, скользя по комнате, наткнулся на другую фигуру в полумраке коридора. Элайджа. Он стоял чуть поодаль, у своей двери, но его поза — скрещённые руки, лёгкий наклон головы — выдавала, что он наблюдал за той же картиной. И, возможно, делал это уже какое-то время.
В воздухе повисло тяжёлое, безмолвное напряжение. Два древних хищника, разделённые пространством коридора и спящей девушкой, чей покой они оба — каждый по-своему — были обязаны охранять.
Клаус не стал прогонять брата. Не стал сыпать угрозами. Вместо этого он, не отрывая взгляда от спящей Эстеллы, задал вопрос. Тихий, почти нейтральный, но в нём вибрировала тысяча лет общей истории и всё, что осталось невысказанным в гостиной.
— Она хорошо спала, пока меня не было?
Вопрос повис в воздухе, обращённый к ночи, к тени брата, к самому себе. Он спрашивал не о сне — о её покое. О безопасности. О тех ночах, когда он не мог лично убедиться, что с ней всё в порядке. И в этой простой фразе заключалось выстраданное признание: он доверял ответ Элайдже. Ненавидя это доверие, борясь с ним, но безоговорочно признавая.
Элайджа не ответил сразу. Он тоже смотрел на спящую Эстеллу, и в его обычно бесстрастных глазах мелькнуло что-то неуловимое — тень той самой ответственности, что легла на него.
— Достаточно хорошо, — наконец прозвучал его тихий, ровный голос из темноты. — Пока кошмары обходили её стороной. И пока я был рядом, чтобы их отогнать.
Его слова не были вызовом. Они были таким же признанием. Ответственность была исполнена. Граница — не пересечена.
Клаус медленно кивнул, всё ещё глядя на дочь. Этого было достаточно. На данный момент. Он сделал шаг назад, в тень коридора, и тихо закрыл дверь, оставив Эстеллу спать под двойной, сложной, но нерушимой охраной двух самых опасных существ в этом мире.
— Когда ты нашёл её, Никлаус. Почему ты решил оставить её у себя, а не отдать в чужие руки?
Вопрос Элайджи повис в ночной тишине, и в нём не было привычной аналитической холодности. Сквозь слова проступало не осуждение, а подлинная, глубокая потребность понять. Увидеть ту самую трещину, сквозь которую в душу его брата проникло нечто человеческое.
— Ты мог просто отнести её в приют. Ей бы нашли семью. Обычную, человеческую семью. Тебе не нужно было брать на себя ответственность за чужого ребёнка. Но ты это сделал. Ты растил её сам... В одиночку. Без нас.
Клаус замер в полумраке, его спина была напряжена. Он не обернулся, продолжая смотреть на закрытую дверь.
— Я и пытался, — его голос прозвучал приглушённо, почти смущённо. — Отнёс к той чёртовой службе защиты детей. Думал, так будет правильнее. Цивилизованнее.
Он медленно повернулся, и в его глазах, освещённых лунным светом, читалась та самая, давняя досада, смешанная с невольным восхищением.
— А она... она взяла и разнесла полздания одним криком, — на его губах на мгновение мелькнула улыбка. — Не плачем. Нет. Таким... рёвом. От которого стёкла вылетели и сирены на всей улице взвыли. Словно сама реальность воспротивилась тому, чтобы её отдали.
Он посмотрел прямо на Элайджу, и в его взгляде не было ни защиты, ни оправдания. Лишь голая, неприкрытая правда.
— И я стоял посреди этого рвущего уши вопля, осколков и воя сирен, не в силах отвести от неё взгляд. А она... смолкла и уставилась на меня своими огромными глазами, словно бросая безмолвный вызов: «Ну что? Попробуй теперь отдай».
Он сделал паузу, и следующая фраза прозвучала уже без бравады, с той самой, редкой уязвимостью, которую он позволял себе лишь в самые важные моменты.
— И я понял. Не я её выбрал. Это она меня выбрала. Со всей своей силой, со своим нравом, со своим... нежеланием быть брошенной. И разве мог я, Клаус Майклсон, отказать такому вызову? — он покачал головой. — Нет. Я забрал её, потому что она была моей добычей. Моей победой. И моей проблемой.
Он снова посмотрел на дверь.
— А потом... потом она перестала быть просто добычей. Она назвала меня «папой». И я... я просто не смог вынести мысли, что это слово может быть обращено к кому-то другому.
Элайджа молчал. Все его теории, все расчёты разбивались об эту абсурдную, жестокую и по-своему прекрасную истину. Это не был продуманный план. Это не была стратегия. Это была судьба, вручившая его брату не просто ребёнка, а бомбу замедленного действия, которая оказалась самым ценным, что у него когда-либо было.
И в этом молчаливом признании не было места для споров.
*Имя Элайджа (Элияху) имеет еврейское происхождение и означает "Мой Бог — Яхве" или "Яхве — мой Бог". Это имя библейского пророка Илии, который был вознесен на небеса в огненной колеснице.