Холодный расчет
Мой Телеграмм канал со спойлерами и роликами - https://t.me/mulifan801
@mulifan801 - ник
Мой ТТ с роликами - https://www.tiktok.com/@skymoonblood2?is_from_webapp=1&sender_device=pc
Ролик - https://www.tiktok.com/@skymoonblood2/video/7570762967118040332?is_from_webapp=1&sender_device=pc
darkblood801 - ник
Если найдете ошибки — пишите в комментариях.
Глава 15
Я стояла посреди комнаты, нанося кистью замысловатые узоры на воображаемом стекле. На холсте рождался зимний пейзаж: голые, инеем покрытые ветви, теряющиеся в белой пелене метели, а на переднем плане — оконное стекло с ажурными морозными паутинками, по которым стекали тающие снежинки, оставляя за собой мокрые прозрачные следы.
Атмосфера в доме была натянутой и слишком душной. Наверное, этой картиной я искала способ сделать ситуацию более терпимой, воображая прохладу и безмолвие за окном. Каждый мазок кисти был попыткой отгородиться от тяжёлого молчания, что висело между этажами, от тех тихих, но яростных переговоров, что, я знала, сейчас велись в кабинете Клауса.
В доме была Эстер. Их мать. Первородная ведьма, чьё пробуждение грозило уничтожить тот хрупкий, шизофренический покой, что мы с таким трудом выстроили.
Дверь в мою комнату открылась без стука. Я не обернулась. По лёгкому шороху одежды, по едва уловимому изменению давления в воздухе я безошибочно узнала, кто это.
— Ищешь утешение в искусстве? — раздался спокойный голос Элайджи.
Он остановился в нескольких шагах, не подходя ближе, уважая мое пространство, но его присутствие тут же изменило атмосферу в комнате.
— Ищу способ не сойти с ума, — честно ответила я, не отрывая взгляда от стекающей по нарисованному стеклу капли. — От этой... духоты.
— Да, — он тихо вздохнул. — Она ощутима. Мать всегда умела создавать подобный эффект. Ее присутствие отравляет воздух даже спустя столетия.
Я медленно опустила кисть и повернулась к нему. Он стоял, засунув руку в карман брюк, его взгляд был прикован к моей картине. Но я знала — он видел гораздо больше. Видел бурю, бушевавшую за стенами, и ту, что бушевала во мне.
— Что она хочет? — тихо спросила я.
Элайджа медленно перевел взгляд на меня. В его глазах читалась та же усталость от вечных игр, что и у меня.
— Она говорит, что хочет воссоединить семью. Что хочет, чтобы мы все были вместе снова, — спокойно ответил он, но в его ровном тоне не было и тени веры.
— Ты веришь ей?
На мгновение в комнате воцарилась тишина.
— Нет, — его ответ был безжалостно честным, без намёка на сомнение. — Ни единому слову.
Он сделал шаг вперёд, и его тень накрыла мольберт, поглотив хрупкий зимний пейзаж с его тающими снежинками.
— Она не ищет воссоединения, Эстелла. Она жаждет контроля. Она не в силах смириться с тем, что её дети выросли и выскользнули из её всевластной хватки. Особенно Никлаус. Особенно... — он запнулся, и его взгляд на мгновение смягчился, — те, кого он привёл в нашу семью.
Его слова были не просто информацией. Это было предупреждение. Признание. И, возможно, даже извинение за ту бурю, в которую я была втянута.
— Так что, по-твоему, нам следует просто сидеть сложа руки и ждать, пока она решит нашу судьбу?
— Нет, — он покачал головой, и в его взгляде вспыхнула знакомая решимость. — Мы будем готовы. Она сделает свой ход. И когда это случится... — он замолчал, и в наступившей тишине его следующая фраза прозвучала оглушительнее любого крика, — мы будем ждать её.
Я смотрела на него, на этого древнего первородного, что сейчас казался не столько бессмертным вампиром, сколько усталым солдатом, готовящимся к очередной битве в войне.
— Хорошо, — тихо сказала я, снова поворачиваясь к мольберту. Я обмакнула кисть в чёрную краску и провела ею по нижнему краю «окна», углубляя тень. — Тогда мы ждём.
Элайджа не ушёл. Он остался стоять позади, словно охраняя мой покой. Или, возможно, охраняя меня. И, несмотря на нашу недавнюю напряжённую беседу, его присутствие не причиняло дискомфорта. Как ни странно, здесь, рядом с ним, я чувствовала себя в безопасности.
***
В доме Гилбертов царила напряженная атмосфера. Всего десять минут назад в дверь позвонили, оставив на пороге послания для двух девушек, живших в этом доме. Но если для Елены прислали лишь лаконичный конверт с приглашением, то для Дженны был приготовлен целый набор: длинная узкая коробка с платьем цвета ночной сирени, пара туфель на каблуке, точно подходящих по оттенку, и толстый кремовый конверт, от которого пахло дорогой бумагой и едва уловимым ароматом, знакомым по бару «Мистик Гриль».
Дженна в третий раз перечитала письмо, игнорируя пристальный взгляд Елены. Пальцы её слегка дрожали, сжимая дорогой пергамент.
«Дорогая Дженна,
Надеюсь, этот скромный подарок найдет тебя в хорошем расположении духа. Вечер в обществе, лишенном... семейных драм, кажется мне столь же привлекательным, сколь и тебе. Осмелюсь предположить, что твое остроумие и проницательность смогут разбавить скуку предстоящего мероприятия.
Будь так добра, окажи мне честь своим присутствием. Ожидаю тебя сегодня в восемь.
Твой (надеюсь) будущий собутыльник,
Клаус».
Она провела пальцами по подписи, ощущая легкую дрожь в кончиках. Это не было приглашением. Это был вызов. Изысканный, пахнущий опасностью и дорогим парфюмом, но вызов. Он видел её. Не просто очередную девушку из Мистик Фоллс, а того, кто мог парировать его уколы и говорить с ним на равных. И это одновременно пугало и завораживало.
— И что он там написал? — не выдержала Елена, её голос прозвучал чуть резче, чем обычно. — Приглашает тебя на ужин при свечах? Предупреждаю, обычно его ужины заканчиваются чьей-то смертью.
Дженна медленно сложила письмо, её губы тронула задумчивая улыбка.
— Нет, — ответила она, наконец поворачиваясь к племяннице. — Он приглашает меня на вечер, «лишённый семейных драм», — она посмотрела на коробку с платьем. — И, кажется, предоставляет для этого весь необходимый реквизит.
— Ты не пойдешь, — заявила Елена, скрестив руки на груди. — Это же Клаус. Он не просто так разбрасывается платьями. У него всегда есть скрытый мотив.
— У всех нас есть скрытые мотивы, Елена, — тихо парировала Дженна. — Просто некоторые... изощреннее других.
Она снова взглянула на письмо. «Твой (надеюсь) будущий собутыльник». Какая наглая, самоуверенная ложь. И какая неотразимая приманка. Пойти — было безумием. Остаться — означало принять негласное правило, что её место где-то на обочине этой бесконечной сверхъестественной войны.
Дженна провела ладонью по шёлковой ткани платья в коробке. Воздух в комнате все еще был густым от невысказанных вопросов и страха. Но где-то глубоко внутри, под слоем здравого смысла, рождалось опасное, щекочущее нервы любопытство. Что случится, если принять вызов самого дьявола?
— Ты-то сама пойдёшь? — спросила Дженна, указывая кивком головы в сторону конверта, что лежал на журнальном столике. — Интересно, что от тебя хочет эта ведьма.
— Я не знаю, — Елена развела руками, бросая взгляд в сторону письма, — но я должна пойти. Это важно.
— А Деймон хоть пустит тебя? — с усмешкой поинтересовалась Дженна. Внезапно ситуация с подарком от Клауса отошла на второй план.
— Я ему ничего не скажу. Ему не обязательно это знать.
Дженна тяжело вздохнула, намереваясь в очередной раз поднять эту тему.
— Ты же знаешь, что Деймон мне не нравится, да?
— А не ты ли только что приняла приглашение от Клауса? — парировала Елена.
— Мне не нравится Деймон, но если он твой выбор, я приму его, — спокойно продолжила Дженна, на этот раз полная решимости довести разговор до конца.
Обращение в вампира пробудило в ней ту самую внутреннюю силу, что дремала в ней всегда, но прежде была задавлена. И всё же, не смотря на это, она не желала развязывать войну с первородными, умоляя Елену держаться подальше от этой мясорубки. Ведь если Джереми поддерживал Дженну в стремлении сохранить хрупкое перемирие, то с Еленой всё было иначе. Вернее, корень проблемы был в Деймоне, вознамерившемся устранить Клауса — под предлогом того, что это сделает жизнь Елены проще. А сама Елена, всё ещё не оправившись после разрыва со Стефаном, слишком сильно зависела от старшего Сальваторе, цепляясь за его уверенность как за спасательный круг в бушующем море её личного хаоса.
— Но я не стану принимать его решений, что ставят тебя под удар, — твёрдо продолжила Дженна. — Его одержимость «спасением» тебя любой ценой слепа. Он не видит, что эта война способна уничтожить не только Клауса, но и всех нас. И тебя в первую очередь.
Елена отвернулась, её пальцы нервно теребили и комкали край свитера.
— Он просто заботится обо мне.
— Есть разница между заботой и контролем, Елена, — Дженна подошла ближе, её голос стал тише, но от этого только весомее. — Он не даёт тебе дышать. Не даёт принимать собственные решения. Ты стала... заложницей его чувств. И его жажды мести.
— А что мне делать? — в голосе Елены прозвучала искренняя растерянность. — Без него... Я останусь одна.
— Ты не одна, — Дженна мягко положила руку ей на плечо. — У тебя есть я. И Джереми. И даже Бонни, хоть она в этом вопросе и на стороне Деймона, никогда тебя не оставит. Ты сильнее, чем тебе кажется. И тебе не нужно прятаться за его спиной.
Она посмотрела на приглашение Клауса, затем снова на Елену.
— Может, этот вечер — шанс. Шанс посмотреть им в глаза без посредников. Понять, что они из себя представляют на самом деле. И решить самой, как нам жить дальше. Без того, чтобы кто-то решал это за нас.
Елена медленно кивнула, в её глазах мелькнуло что-то похожее на проблеск старой решимости — той, что была в ней до того, как смерть, воскрешение и вампиры перевернули её мир с ног на голову.
— Ладно, — прошептала она. — Я подумаю.
Дженна улыбнулась, чувствуя крошечную, но важную победу. Возможно, они и не могли контролировать первородных или остановить надвигающуюся бурю. Но они могли контролировать свои собственные жизни. И первый шаг к этому — перестать быть пешками в чужих играх. Даже если эти пешки были одеты в очень дорогие платья, присланные тысячелетним гибридом.
***
До вечеринки по воссоединению Майклсонов оставалось два часа, и я решила провести это время на прогулке с Илией.
Вечерняя прохлада немного освежила меня, навевая мысли о том, что не всё так уж безнадёжно. Кажется. Несмотря на показное дружелюбие Эстер, все мы считывали исходящую от неё странность. Поэтому никто не доверял ей полностью. Кроме, пожалуй, Ребекки, слишком обрадованной возвращению матери, и Финна, который и так всегда был на её стороне.
Переступив порог дома, я услышала шум голосов из гостиной и невольно тяжело вздохнула. Эстер стояла в прихожей, словно поджидала меня или преграждала путь, не оставляя возможности уклониться от разговора.
Мы с Илией направились к ведьме. Та встретила меня приветливой улыбкой.
— Рада видеть тебя, Эстелла, — мелодично пропела она, казалось бы, искренне улыбаясь. Её взгляд упал на собаку, которая с интересом рассматривала Эстер. Они видели друг друга в первый раз.
Я перевела взгляд в гостиную, где столпилось всё семейство. Финн бросал на меня странные ухмыляющиеся взгляды. Элайджа, казалось, был погружён в книгу, но я ощущала, что всё его внимание приковано ко мне. Клаус не сводил с нас с Эстер напряжённого взгляда, а Ребекка делала вид, что её поглотило изучение собственного маникюра. Кол же, стоя у зеркала, наблюдал за разворачивающейся сценой через отражение, и в его глазах читалось нескрываемое любопытство.
— Ты знаешь, что означает твоё имя «Эстелла»? — внезапно поинтересовалась Эстер.
Клаус медленно поднялся и направился к нам. Он встал чуть впереди, плечом заслоняя меня от всевидящего взгляда матери. Но в этой позе было не просто желание защитить — это была демонстрация собственности. Вызов.
— Я назвал её так, — его голос прозвучал низко и отчётливо, без намёка на сомнение, — потому что с того момента, как я её нашёл, она была единственной звездой в моём личном небе. Моей звездой.
Он не сводил глаз с Эстер, и в его взгляде бушевала буря, сотканная из ярости, предостережения и той самой дикой, первобытной привязанности, которую он никогда и не пытался скрывать.
Эстер не моргнула. Её улыбка стала лишь шире, но до глаз не добралась.
— Как поэтично, Никлаус, — прошептала она. — И так... по-человечески. Звезды, к сожалению, имеют свойство гаснуть. Или их можно... погасить.
Воздух в прихожей стал ледяным. Даже Илия притих, почуяв напряжение. Элайджа медленно закрыл книгу. Звук переплёта прозвучал как выстрел в натянутой тишине.
Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, но не от страха. От гнева. Она говорила не просто о имени. Она говорила обо мне. О моём месте. О моей жизни.
Я сделала шаг вперёд, из-за спины Клауса, и встретилась взглядом с Эстер.
— Звёзды также имеют свойство вспыхивать сверхновыми, — сказала я тихо, но так, чтобы каждый в комнате услышал. — И сжигать всё на своём пути. Прежде чем погаснуть.
Повисла гробовая тишина. Эстер смотрела на меня с новым интересом. Клаус, к моему удивлению, не потянул меня назад. На его губах играла та самая, гордая и опасная ухмылка.
— Действительно, — наконец произнесла Эстер, и её голос снова стал сладким, как мед. — Какой проницательный ребёнок. Должна признать, Никлаус, твой вкус... неизменно уникален.
Она развернулась и ушла в гостиную, оставив нас стоять в прихожей. Воздух после ее ухода стал странно чистым и легким. Или это я так сильно перенервничала, что не заметила, как задержала дыхание, пока она стояла рядом? Сердце все еще отчаянно стучало где-то в горле.
— Это было... интересно, — спокойно произнес Кол, все еще с прищуром глядя в ту сторону, куда удалилась Эстер. В его голосе не было насмешки, лишь живой, аналитический интерес хищника, учуявшего новый, сложный запах.
— Ребекка, милая, — голос Клауса прозвучал мягко, но в этой мягкости таился неоспоримый приказ.
Она подняла голову от ногтей, и в ее глазах не было и тени прежнего притворного безразличия. Она все видела и все поняла.
— Не поможешь ли ты Эстелле с платьем? — продолжил Клаус, его взгляд скользнул по мне. — Мне кажется, вы уже присмотрели пару нарядов.
Это был не вопрос. Это был элегантный способ убрать меня с линии огня. Ему нужно было, чтобы Ребекка увела меня из этой комнаты, где витал призрак материнского влияния, и где Финн всё так же молча ухмылялся в своём углу.
Ребекка мгновенно сориентировалась. Она встала, и ее улыбка стала естественнее, чем несколько минут назад.
— Конечно! — её голос прозвучал с почти естественной бодростью. — Илия, пойдём с нами, а то здесь сейчас станет невыносимо скучно.
Она взяла меня под руку, её хватка была уверенной и по-дружески твёрдой, и повела к лестнице. Щенок послушно засеменил следом.
Я бросила последний взгляд на Элайджу. Он снова уткнулся в книгу, но его поза была слишком неестественно расслабленной. Он не читал. Он слушал. И ждал.
Кол, поймав мой взгляд, подмигнул мне через зеркало. Его отражение ухмылялось, словно говоря: «Ну что, племянница, готовься к спектаклю. Надеюсь, твой наряд будет под стать грядущему хаосу».
Дверь в мою комнату закрылась, отсекая шум гостиной. Ребекка прислонилась к ней спиной и выдохнула.
— Ну и семейка у нас, — прошептала она, качая головой. — Готова поспорить, вечеринка будет просто ужасающе веселой.
Я не ответила. Я смотрела в зеркало на свое бледное отражение и думала о том, что «звезда» в кромешной тьме — это не только свет. Это еще и идеальная мишень.
Сорок минут спустя, под восторженные возгласы Ребекки, мы перемерили все платья в комнате и наконец остановились на одном варианте. Точнее, на двух. Но первое было настолько откровенным, что мне стало стыдно не то что надевать его, а даже прикасаться к нему. Однако Ребекка настаивала именно на этом наряде. В её глазах плясал странный, охотничий блеск, будто она задумала нечто безумное, о чём я могла лишь догадываться.
Илия, утомлённый нашей вознёй, давно свалился на подстилку и сладко посапывал. А я, оставшись одна, вертелась перед зеркалом, пытаясь справиться с капризной молнией на спине. До середины лопаток я ещё кое-как дотянулась, но дальше... Дальше начиналась геометрия, неподвластная законам физики и гибкости моих конечностей. Тянуть сверху — не хватало длины рук. Толкать снизу — собачка не двигалась с места, будто насмехаясь над моими потугами.
С раздраженным вздохом я опустила руки. Оставалось только ждать, пока Ребекка соизволит вернуться.
Мой взгляд упал на зеркало, и я на мгновение застыла. Отражение было... незнакомым. Да, я знала, что в последнее время стала еще чуть стройнее — то ли от бесконечных тренировок, то ли тело само менялось, взрослея. Но в этом рубиновом шелке, облегавшем фигуру словно вторая кожа, я видела не просто худобу. Я видела изящные линии, внезапно проступившие ключицы, тонкую талию. Платье было простым по крою, без вызывающих разрезов, но его чистая, чувственная лаконичность делала его куда более обольстительным, чем любая вульгарность. Оно открывало одно плечо, оставляя другое скрытым, и этот асимметричный вырез придавал всему облику какую-то дерзкую, почти артистичную небрежность.
Я повернулась перед зеркалом, и рубиновый шёлк заструился за мной, мягко облегая новые, едва уловимые изгибы. Это было... странно. Приятно, но пугающе. Как будто я примеряла не просто платье, а кожу кого-то другого. Кого-то старше, увереннее, опаснее.
В этот момент дверь бесшумно открылась. Я ожидала увидеть Ребекку, но в отражении, за моей спиной, возникла высокая, безупречно одетая фигура.
Элайджа.
Он замер на пороге, его взгляд на мгновение застыл на моём отражении. В его глазах не было ни удивления, ни осуждения. Лишь мгновенная, почти неуловимая растерянность, сменившаяся пристальным, нечитаемым вниманием.
Я застыла, чувствуя, как жар разливается по щекам. Его молчание было громче любого возгласа Ребекки.
— Ребекка... попросила меня передать, что её задержали, — наконец произнёс он, и его бархатный голос прозвучал чуть тише, чем обычно.
Его взгляд скользнул по не застёгнутой молнии на моей спине, а затем снова встретился с моим в зеркале. В воздухе повис невысказанный вопрос.
Я могла отказаться. Сказать, что справлюсь сама. Но что-то в его позе, не вторгающейся, а ожидающей, заставило меня сделать едва заметный кивок.
Он вошёл, и дверь закрылась за ним с тихим, но чётким щелчком. Его шаги были бесшумными, пока он не остановился в двух шагах позади меня. Я видела его отражение в зеркале. Оно было сосредоточенным, безупречно контролируемым, но в напряжённой линии челюсти угадывалось нечто иное.
— Не двигайся, — тихо сказал он.
Его пальцы, холодные и удивительно нежные, коснулись моей спины чуть выше начала молнии. Я задержала дыхание, чувствуя, как каждый нерв на моей коже обострился. Он взял собачку молнии, и я почувствовала лёгкое сопротивление ткани, а затем плавное, безостановочное движение вверх. Его движения были точными, лишёнными намёка на неловкость или лишний контакт. Но даже это мимолётное прикосновение обожгло меня слишком сильно.
Молния закрылась с тихим шелестом. Его пальцы исчезли так же быстро, как и появились. Он отступил на шаг, восстанавливая дистанцию, но его взгляд в зеркале всё ещё был прикован ко мне, изучая законченный образ.
— Готово, — произнёс он, и его голос снова приобрёл привычную ровность, но в глубине глаз всё ещё плясали отблески чего-то тёмного и невысказанного.
Я медленно выдохнула, глядя на своё отражение. Платье сидело идеально. И в тот момент, когда я встретилась с его взглядом в зеркале, я поняла безумный план Ребекки.
Эта наглая, коварная особа... пыталась не намекнуть, а нагло продемонстрировать мне то, как я реагирую на Элайджу. Не как на дядю, опекуна, наставника или друга, а как на мужчину.
Ладно. Это было закономерно. Это было логично. Элайджа, если закрыть внимание на все условности, был чертовски привлекателен. Внешне, интеллектуально, даже этой своей проклятой, тысячелетней усталостью. Поэтому он вполне мог вызвать в моей... девичьей душе... Ладно, в моём молодом теле трепет. Это была простая биология, химия, что угодно. И паниковать из-за этого я не собиралась.
Не собиралась, да?
Я сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как предательский жар всё ещё полыхает на щеках. Воспоминание о его пальцах на моей спине было настолько ярким, что казалось почти осязаемым. Чёрт возьми, Ребекка!
«Не паниковать, — яростно подумала я, глядя в зеркало на своё отражение — слишком высокое, слишком взрослое в этом рубиновом платье. — Это просто физиологическая реакция. Как прыщ перед важным событием. Или вспотевшие ладони. Совершенно нормально и абсолютно незначительно».
Но тогда почему моё сердце колотилось так, будто я только что пробежала марафон?
Я глубоко вздохнула, пытаясь вернуть себе контроль. Это была игра. Очередная игра Майклсонов, где чувства были просто пешками. Ребекка сделала свой ход. Теперь был мой черёд.
И я не собиралась проигрывать, поддавшись какой-то глупой, подростковой... реакции. Даже если эта «реакция» заставляла меня помнить каждый миллиметр расстояния, что отделял его тело от моей спины.
«Соберись, Стелла, — приказала я своему отражению. — Ты не какая-то взволнованная школьница. Ты ведьма. Ты дочь Клауса. И если уж тебе суждено сходить с ума по кому-то, то пусть это будет не твой собственный дядя, пусть и приёмный».
Отличный совет. Жаль, что моё тело, кажется, его не услышало.
— Спасибо, — выдавила я, пытаясь вернуть голосу прежнюю твёрдость. Кажется, получилось. Если он и заметил мою запинку или бешено стучащее сердце, то всё это можно было списать на нервы перед вечеринкой. А вовсе не на что-то иное.
— Всегда к твоим услугам, — он улыбнулся, но улыбка не добралась до его глаз. Они были серьёзными, изучающими. — Оно тебе идёт.
В этот момент в комнату влетела Ребекка.
— Ну что, справилась? — она остановилась на пороге, и её взгляд скользнул с меня на Элайджу и обратно. На её лице расплылась хитрая, довольная ухмылка. — О, я вижу, помощь уже прибыла. И, кажется, оказалась весьма кстати.
Элайджа бросил на неё короткий, ничего не выражающий взгляд, но я увидела, как напряглись уголки его губ.
— Мне пора, — сказал он, кивнув мне, и вышел, оставив меня наедине с Ребеккой и её дьявольской ухмылкой.
— Что? — спросила я, чувствуя, как краснею ещё сильнее.
— Ничего, ничего, — она подошла ко мне, поправила сбившуюся прядь волос у моего плеча. — Просто... интересная динамика. Очень интересная.
Она подмигнула мне в зеркале.
— Ладно, хватит вертеться. Обувайся. Наш скромный семейный вечер ждать не будет. И, — она понизила голос до заговорщицкого шёпота, — будь готова.
Её слова вернули меня в суровую реальность. Вечер, который казался всего лишь игрой в платья и молнии, внезапно приобрёл новый, зловещий оттенок. И я поняла, что это платье — не просто наряд. Это была моя униформа перед битвой. А Элайджа... его помощь с молнией была не просто жестом вежливости. Это было напоминание: какими бы сложными ни были наши личные границы, в этой надвигающейся буре мы по-прежнему находимся по одну сторону баррикад.
***
Элайджа вышел из комнаты Эстеллы, всё ещё чувствуя тепло её кожи на своих пальцах. Оно было мимолётным, почти призрачным, но упрямо жгучим, как отпечаток. Он медленно сжал руку в кулак, словно пытаясь удержать это ощущение, а затем так же медленно разжал, сбрасывая его с себя.
Это было глупо. Непростительно глупо. Поддаваться таким... импульсам. Она была дочерью его брата. Его прямой обязанностью была защита, а не... не это.
Он прошёл по коридору, его шаги были бесшумными, но каждый отдавался в его сознании гулким эхом. Он видел её отражение в зеркале — хрупкую, но несломленную, облачённую в цвет крови, что однажды навсегда свяжет её с их семьёй. И видел себя позади — тень, страж, вечный наблюдатель, позволивший себе на миг коснуться того, что был обязан лишь охранять.
Где та грань, которую он провёл для себя? Та самая, что отделяла долг от чего-то иного, более тёплого и гораздо более опасного? Она, казалось, растворилась в тот самый момент, когда его пальцы коснулись её обнажённой спины.
Он остановился у большого окна в конце коридора, уставившись в ночь, но не видя её. Вместо этого он видел её глаза в зеркале. Широко распахнутые, полные того же смятения, что бушевало сейчас в нём самом.
«Всегда к твоим услугам».
Слова, сказанные им, отдавались в его ушах горькой иронией. К каким именно услугам? К тем, что диктовались долгом перед братом? Или к тем, что шли из какого-то тёмного, давно забытого уголка его собственной души, жаждущего не просто охранять, а... обладать?
Он с силой выдохнул. Внизу, в саду, колыхались тени. Приближалась буря. И не только та, что была связана с его матерью. Внутри него самого назревал ураган, способный смести все те принципы и запреты, что он выстраивал веками.
И самое ужасное было в том, что часть его... ждала этого.
***
Я стояла посреди большого зала, наблюдая за тем, как люди общаются между собой. Пока еще было достаточно рано для официальных приветствий, но множество гостей уже собрались, заполняя пространство гулом голосов и смеха.
Клаус стоял поодаль, о чем-то оживленно беседуя с Дженной. Как ни странно, она приняла его приглашение и пришла. Смотрелись они вместе удивительно гармонично. А платье, которое он ей прислал, сидело на ней идеально, подчеркивая ее природную элегантность.
«Если у них что-то получится... Если что-то получится, то я буду рада за него».
И словно в подтверждение или опровержение моих мыслей, сердце пронзила предательская, острая боль. Возможно, я все еще сомневалась. Сомневалась в том, что действительно буду рада, если он решит вдруг... отстраниться. Если его жизнь наполнится кем-то другим, и для меня в ней останется меньше места.
Я тяжело вздохнула и залпом осушила бокал, который был у меня в руках, а затем с запозданием осознала, что это было шампанское.
«Вот так сюрприз, Стелла! Молодец», — с горькой иронией подумала я.
Я резко поставила пустой бокал на поднос проходящего официанта и перевела взгляд в сторону — прямо на Элайджу. Он о чём-то мило беседовал с Еленой. Или это лишь казалось милым? Его глаза светились странным, незнакомым теплом, обращённым к ней, а на губах была лёгкая, почти неуловимая улыбка.
Я снова резко отвернулась, чувствуя, как знакомая горечь подкатывает к горлу. Рука сама потянулась к следующему бокалу с шампанским на высоком столике рядом. Я схватила его и одним движением опрокинула содержимое в себя, почти не ощущая вкуса. Лишь пытаясь подавить этот внезапный, жгучий ком в груди, не имевший ни малейшего права там находиться.
«Прекрати, — сурово приказала я себе. — Ты ведёшь себя как глупая, ревнивая девочка».
Но запреты не работали. Я видела, как он улыбается. Ей. А несколькими часами ранее его пальцы касались моей кожи, застёгивая молнию. Контраст был слишком резким, слишком болезненным.
— Эстелла? — раздался за спиной голос Стефана.
Я мигом развернулась к нему, надевая на лицо свою стандартную, вежливую, но на этот раз чуть более широкую, почти искреннюю улыбку. Она должна была скрыть всё. И странную тяжесть в груди, и легкое головокружение от выпитого шампанского, и навязчивый образ Элайджи с тем теплым взглядом, который был обращен не ко мне.
— Стефан, — выдохнула я с искренним, хоть и немного показным облегчением. — Я рада тебя видеть.
Он стоял, слегка склонив голову набок, с тем знакомым выражением тихой грусти и понимания на лице. В его руках были два стакана с темной жидкостью. Виски, как я полагала. Один он протянул мне.
— Ты выглядишь так, будто тебе это нужно больше, чем мне, — мягко сказал он.
Я почти выхватила стакан из его рук. Пальцы слегка дрожали. Я сделала большой глоток. На этот раз напиток был крепким, обжигающим, возвращающим хоть какую-то связь с реальностью.
— Ты не представляешь, насколько, — пробормотала я, глядя на золотистую жидкость в стакане.
Стефан последовал за моим взглядом, скользнувшим по залу — мимо Клауса, мимо Элайджи.
— Семейные торжества... — он вздохнул, и в его голосе прозвучала целая энциклопедия собственного болезненного опыта. — Они редко бывают лёгкими.
— Это мягко сказано, — я фыркнула и снова отпила. Виски было куда лучше шампанского. Оно не маскировало боль, а прижигало её, делая чётче и острее, но хотя бы честнее.
Мы стояли в молчании, два островка относительного спокойствия в море притворства и скрытых угроз. Это было... приятно. Стефан не требовал ничего, не оценивал, не пытался разгадать. Он просто был рядом. И в его молчаливой компании моё бешено колотящееся сердце начало понемногу успокаиваться.
— Спасибо, — тихо сказала я, уже не заставляя себя улыбаться.
— Всегда пожалуйста, — он просто кивнул.
И в этот момент, с бокалом виски в руке и с Стефаном в качестве щита, я наконец смогла перевести дух. Буря внутри ещё не утихла, но теперь у меня был якорь.
— Милая, тебе нельзя столько пить, — тихо, но с неоспоримой твердостью произнес Клаус, мгновенно оказавшись рядом и ловко забирая у меня из рук стакан.
Его появление было настолько стремительным и бесшумным, что я вздрогнула. Он стоял так близко, что его плечо почти касалось моего, а его тело образовало собой нечто вроде живого барьера между мной и Стефаном. Его взгляд скользнул по Сальваторе, и в нем читалось четкое, невысказанное предупреждение: «Отойди. Она сейчас не твоя забота».
Рядом с ним, чуть позади, стояла Дженна. Её взгляд метнулся от Клауса ко мне, а затем к Стефану, и на её лице отразилось сложное сочетание понимания, сочувствия и лёгкой тревоги. Она видела всю картину целиком.
— Я просто... пыталась расслабиться, — пробормотала я, чувствуя, как жар стыда заливает мои щёки. Теперь, когда виски исчезло, реальность накатывала с новой силой. И она была унизительной.
— Есть более изящные способы, — парировал Клаус, его пальцы сжали стакан так сильно, что хрусталь под его пальцами издал хрустальный стон. Его внимание вернулось ко мне, и в его глазах, помимо раздражения, читалась самая настоящая, неприкрытая забота. — Особенно когда на тебя смотрят.
Он не стал уточнять, кто именно наблюдает. В этом не было нужды. Элайджа, чей взгляд я ощущала на себе с самого начала разговора со Стефаном. Ребекка, взиравшая на всю сцену с нескрываемым азартом. И десятки других гостей, для которых я оставалась всего лишь юной спутницей загадочного Никлауса Майклсона.
Стефан, к его чести, не стал обострять ситуацию. Он молча отступил на шаг, подняв руки в жесте капитуляции, и растворился в толпе, оставив меня наедине с Клаусом и Дженной.
— Я пойду освежусь, — выдавила я, чувствуя, что ещё секунда — и я либо расплачусь, либо начну кричать.
— Хорошая идея, — Клаус кивнул, его взгляд смягчился. Он отпустил стакан, и его рука легла мне на плечо — не сдерживая, а направляя. — Дженна, ты не могла бы составить ей компанию?
Фраза прозвучала как просьба, но в интонации читался приказ.
Дженна, слегка удивлённая, но не растерявшая самообладания, кивнула.
— Конечно.
И вот я уже шла к выходу из зала, чувствуя на себе руку Клауса, а затем — лёгкое прикосновение Дженны к спине. Два вида заботы — одна, властная и подавляющая, другая — тихая и понимающая. И обе заставляли меня чувствовать себя ещё более потерянной и одинокой, чем когда я стояла со стаканом виски в руках, пытаясь убежать от самой себя.
— Он тебя любит, — мягко проговорила Дженна, а затем резко замолкла, словно не поняла, почему она это сказала. Мы шли по пустынному коридору в сторону дамской комнаты, и её слова прозвучали особенно громко в тишине.
Она замедлила шаг, и я увидела, как на её лице отразилась внутренняя борьба. Но потом она, решившись, добавила, словно оправдываясь перед самой собой:
— Когда я узнала, что ты его дочь, которую он сам выбрал и сам вырастил... это, честно говоря, казалось абсурдным. Но то, с какой он нежностью смотрит на тебя, как говорит о тебе... — она покачала головой, и в её глазах читалось недоумение. — И даже сегодня, во время нашего разговора, он всё время отмечал твоё состояние. Это о многом говорит.
Я остановилась, прислонившись к прохладной стене. Слова Дженны были как бальзам на рану, которую я сама себе нанесла, и в то же время — как удар. Потому что они были правдой. Самой страшной и самой прекрасной правдой.
— Я знаю, — прошептала я, глядя в пол. — Я знаю, что он меня любит. Просто... иногда эта любовь похожа на клетку. Иногда кажется, что если он найдёт кого-то ещё, кто сможет занять его внимание... эта клетка станет пустой.
Я подняла на неё взгляд, чувствуя себя уязвимой и глупой.
— Звучит эгоистично, да?
Дженна улыбнулась — не насмешливо, а с какой-то грустной понимающей улыбкой, которая, казалось, не должна была появляться на лице вампирши, говорящей о гибриде, почти убившем её.
— Звучит по-человечески, — поправила она меня. — И, поверь мне, я понимаю это чувство лучше, чем ты можешь представить. После смерти моей сестры и превращения... страх потерять тех, кто остался, становится почти физическим, — она вздохнула. — Но, Эстелла, посмотри на него. Он не тот, кто умеет любить наполовину. Его любовь к тебе не уменьшится, если в его жизни появится кто-то ещё. Она просто... станет другой. Возможно, даже более спокойной. Менее одержимой.
Она произнесла это с такой искренностью, что у меня перехватило дыхание. Дженна Соммерс, которая должна была ненавидеть Клауса больше всех на свете, пыталась утешить меня, его дочь, и объяснить мне его же природу.
— Спасибо, — я выдохнула, и это было всё, что я могла сказать.
— Не за что, — она пожала плечами, и её улыбка стала чуть светлее. — Просто... постарайся не напиваться в столь изысканном обществе. Твой папа явно не оценит, если его вечеринка закончится тем, что его дочь будет танцевать на столе.
Я фыркнула, и напряжение наконец начало отступать.
— Обещаю, следующий бокал я выпью, только если он будет наполнен водой.
— Мудрое решение, — кивнула Дженна, и мы снова пошли по коридору, но на этот раз в тишине между нами было не неловкое молчание, а странное, новое понимание.
Пять минут спустя когда я вышла из уборной, Дженна все еще ждала меня у двери, но уже не одна. Рядом с ней стоял Элайджа.
Теперь я не чувствовала ровным счётом ничего. Та странная, жгучая вспышка чего-то тёмного и горького, что поднималось во мне в зале, словно испарилась. Словно это было лишь сном.
«Просто нервы», — убеждала я себя. Или же алкоголь подействовал куда сильнее, чем я предполагала.
Я подошла к ним, собрав всю свою волю, чтобы на лице была лишь легкая, вежливая улыбка.
— Вижу, ты уже пообщалась с моим дядей, — произнесла я, глядя на Дженну. Слово «дядя» вышло легко и естественно, без того подтекста, что висел в воздухе в моей комнате, когда я отказывалась его так называть.
Дженна мягко улыбнулась в ответ.
— Да, мистер Майклсон был так любезен, что составил мне компанию, пока ты отсутствовала.
Мой взгляд скользнул по Элайдже. Его лицо застыло в привычной маске учтивой отстранённости. Ни следа того тепла, что, казалось, светилось в его глазах, когда он говорил с Еленой. Ни отголоска той напряжённой тишины, что висела между нами, когда он застёгивал моё платье. Абсолютно ничего.
И в этой безупречной пустоте было что-то успокаивающее. Знакомое. Безопасное. Возможно, мне все это действительно показалось. Возможно, два бокала шампанского на пустой желудок и общее напряжение сыграли со мной злую шутку.
— Надеюсь, он не замучил тебя скучными разговорами о древней истории, — сказала я, снова обращаясь к Дженне, намеренно исключая его из диалога.
Элайджа слегка склонил голову.
— Я стараюсь быть более разносторонним собеседником, — парировал он своим бархатным голосом. Его взгляд на секунду задержался на мне, но в нем не было ни раздражения, ни вызова. Лишь вежливое, поверхностное внимание.
И это окончательно убедило меня. Да, это были нервы. Глупые, навязчивые нервы. Теперь, с холодной головой, я могла видеть все ясно. Он был Элайджей Майклсоном. Я — Эстеллой. И между нами не было и не могло быть ничего, кроме сложных семейных уз и вынужденного союза.
Я снова улыбнулась, на этот раз почти искренне, чувствуя, как камень с души падает.
— Тогда пойдем, — предложила я Дженне. — Кажется, я наконец готова насладиться вечеринкой.
***
Элайджа застыл на месте, будто не веря тому, что только что услышал.
«Дядя».
Это слово повисло в воздухе коридора, словно отравленная игла, вонзившаяся прямо в сердце. Оно прозвучало не как простая констатация факта, а как оружие. Как намеренное, холодное отчуждение. Оно отбрасывало его на сто шагов назад, к той самой роли, от которой он так отчаянно, пусть и молча, пытался уйти — роль старшего родственника, опекуна, члена семьи.
Он не двинулся с места, когда Эстелла увела Дженну. Его пальцы, обычно такие расслабленные, непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони. В ушах стоял оглушительный гул, заглушавший отдалённую музыку из зала.
Дядя.
Это слово отменяло всё. Тихое понимание в тренировочном зале. Молчаливую поддержку в её комнате. Тяжёлые, полные невысказанного смысла взгляды. Оно возводило между ними стену выше и прочнее, чем любая из тех, что он пытался построить сам.
Он стоял и смотрел в пустоту, а в его обычно бесстрастных глазах бушевала настоящая буря. Это была не просто обида. Это было яростное, почти животное отрицание. Отрицание той новой, сложной реальности, что начала формироваться между ними. Отрицание того, что он и сам боялся назвать, но что теперь было грубо и безжалостно отброшено одним-единственным словом.
И самое горькое было в том, что он понимал. Понимал, что это была защита. Щит, который она подняла против него, против его молчаливого осуждения, против всей этой невыносимой ситуации. Но от этого понимания не становилось легче. Потому что щит, который она выбрала, был сделан из льда, но он обжигал его больнее любого огня.
Медленно, с усилием разжимая челюсти, он сделал глубокий беззвучный вдох. Маска безупречного контроля вновь застыла на его лице, сгладив все следы недавней бури. Но в глубине глаз осталась тень — холодная, затаённая рана, которую нанесла ему та, кого он, вопреки всем доводам рассудка, отказывался считать лишь «дочерью своего брата».
И когда он наконец заставил себя сделать шаг вперёд, чтобы вернуться в зал, его походка была такой же безупречной, а осанка такой же гордой, как и всегда. Но внутри оставалась ледяная пустота, которую уже ничто не могло заполнить.
***
Вечер прошёл превосходно. Если не считать момента, когда Деймон Сальваторе, пылая ревностью после того, как Кол пару раз пофлиртовал с Еленой, попытался устроить с ним потасовку.
Кол, разумеется, вышел победителем. Было наивно полагать, что вампир, не достигший и двух столетий, сможет одолеть одного из Первородных. И хотя исход был предсказуем, шума они наделали изрядно.
Я потанцевала с Клаусом, потом с Колом, и даже со Стефаном. И, что удивительно, больше не чувствовала того внезапного эмоционального взрыва, что потряс меня в начале вечера. Все было... хорошо. Спокойно. Эстер не предприняла явных попыток навредить нам. Или мы просто этого не заметили.
Теперь, когда гости разошлись, я окинула взглядом Майклсонов, собравшихся в гостиной. Все они, даже Клаус, казались слегка напряженными после вечера. Эстер и Финна не было — они исчезли первыми, что само по себе было красноречиво.
— Ну, я вроде не заметил ничего подозрительного, — спокойно заключил Кол, бесцеремонно плюхаясь на диван и закидывая ноги на подлокотник. — Пока что наша мамочка, кажется, не намеревается нас прикончить. Во всяком случае, не сегодня.
— Вы все серьёзно думаете, что она хочет нас убить? — не выдержала Ребекка, её голос дрожал от возмущения и непонимания. — С чего такие выводы вообще? Она наша мать!
Я, Клаус, Кол и Элайджа переглянулись. В этом взгляде читалась вся усталая тысячелетняя история их взаимоотношений с матерью. Это был немой диалог, полный горького опыта.
— Что ж, ключевой факт, который мы установили, — я сделала шаг вперёд, скрестив руки на груди, — я слышала её голос, когда блуждала в мире снов, пытаясь пробудить Майкла. И отчётливо помню, как она требовала, чтобы я убила Клауса. Это уже о многом говорит.
Ребекка застыла, её лицо вытянулось от шока. Она смотрела на Клауса, будто ожидая, что он опровергнет мои слова. Но он лишь мрачно кивнул, его взгляд был устремлён в пустоту, но в нём бушевала знакомая буря.
— Она... что? — прошептала Ребекка.
— Она использовала связь Эстеллы с магией, чтобы попытаться добраться до меня, — голос Клауса был опасно низким. — И да, её намерения были вполне... прозрачны.
Кол фыркнул, развалившись на диване ещё непринуждённее.
— О, не делай такое шокированное лицо, сестрёнка. Ты же знаешь нашу милую маму. Для неё мы всё те же непослушные детишки, которых нужно наказать. Просто её методы... стали радикальнее с веками.
Элайджа, до этого молча стоявший у камина, наконец заговорил. Его голос был ровным, но каждое слово было отточено, как лезвие.
— Эстер не ищет воссоединения. Она ищет контроля. А там, где она не может контролировать, она предпочитает уничтожать. Это её природа. Мы были для неё инструментами тогда. Мы остаёмся инструментами сейчас. Просто некоторые из нас... вышли из-под её власти.
Он перевёл взгляд на Ребекку, и в его глазах читалась не жалость, а суровая правда.
— Ты можешь верить в её раскаяние, Ребекка. Но делай это, помня о том, что её любовь всегда была ядовитой. И сейчас ничто не указывает на то, что что-то изменилось.
Ребекка медленно опустилась в кресло, её плечи поникли. Она смотрела на братьев, и в её глазах шла борьба между желанием верить в материнскую любовь и горьким знанием, которое они только что обрушили на неё.
Я смотрела на эту сцену и понимала, что наша «победа» на этом вечере была иллюзорной. Эстер могла отступить, но она не сдалась. Она просто перегруппировывала силы.
— Кстати, «Дядя Элайджа», — язвительно протянул Кол. Его взгляд, полный веселящегося огня, скользнул по застывшей фигуре брата у камина. — Как тебе тесное общение с нашим милым двойником? Ты же не просто так с ней так... любезно беседовал весь вечер? Или, может, пытался раздобыть информацию старым, проверенным способом? Очаровать и обезоружить?
Воздух в гостиной снова натянулся, но на этот раз по-другому — не от открытой угрозы, а от опасного, почти осязаемого любопытства. Все взгляды, включая мой, снова устремились на Элайджу.
Он не шелохнулся. Его пальцы, лежавшие на мраморной полке камина, лишь слегка сжали край. Но он не отводил взгляда от Кола, и в его тёмных глазах вспыхнула холодная, отточенная сталь.
— Мои беседы, какими бы они ни были, — произнёс он ровным, бархатным голосом, в котором, однако, чувствовалась уверенность, — всегда преследуют цель, Кол. В отличие от твоих, чья единственная задача — сеять хаос и скрашивать свою вечность.
Он медленно перевёл взгляд на меня, и в его глазах на мгновение мелькнуло нечто неуловимое — не оправдание, не смущение, а нечто вроде... предупреждения. Или, возможно, молчаливого вопроса, обращённого лично ко мне: «Ты тоже веришь в эту версию?»
— Елена Гилберт, — продолжил он, обращаясь уже ко всем, но его осанка, его тонкий намёк на «цель» были ответом Колу, — что-то скрывает. Наша мать пригласила её, и я любезно попросил её сообщить мне, если она что-то задумала против нас.
Он сделал театральную паузу, позволяя всем оценить абсурдность этого утверждения.
— Но она солгала. Прямо мне в глаза. С лёгкостью, которая говорит либо о глупости, либо о том, что её страх перед Эстер перевешивает страх перед нами.
Клаус, до этого хранивший молчание, с насмешливым хмыканьем вступил в разговор:
— И ты, конечно, поверил ей на слово? Просто принял её милый отказ и отпустил? Как... благородно с твоей стороны, брат.
Элайджа встретил его насмешливый взгляд с ледяным спокойствием.
— Я не нуждаюсь в грубых методах, чтобы отличить правду ото лжи, Никлаус. Её сердцебиение, микровыражения, сама структура её дыхания... Всё это было чистым, отполированным обманом. Она не просто боится. Она действует по инструкции.
В его словах прозвучало нечто, заставившее Кола потерять на мгновение свою язвительную улыбку. Это была не защита, а отчёт. Элайджа не оправдывался. Он предоставлял разведданные.
— Инструкция... — задумчиво протянул я, привлекая к себе внимание. — Значит, Эстер уже вербует союзников. Или, по крайней мере, запугивает потенциальных врагов. Она не просто наблюдает. Она действует.
Элайджа кивнул мне, и в этом кивке было странное, почти профессиональное одобрение.
— Именно так. И это отвечает на твой вопрос, Кол? — он снова посмотрел на брата, и в его взгляде читалась холодная победа. — Моя «любезность» дала нам больше, чем твои драки на балу. Она подтвердила, что у нашей матери уже есть план. И двойник играет в нём свою роль.
Кол фыркнул, но отвёл взгляд, впервые за вечер оставшись без остроумного ответа. Он понял, что его попытка уколоть брата обернулась против него, выставив его легкомысленным, а Элайджу — стратегом.
А Элайджа снова уставился в огонь камина, но я поймала его быстрый, едва заметный взгляд, брошенный в мою сторону. В нём не было ни торжества, ни упрёка. Было нечто иное — молчаливое признание того, что наша странная, натянутая связь только что прошла первую проверку на прочность. И, кажется, выдержала её.
Клаус бросил на меня взгляд, и его зоркие глаза мгновенно отметили мою поблёкшую улыбку и тени под глазами, что, казалось, сгущались с каждой минутой. Адреналин, что все еще слабо пульсировал в жилах после вечера, отступал, уступая место тяжелой, сковывающей усталости. Сейчас я хотела только одного — спать. Забыться в глубоком, безмятежном сне, где не будет ни Эстер, ни лживых двойников, ни этого сложного клубка семейных интриг.
— Думаю, на сегодня достаточно, — его голос, обычно такой резкий и властный, сейчас прозвучал неожиданно мягко. Он подошел ко мне, и его рука легла мне на плечо — не сковывая, а скорее поддерживая. — Тебе нужно отдохнуть.
Его взгляд скользнул по остальным, без слов приказывая им прекратить. Кол, увидев мое состояние, лишь приподнял бровь, но ехидный комментарий так и остался невысказанным. Ребекка смотрела с беспокойством. А Элайджа... его взгляд был прикован к руке Клауса на моем плече, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то острое и быстрое, прежде чем он отвел глаза в сторону.
— Согласен, — тихо произнес Элайджа, его голос был ровным, но в нем слышалась усталость, которую он редко позволял себе показывать. — Мы все исчерпали тему на сегодня. Любые дальнейшие предположения без новых фактов будут лишь пустыми догадками.
Клаус кивнул, его рука мягко подтолкнула меня к выходу из гостиной.
— Иди, — сказал он мне уже шепотом. — Мы разберемся со всем этим завтра.
Я двинулась к лестнице и была уже на полпути к комнате, когда позади меня раздались его шаги. Он догнал меня за парой шагов, молча положил руку мне на плечо и повёл в сторону моей комнаты.
— Я не ребёнок, чтобы меня укладывать, — пробормотала я, почти не открывая рта.
— А ведёшь себя как измотанный щенок, — парировал он беззлобно. — Иди и спи. Завтра будет не легче.
Он довёл меня до двери, отрыл её и буквально втолкнул внутрь, не дав возможности для дальнейших дискуссий.
— Спокойной ночи, Стелла, — проговорил он уже из-за порога, и в его голосе снова появились те самые, редкие нотки, которые были только для меня.
— Спокойной ночи, па... — я не закончила, снова зевнув, и дверь закрылась.
Я рухнула на кровать, даже не раздеваясь, и провалилась в сон ещё до того, как голова коснулась подушки.
***
Когда Клаус проводил Эстеллу и вернулся обратно в гостиную, все уже расселись, каждый на своём месте, попивая алкоголь. Воздух, однако, всё ещё вибрировал от невысказанного напряжения.
— Что это было за «Дядя Элайджа», Кол? — с ухмылкой, полной дурных предчувствий, спросил Клаус, бросая взгляд в сторону Элайджи, чтобы внимательно проследить за его реакцией.
Элайджа не подал виду, что слышит вопрос. Он сделал медленный глоток виски, его взгляд был прикован к огню в камине, но лёгкое напряжение в его челюсти выдавало его.
— То и значит, — хмыкнул Кол, с наслаждением растягивая слова. Он обожал, когда натыкался на сочную сплетню, а эта обещала быть особенно пикантной. — Наша милая звёздочка впервые назвала Элайджу дядей. Прямо так и сказала: «Дядя Элайджа». Это было так... мило и трогательно, что я чуть не расплакался от умиления.
Ребекка, сидевшая рядом, фыркнула, поднося бокал к губам.
— О, не начинай. Она, наверное, просто пошутила.
— Шутила? — Кол приподнял бровь, его глаза блестели от злорадства. — Нет, нет, дорогая сестрица. Это был холодный, расчётливый ярлык. Чистейшей воды демонстрация власти. Она чётко обозначила границу, — он перевёл насмешливый взгляд на Элайджу. — Похоже, наш брат, со всей своей проницательностью, сумел так впечатлить племянницу, что она отгородилась от него самым простым из возможных способов. Семейным титулом.
Клаус медленно улыбнулся, и в его улыбке не было ничего доброго. Он смотрел на Элайджу, который всё ещё не смотрел ни на кого, но его пальцы чуть сильнее сжали бокал.
— Неужели? — протянул Клаус, наслаждаясь моментом. — Моя Стелла... всегда была тактична. Она просто напомнила всем о субординации, — он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — В конце концов, не каждому дано удостоиться такой... чести, быть признанным частью семьи. Некоторые должны заслужить это право.
Это была ловко замаскированная колкость, направленная в сторону Элайджи и его вечных попыток воссоединить семью на своих условиях.
Элайджа наконец повернул голову. Его лицо было безупречным, но в глазах бушевала ледяная буря.
— Дети, — произнёс он холодно и бесстрастно, — часто бывают резки в своих суждениях, не осознавая последствий. Я не придаю этому значения.
Но все в комнате, включая его самого, понимали — это была ложь. Он придал значение. И это слово, «дядя», прозвучавшее из её уст, ударило больнее, чем любое прямое оскорбление, потому что это была не вспышка гнева, а холодный, осознанный выбор. Выбор оттолкнуть его. И этот выбор говорил о многом.
Вопрос а заметку: Сколько раз нужно назвать Элайджу «дядей», чтобы он взорвался?