Последняя черта
Мой Телеграмм канал со спойлерами и роликами - https://t.me/mulifan801
@mulifan801 - ник
Мой ТТ с роликами - https://www.tiktok.com/@skymoonblood2?is_from_webapp=1&sender_device=pc
Ролик - https://www.tiktok.com/@skymoonblood2/video/7570762967118040332?is_from_webapp=1&sender_device=pc
darkblood801 - ник
Если найдете ошибки — пишите в комментариях.
Глава 16
Стук в дверь прозвучал в тот самый миг, когда я мысленно уже переступала порог дома. Сидеть в четырёх стенах в ожидании следующего хода Эстер мне до смерти надоело, поэтому я решила прогуляться до городской библиотеки, чтобы развеяться и, возможно, отыскать что-то полезное или интересное в книгах. Но моим планам, как это часто случалось в этом доме, не суждено было сбыться.
Стук был вежливым, но настойчивым. И я сразу поняла, кто за дверью. Хотя, честно говоря, выбора у меня всё равно не было. Из всех Первородных лишь один соблюдал приличия настолько, чтобы постучаться в мою комнату. Остальные обитатели этого безумного дома попросту вторгались на мою территорию, словно дверь была для них досадной условностью.
— Входи, Элайджа, — произнесла я спокойно, не отрывая взгляда от зеркала, где закалывала волосы в высокий хвост. Дверь распахнулась, и на пороге, как я и предполагала, стоял он.
Я подняла взгляд и встретилась с его отражением в зеркале. И снова передо мной возникла та сцена перед балом, когда он застёгивал моё платье. Я отвернулась, разрывая зрительный контакт в зеркале, чтобы посмотреть на него напрямую.
— Прости за беспокойство, — произнёс Элайджа необычно поспешно и сделал два шага вперёд, протягивая мне пучок трав. Я отпустила одну руку, чтобы принять свёрток, продолжая другой придерживать собранные в хвост волосы.
— Полынь, — нахмурилась я, разглядывая опалённый пучок. — Кто-то позаботился о том, чтобы их разговор остался в тайне. Неужели...
— Ты права. Я обнаружил его в комнате матери, — подтвердил он. Его голос вновь приобрёл привычную твёрдость, однако в глазах затаилась тревога.
Я кивнула и протянула пучок трав обратно, чтобы наконец поправить выбившиеся пряди. И в тот же миг заметила, как рука Элайджи дрогнула, непроизвольно потянувшись вперёд, словно он собирался сам убрать непослушные волосы. Но движение резко оборвалось, и его пальцы, сжавшись, скрылись в кармане пиджака.
Этот жест был таким быстрым и сдержанным, что я могла бы принять его за случайность, если бы не выражение его глаз. В них на мгновение мелькнуло что-то неуловимое, почти нежное, прежде чем он снова натянул на себя маску невозмутимости.
Я сделала вид, что ничего не заметила, закрепляя резинку.
— Значит, нам надо поговорить с двойником уже более серьёзно, — заключила я, и мой голос прозвучал ровно и деловито, будто того неловкого момента и не существовало, хотя сердце неожиданно сжалось. — Без недомолвок. Если Эстер использует полынь, чтобы скрывать свои беседы с Еленой, значит, в них есть нечто, чего она не хочет, чтобы мы услышали.
— Согласен, — Элайджа кивнул, его взгляд на мгновение задержался на моих волосах, убранных в безупречно гладкий хвост, прежде чем вернуться к моим глазам.
Между нами повисло невысказанное понимание. Теперь мы были не просто «дочерью Клауса» и «дядей». Мы были союзниками, обнаружившими общую угрозу. И это было куда опаснее и... интереснее.
Я развернулась, чтобы взять сумку, но застыла на полпути, резко обернувшись к двери.
— Ты же не против, если я составлю тебе компанию? — запоздало уточнила я, осознав, что произнесла это «нам» слишком уж поспешно и самоуверенно.
Это слово вырвалось само собой, как если бы я говорила с Клаусом. Но это был не Клаус. Это был Элайджа, с его безупречными манерами и вечной дистанцией, которую я сама же и выстроила словом «дядя».
Я почувствовала, как по щекам разливается лёгкий румянец, и тут же мысленно себя за это возненавидела. «Глупо. Совершенно глупо».
Элайджа, уже повернувшийся к выходу, замер и медленно обернулся. Его взгляд, лишь мгновение назад бывший чисто деловым, смягчился. В глубине глаз вспыхнула и погасла искорка, которую можно было принять за одобрение. Его губы дрогнули, на мгновение сложившись в задумчивую полуулыбку.
— Я пришёл к тебе, — мягко напомнил он. В его голосе не звучало упрёка, лишь констатация факта, красноречивее любого прямого согласия. — И показал тебе улику. Разве это не подразумевало совместных действий?
Он не сказал «да». Он сделал нечто лучшее — предоставил мне самой сделать логический вывод, вернув мне ощущение равенства и компетентности, которое я едва не утратила из-за внезапной вспышки неуверенности.
Я расправила плечи, и лёгкая улыбка коснулась моих губ.
Резко развернувшись, я сняла сумку с крючка у комода и бросилась к двери, чтобы догнать уже вышедшего Элайджу.
Спустившись в прихожую, я поставила сумку на прихожий комод, чтобы надеть пальто, но Элайджа уже был тут как тут — он мягко накинул на меня верхнюю одежду, помогая просунуть руки в рукава. Его пальцы на мгновение коснулись моих плеч, поправляя воротник. Движение было быстрым и деловым, но от этого мимолётного прикосновения по спине пробежали мурашки. Это было не как тогда, в комнате, не нерешительный порыв, а уверенное, почти привычное действие. Словно для него это было самой собой разумеющейся вещью, а не просто галантным жестом.
— А где остальные? — поинтересовалась я, поворачиваясь к нему лицом и вытаскивая кончик хвоста из-под воротника. Элайджа уже стоял напротив меня в своём чёрном, безупречном пальто, готовый к выходу.
— Никлаус пошёл развлекать Кола, — ответил он, поправляя рукава. — А Ребекка... по своим делам.
Я усмехнулась, снова перекидывая сумку через плечо.
— Значит, ты, как всегда, спаситель семьи. Единственный взрослый в этой детской песочнице, — бросила я, и в моём голосе прозвучала не насмешка, а скорее усталое признание.
Он встретил мой взгляд, и в уголках его глаз обозначились лучики морщинок. Это снова была не совсем улыбка, а лишь её отблеск, словно капля той самой искры, что я всё чаще начала в нём замечать.
— Только на этот раз, — парировал он, и в его бархатном голосе прозвучала лёгкая, почти шутливая нота, настолько непривычная, что я на мгновение застыла, — у меня есть союзник.
Элайджа протянул руку, чтобы открыть передо мной тяжёлую дубовую дверь, и его взгляд на мгновение задержался на мне. В нём читался немой вопрос: «Готова?» Я кивнула без лишних слов. В конце концов, кому-то же приходится разбираться с проблемами. Порой мне кажется, что мы с Элайджей — единственные более-менее взрослые члены этого безумного семейства.
***
Елена, разумеется, согласилась поехать с нами. Увидев нас с Элайджей у своего дома, она не стала сопротивляться, не произнесла ни слова — лишь молча кивнула и последовала за нами, чтобы, устроившись в машине Элайджи, отправиться туда, куда он хотел нас привести. Я не знала, что задумал Элайджа, но пока не вмешивалась в их разговор, мысленно раскладывая по полочкам всю полученную от Елены информацию.
Как мы и предполагали, Елена действительно оказалась союзницей Эстер. Или, точнее, пешкой, поскольку выбора у неё практически не было. Если бы она не согласилась добровольно, Эстер взяла бы её кровь силой. Однако, даже испытывая угрызения совести из-за этого поступка, Елене следовало во всём признаться сразу, а не разыгрывать из себя невинную жертву с бесконечными оправданиями.
— Тебе известно, каким образом Эстер сумела вернуться? — плавно вступила я, нарушив молчание, повисшее между ними после этого откровения.
Елена перевела на меня взгляд, а затем снова вернула его к Элайдже.
— Бонни сказала, что силы её рода помогли Эстер вернуться. Она черпает силы из рода Беннетт, — произнесла она, засовывая руки в карманы своего пальто. Мы с Элайджей переглянулись. — Мне жаль. Я бы хотела помочь вам, если бы могла.
Не знаю, на что рассчитывала Елена, произнося эти слова... Что мы проникнемся её искренностью и просто отступим? Что мы поверим в это «сожаление», больше напоминающее формальную любезность, которую люди произносят на похоронах, пытаясь утешить скорбящих родственников?
Нет, мы не прониклись. И не собирались её отпускать. Я сразу это поняла по неестественно спокойному выражению лица Элайджи. Он медленно поднял голову и, прищурившись, уставился на Елену. Я знала этот взгляд. Так он смотрит на тех, кого мысленно уже вычеркнул из числа заслуживающих малейшего доверия.
— Знаешь, чему я научился за свою долгую жизнь? — неожиданно мягко произнёс он, переводя на меня взгляд. Едва заметный кивок попросил меня отступить, что я, разумеется, и сделала — за долгие совместные тренировки я научилась понимать его безмолвные сигналы. Он вернул взгляд Елене и продолжил с ледяной отстранённостью. — Будь осторожна в своих желаниях.
Он резко ударил ногой по земле. Почва под его ногами буквально взорвалась, разлетевшись комьями грязи и пыли. Я инстинктивно отпрянула дальше, удерживая равновесие, пока он, молниеносно обхватив Елену за талию, прыгнул с ней в зияющую дыру, чтобы тут же, уже один, выпрыгнуть обратно. Глухой, приглушённый крик Елены на мгновение донёсся из-под земли и тут же стих.
— Знаешь, — я кашлянула, пытаясь отмахнуться от пыли, витавшей в воздухе. — иногда я завидую вашей вампирской способности решать проблемы быстро и... радикально.
Элайджа отряхнул лацкан своего безупречного пальто, на котором не было и пятнышка.
— Эффективность — не всегда синоним изящества, но в данном случае я считаю результат оправданным. Елена сделала свой выбор. Теперь ей предстоит провести некоторое время в размышлениях о его последствиях.
Я не стала отрицать. Вместо этого подошла к краю ямы и заглянула вниз. Глубоко внизу, в темноте, шевельнулась бледная фигура.
— Думаешь, там сотовый ловит? — поинтересовалась я с притворной заботой. — Чтобы она могла позвонить своему кавалеру и пожаловаться?
Элайджа мягко улыбнулся, той редкой, почти неуловимой улыбкой, что появлялась у него в моменты своеобразного семейного юмора.
— Сомневаюсь. Но если захочет, может постучать, — он повернулся ко мне, и его взгляд снова стал деловым. — Теперь, когда наша гостья обеспечена уютным ночлегом, мы можем сосредоточиться на главном: разорвать связь между родом Беннетт и матерью.
Он спокойно отошёл в сторону, доставая из кармана телефон. Я вновь бросила взгляд в тёмный провал и приветливо помахала рукой на прощание. Конечно, был вариант, что она не разглядит этого жеста в кромешной тьме, но меня это мало заботило. Этот жест был скорее для моего собственного удовольствия.
— Ребекка? — раздался ровный голос Элайджи, когда я, отойдя от зияющей дыры, вновь повернулась к нему. Его взгляд встретился с моим, отражая ту же практическую решимость, что горела и во мне. — Нам потребуется твоя помощь. Кое-кто невероятно жаждет твоего общества.
Я тихо рассмеялась. Слова «жаждет твоего общества» явно не подходили для описания Елены, замурованной в каменном мешке. Но я не могла сдержать смех — его тон был безупречно вежливым, будто он приглашал сестру на чаепитие. Сама мысль, что двойник действительно жаждет общества Ребекки, которая наверняка получит несказанное удовольствие от её положения, была попросту комична.
Элайджа, видя мою реакцию, позволил себе едва заметную улыбку, прежде чем снова заговорил в трубку, его голос вновь стал гладким и деловым.
— Да, именно там. Думаю, твои таланты будут как нельзя кстати, чтобы... развлечь нашу гостью и убедиться, что ее спутники помогут нам с нашей проблемой.
— Я уверена, их встреча будет очень... тёплой, — прокомментировала я, подходя ближе, пока он заканчивал разговор с сестрой.
Он положил телефон в карман.
— Ребекка будет здесь через пятнадцать минут. Этого должно хватить, чтобы обеспечить нашему «гостю» комфортное пребывание до её прибытия.
— Комфортное? — я подняла бровь. — Ты становишься сентиментальным, Элайджа.
— Практичным, — поправил он, его взгляд скользнул к дыре в земле. — Живой и относительно здравомыслящий двойник пока что полезнее, чем мёртвый. Ребекка напомнит ей об этом. Деликатно.
В его тоне на последнем слове прозвучала та самая опасная мягкость, которая была куда страшнее любой угрозы. Я снова представила лицо Елены, когда та увидит Ребекку, и внутренне усмехнулась. Да, это определённо будет одним из самых интересных событий за последнее время.
— Кажется, ты находишь в этом своеобразное удовольствие, — заметил Элайджа, направляясь к машине. Его шаги были бесшумными, в то время как я шла следом, стараясь не споткнуться о корявые ветви.
— Нахожу удовольствие в том, что ты наказал девушку, неоднократно пытавшуюся погубить Клауса? — приподняв бровь, переспросила я, отряхивая с рукава приставшую хвою. Он перевёл на меня взгляд, и в глубине его тёмных глаз заплясали знакомые искорки любопытства и одобрения. — Безусловно. А почему бы и нет?
Я поймала его взгляд и позволила себе холодную, беззастенчивую улыбку.
— Она сделала свой выбор, встав на сторону той, что хочет уничтожить нашу семью. Ты просто... предоставил ей возможность пересмотреть свои приоритеты в более уединённой обстановке. Без лишнего шума.
Элайджа на мгновение замедлил шаг, и на его губах дрогнула та самая, редкая, почти невидимая улыбка, которую я начала узнавать.
— «Пересмотреть приоритеты», — тихо повторил он, пробуя на вкус мою формулировку. — Мне нравится, как ты это назвала. Звучит куда цивилизованнее, чем «заточил в яму».
— Мы же с тобой цивилизованные люди, — парировала я, наконец поравнявшись с ним у пассажирской двери. — Мы просто используем доступные средства для... убеждения.
Он открыл мне дверь, и его пальцы на мгновение задержались на ручке.
— В таком случае, — произнес он, и его голос приобрёл лёгкий, почти шутливый оттенок, которого я раньше никогда не слышала, — я рад, что наши взгляды на «убеждение» наконец совпали.
Я села в машину, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Но на этот раз не от страха, а от странного, нового чувства единства. Мы были двумя сторонами одной медали. И, как выяснилось, обе стороны были отполированы до тёмного, опасного блеска.
Когда Элайджа занял место водителя, я повернулась к нему, уловив в его профиле непривычную скованность, которой не замечала во время нашего разговора. Обычная безупречная маска была на месте, но в напряжённой линии его плеч, в том, как он слишком прямо смотрел на дорогу перед собой, читалось нечто большее.
— Ты в порядке? — вопрос сорвался с моих губ раньше, чем я успела его обдумать. Я знала, что, возможно, зашла на чужую, тщательно охраняемую территорию, но не могла молчать. — Мы знали, что Эстер планирует что-то против вас. Но... сейчас, когда ты узнал, что ваша мать действительно хочет убить вас...
Я на минуту замолчала, встречая его взгляд. В его тёмных глазах не было гнева на моё вторжение. Была лишь бездонная, тысячелетняя усталость. Или разочарование, которое уже давно перестало быть болью, и стало просто фактом, с которым нужно было смириться.
— Тебе должно быть нелегко.
Я заметила, как его пальцы на мгновение сжали руль чуть сильнее необходимого. Кожаная оплетка натянулась так сильно, что казалось, она вот-вот лопнет. Сухожилия на его кисти резко выделились.
Элайджа не ответил, продолжая смотреть на меня тем же нечитаемым взглядом. И тогда я поступила так, как в детстве поступала с Клаусом, чувствуя, что он на грани. Медленно, почти нерешительно, я положила ладонь поверх его руки, лежавшей на рычаге коробки передач.
Это не был жест утешения или панибратской поддержки. Это было молчаливое, твёрдое «Я тут. Если нужна». Я понимала, что, возможно, перешла черту, но не могла просто игнорировать то, что увидела.
Его пальцы под моей ладонью мимолетно дёрнулись. Он не отстранился. Не сжёг меня на месте за такую дерзость. Он просто сидел, глядя на нашу точку соприкосновения, словно пытаясь осмыслить сам её факт. Воздух в салоне сгустился, став тяжёлым, и наполнился гулким биением моего сердца.
— С тысячелетним опытом, — наконец произнёс он, и его голос был низким, но ровным. Он закрыл глаза, и его плечи под его безупречным пальто на мгновение обвисли, сбросив бремя столетий, — некоторые вещи не становятся легче. Они просто... становятся привычными.
— Привычка — не значит безболезненно, — тихо сказала я, не убирая руки.
Он медленно перевернул свою руку так, чтобы его ладонь оказалась под моей, и его пальцы едва заметно сомкнулись вокруг моих. Это не было сжатием. Это было признанием. Признанием боли, доверия и того, что он не один.
— Спасибо, — прошептал он, и это одно слово значило больше, чем любая длинная речь.
Затем он мягко высвободил свою руку и положил её обратно на руль.
— Нам нужно ехать, — сказал он, и его голос снова приобрёл привычную ровность, но в нём уже не было прежней ледяной вежливости за которой скрывалась боль.
Он завел двигатель, и гул заполнил салон, вернув нас в реальность. Но в тишине между нами теперь висело новое, невысказанное понимание.
И, несмотря на все события прошедших дней, я совсем не чувствовала неловкости или смущения. Напротив, внутри царила странная, непривычная ясность. Я понимала, что это было правильно. Что мой безмолвный жест оказался единственно верным в той ситуации, и я ни на мгновение не пожалела, что позволила ему обнажить эту мгновенную, человеческую слабость — равно как и свою готовность принять её.
***
Когда мы оказались в поместье Сальваторе, словно маньяки в засаде, поджидая братьев, которые уже должны были обнаружить исчезновение Елены, между нами на мгновение повисла тишина. Я сидела в кресле возле камина, в то время как Элайджа стоял рядом, словно молчаливый страж, который не отходил от меня ни на шаг. Его присутствие было не давящим, а... оберегающим.
Я не стала звонить ни Колу, ни Клаусу, полагая, что время ещё не пришло. Мы не знали, где может скрываться Эстер, и если наши догадки верны, Сальваторе могли бы и сами решить проблему, найдя ведьм Беннетт.
Бонни и её мать вряд ли станут ожидать предательства со стороны Сальваторе, прекрасно зная, что те тоже стремятся избавиться от Первородных.
В последнее время я всё чаще ловила себя на мысли: вот закончим с Эстер, и можно будет, наконец, выдохнуть, зажить жизнью обычного подростка, без вечных сверхъестественных угроз.
Клаус не раз говорил, что я веду себя не по-детски. Возможно, так оно и было. Всегда. Ведь с памятью о прошлой жизни мне не дано было по-настоящему чувствовать себя ребёнком — слишком уж хорошо я понимала эту жизнь и все её сложности. А теперь, когда воспоминания потускнели, оставив в сознании лишь уверенность, что та жизнь была, и смутный шлейф пережитых эмоций... Неужели нельзя было просто отдохнуть?
Забыть прошлую жизнь — всё равно что очнуться после долгого, прекрасного и ужасного сна, в котором у тебя была своя жизнь, свои близкие. Ты всё забыл, но чувства, что ты испытывал, всё равно отзываются в сердце глухой, необъяснимой болью.
Так и со мной. Я помню, что любила, но кого — без понятия. Я помню, что теряла. Я помню, что страдала из-за чего-то. Сон рассеялся, оставив после себя лишь чувства, что я в нём испытала. Так могу ли я теперь пережить их снова? Позволить себе быть просто... юной? Позволить себе любить? Совершать ошибки, положенные по возрасту, а не те, что оплачиваются жизнями?
Или я обречена вечно носить в себе этот груз, этот призрачный багаж из другой жизни, который мешает мне просто... быть?
Я закрыла глаза, прислушиваясь к потрескиванию поленьев в камине. Возможно, ответа на этот вопрос не было. Возможно, единственным выходом было просто продолжать идти вперёд, надеясь, что однажды эта призрачная боль либо утихнет, либо станет настолько привычной, что перестанет ощущаться как застарелая рана, которая изредка кровоточит.
И в этот самый момент, прерывая мои размышления, входная дверь с грохотом распахнулась, и мгновение спустя в гостиной оказались Деймон и Стефан, громко спорящие о чём-то. Их спор замер на полуслове, когда они увидели нас.
Стефан застыл, его взгляд мгновенно просканировал комнату. Деймон же, напротив, лишь театрально закатил глаза.
— О, нет, нет, нет... — сразу же завопил Деймон, с преувеличенным отвращением в голосе, хотя по напряжению в его плечах было ясно, что он прекрасно чувствует, что мы явились сюда отнюдь не с дружеским визитом. — Скажите, что вы просто зашли выпить мой лучший скотч без спроса. Умоляю.
Элайджа сделал плавный шаг вперёд, вставая между мной и братьями, и его губы тронула та самая, вежливо-холодная улыбка, что никогда не достигала его глаз.
— Я знаю где Елена, — произнёс он. Его бархатный голос прозвучал оглушительно громко в наступившей тишине. Он сделал театральную паузу, позволяя этим словам повиснуть в воздухе, как приговор. — И я надеюсь, мы сможем обсудить варианты, при которых она возвращается к вам... целой и невредимой.
В его тоне не было прямых угроз. Они были бы излишни. Каждое слово, каждый слог были угрозой сами по себе. Он не просил. Он констатировал факт и предлагал условия. И по тому, как Стефан побледнел, а Деймон стиснул зубы, было ясно — они их прекрасно поняли. Игра началась. И на кону была жизнь их дорогой Елены.
— Если хотите спасти Елене жизнь, помогите нам остановить нашу мать, — спокойно произнёс Элайджа, делая ещё один шаг вправо, словно невзначай загораживая меня от пристального взгляда Стефана.
— Стыдно признаться, но когда дело касается убийства тысячелетней ведьмы, — Деймон сделал театральную паузу, — я пас.
Я фыркнула, сразу почувствовав насмешливо-саркастичный тон в его словах. Он всегда переходит на него, когда боится. Подобрав с пола свою сумку, я спокойно достала один флакон, чувствуя, как пауза в комнате превращается в нечто опасное.
Элайджа сделал ещё один шаг вперёд, и тогда я последовала за ним, тоже поднимаясь.
— И что мы должны сделать? — вышел вперёд Стефан, понимая, что с Элайджей лучше не играть, а сразу пойти на контакт, если они хотят увидеть Елену живой.
Я вышла вперёд, поднимая баночку, которая переливалась в отблесках камина странным, мистическим светом.
— Вы должны разорвать связь между Эстер и родом Беннетт, — спокойно произнесла я, ловя на себе взгляды Стефана и Деймона. — Если говорить проще, то их род должен быть прерван.
— Прерван? — вскинул бровь Стефан.
— В смысле... — Деймон провёл двумя пальцами по шее, показывая неминуемую смерть.
— Не обязательно, — усмехнулась я, открывая свою тайственную баночку. Я бросила взгляд в сторону, ища хоть что-то острое в пределах досягаемости, но так и не найдя, передала баночку в руки Элайджи, и потом, сняв брошь с сумки, уколола себе палец.
Стефан сделал рваный вздох и резко отпрянул назад, пытаясь не смотреть в мою сторону. Деймон и Элайджа наблюдали, не отводя глаз. Я капнула в баночку пару капель своей крови, а потом, закрыв пробкой, потрясла её, смешивая всё в однородную массу.
— Пусть они выпьют это. Но они должны сделать это добровольно, согласившись отказаться от своих сил. Считайте это своего рода данью роду Беннетт. Было бы прескверно, если бы их род так глупо оборвался, — я передала баночку в руки Деймону, который тут же принял её. — Если уж они не согласятся... то вы можете прервать их род по своему собственному методу.
Я усмехнулась, проводя ладонью по горлу. Элайджа сделал шаг в сторону, беря с дивана наши пальто, одно из которых он тут же накинул на меня.
— У вас есть время до шести минут десятого, и ни минутой больше, — спокойно заключил Элайджа. Его рука легко легла мне на спину, едва касаясь пальцами, будто он хотел то ли подтолкнуть меня, то ли тем самым обезопасить в случае чего. — Если вы не остановите мою мать до этого времени, то Ребекка убьёт Елену. Советую не терять времени и приступать к работе немедленно.
Он сделал шаг вперёд, мягко подталкивая меня ко входу. Я снова перебросила сумку через плечо, следуя вперёд, но затем всё же остановилась и развернулась к Стефану.
— Знаешь, в чем проблема твоих срывов, Стефан? — спокойно произнесла я, обращаясь к Сальваторе. Оба брата с интересом уставились на меня, застигнутые врасплох этим неожиданным поворотом. — Ты не даешь себе наслаждаться кровью. Деймон это делает, поэтому он легко может остановиться, если захочет. А ты винишь себя за каждую пролитую каплю и загоняешь себя в рамки еще больше.
Стефан вновь побледнел — если это слово вообще применимо к вампиру. Его глаза расширились от шока, словно я дотронулась до обнажённого нерва. Деймон фыркнул, но в его взгляде мелькнуло нечто вроде мрачного одобрения.
Элайджа, стоявший рядом, не выразил ни удивления, ни неодобрения. Его рука на моей спине оставалась легкой, но твердо, словно молчаливое подтверждение, что он не оставит меня здесь одну, если Стефан взорвется.
— Ты замыкаешься в своем страдании, как в панцире, — продолжила я, не сводя с него взгляда. — И думаешь, что это делает тебя лучше. Но это просто другая форма слабости. Потому что ты боишься не крови, Стефан. Ты боишься той части себя, которой она нравится. И пока ты не примешь ее, ты всегда будешь срываться. И всегда будешь себя ненавидеть.
Я позволила этим словам достичь цели, увидев, как они впиваются в него больнее любого клинка. Это была не просто дерзость. Это была горькая правда, которую он отказывался признавать.
— Ну, наконец-то! — не выдержал Деймон, всё ещё сжимая баночку в руке, и театрально воздел руки к небу. — Ещё один здравомыслящий человек. Спасибо богиням!
Я не стала комментировать его восклицание, лишь бросила последний оценивающий взгляд на Стефана, чье лицо выражало смесь шока и непонимания. Затем я повернулась и вышла за дверь в ночь, где нас уже ждала машина. Элайджа шел рядом, и в уголках его губ играла та самая, едва заметная улыбка, которую сейчас могла видеть лишь я.
***
Клаус и Кол сидели за барной стойкой Мистик Гриль, о чём-то переговариваясь. Иногда они бросали взгляды на посетителей, присматривая особо сочную и симпатичную жертву для вечернего развлечения.
В тот самый момент, когда Клаус потянулся за свежим бокалом с бурбоном, напиток у него нагло отобрала и залпом осушила подошедшая женщина.
— Дженна? — Клаус ехидно улыбнулся, смотря на неё. Дженна с оглушительным звоном поставила пустой бокал на стойку, осматриваясь по сторонам. — Какими судьбами ты снова пришла в логово зверя?
Дженна закатила глаза, но все же ответила, протирая пальцем край стойки:
— Ты не видел Аларика? Он пригласил меня сюда, сказал, что нам нужно о чем-то поговорить.
Кол и Клаус переглянулись. В их взгляде мелькнуло мгновенное, почти телепатическое понимание и забавляющая их обоих догадка.
— Ну, тогда ты опоздала, милая, — ухмыльнулся Кол, поднимая свой собственный стакан в тосте. — Пять минут назад он ушел с одной... очень яркой симпатичной брюнеткой. Довольно поспешно. Явно забыв о твоем существовании.
Клаус фыркнул, подзывая бармена жестом, чтобы тот налил ему ещё.
— Не принимай близко к сердцу. Для Зальцмана это в порядке вещей — увлекаться то одним, то другим. Особенно когда под рукой оказывается кто-то... покорнее.
Дженна нахмурилась, но в её глазах, помимо раздражения, мелькнуло и сомнение.
Клаус плавно пододвинул полный бокал в сторону Дженны, медленно окидывая её с головы до ног оценивающим, затягивающим взглядом.
— Может, всё-таки составишь нам компанию? — его губы растянулись в хищной улыбке. — Посидим, поболтаем... Поговорим о бывших.
Он сделал глоток из второго стакана, который бармен поставил перед ним следом.
Дженна собиралась что-то резко ответить, но её опередил Кол, беззаботно развалившийся на стуле.
— Или о том, как прятать трупы бывших, — вставил он, и его глаза весело блестели. — У Ника, знаешь ли, очень большой опыт в этом.
— Кол! — голос Клауса прозвучал резко, но в нём не было настоящего гнева, скорее — ритуальное предупреждение, как старший брат, делающий вид, что недоволен выходкой младшего.
Он перевёл взгляд на Дженну, которая застыла, наблюдая за ними со смесью отвращения и любопытства.
— Не обращай внимания на моего брата, — сказал Клаус, и его тон вновь стал опасно обволакивающим. — Он обладает ужасными манерами. Но он не врёт, — он сделал ещё один неторопливый глоток, не отрывая взгляда от Дженны. — Так что, как насчёт этого разговора? Уверен, нам есть что друг другу рассказать. Обо всех... неудобных людях, которые остались в прошлом.
Он произнёс это так, будто предлагал разделить бутылку вина, а не обсудить список убийств. И самое страшное было в том, что в его предложении сквозила неподдельная, почти интимная искренность. Для него это и впрямь было просто... беседой.
Дженна, неожиданно даже для самой себя, потянулась вперёд, приняла бокал и медленно повращала его в ладони. Лёд звенел, словно крошечный колокольчик, отмечая этот странный поворот событий.
— А почему бы и нет? — парировала она тем же игривым, вызывающим тоном, делая небольшой глоток бурбона. Её глаза сверкали азартом и вызовом. Хотя она и сама была удивлена собственной смелостью.
Клаус усмехнулся в ответ и тоже сделал глоток, не отрывая своего тяжёлого, изучающего взгляда от Дженны. Воздух между ними сгустился, наполнившись невысказанным обещанием.
Кол насмешливо фыркнул и с преувеличенным вздохом резко спрыгнул со стула.
— Ладно, я понял. Что я тут лишний, — проворчал он, сгребая с барной стойки свою куртку. — Пойду присмотрю себе кого-нибудь... симпатичного и не столь сложного. Удачи вам с... беседой.
Он бросил на брата многозначительный взгляд, полный немого веселья, и направился к выходу, растворяясь в толпе, оставив Клауса и Дженну наедине с их внезапно возникшим токсичным и манящим альянсом.
Клаус даже не повернул головы, провожая брата. Его всё внимание теперь было приковано к женщине напротив.
— Ну что ж, — тихо произнёс он, и его улыбка стала ещё шире и опаснее. — Теперь, когда мы остались одни... С чего бы ты хотела начать?
— Например, с Эстеллы, — спокойно ответила Дженна, оставляя стакан на стойке с лёгким стуком. Её взгляд стал цепким и изучающим.
— Стелла? — Клаус отставил свой бокал, и вся игривая легкость мгновенно испарилась из его позы. — А что с ней? Почему тебя интересует моя дочь?
Он спросил ровным тоном, но в его голосе промелькнула та самая опасная твёрдость, что всегда пробуждалась в нём, когда дело касалось её.
Дженна одобрительно хмыкнула, подтверждая свои догадки, а затем, оперевшись локтем о барную стойку, положила свой подбородок на ладонь, рассматривая Клауса с видом знатока, оценивающего редкий экспонат.
— Потому что Эстелла, как ни странно, самая привлекательная часть тебя, — заявила она с уверенной улыбкой.
Клаус замер на секунду, затем его губы медленно растянулись в широкой, беззубой улыбке. Он снова откинулся на спинку стула, принимая вызов.
— Самая привлекательная? — он притворно-оскорблённо приподнял бровь. — А как же мои глаза? Мой акцент? Я слышал, девушки сходят по нему с ума.
Дженна засмеялась, пытаясь спрятать лицо в ладони. Её смех был искренним, и на секунду она забыла, с кем разговаривает.
— О, не сомневайся, ты чертовски обаятелен, — выдохнула она, снова поднимая на него взгляд. — Но Эстелла... Она — твой самый блестящий проект. Твоё самое сложное и самое удачное творение. И тот факт, что ты, будучи тем, кто ты есть, смог вырастить не просто оружие, а личность... Это заставляет задуматься, не так ли? Что скрывается за всем этим хаосом и театральным злодейством?
Она говорила смело, почти нагло, подпитываясь живительным страхом и бурбоном. И Клаус слушал её, и в его взгляде, поверх насмешки и готовности в любой момент оборвать эту дерзость, читалось нечто новое — удивление. Удивление от того, что кто-то увидел в нём не только монстра, но и создателя. И это, против всех ожиданий, льстило ему куда больше, чем любая похвала его глазам.
— Ты очень наблюдательна, — наконец произнёс он, и в его голосе снова зазвучала лёгкая игривость, но теперь она была приправлена новым, острым уважением. — Но будь осторожна, копаясь в том, что я предпочитаю держать при себе. Некоторые тайны... кусаются.
— О, я обожаю опасность, — парировала Дженна, снова поднимая свой стакан в немом тосте. — Это делает жизнь гораздо веселее.
И в этот раз, когда их взгляды встретились, между ними пробежала уже не просто игра, а нечто более сложное — взаимное признание в том, что они оба видят друг друга насквозь. И обоих это заводило куда больше, чем простая барная интрижка.
В этот самый момент, когда между ними повисла странная, почти приятная тишина, Клаус на мгновение нахмурился, будто почувствовав что-то. Он резко вскинул голову, все его существо напряглось, прислушиваясь к чему-то за пределами шума бара.
— Кол! — он рванулся с места, чтобы броситься на звук, но Дженна мгновенно схватила его за руку, удерживая на месте.
— Что случилось? В чём дело? — испуганно выдохнула она, её глаза были полны искреннего, непонимающего ужаса.
Клаус было развернулся к ней, готовый изрыгнуть обвинения — ведь всё стало кристально ясно: это ловушка, подстроенная её приятелями, а Дженна появилась здесь слишком вовремя, чтобы отвлечь его. Но, встретив в её взгляде неподдельное, почти первобытное недоумение, он сдержался. Возможно, она и сама оказалась пешкой в этой игре.
Он мягко, но твёрдо отстранил её руку и без единого слова ринулся вперёд, к запасному выходу из бара.
Дженна, схватив свою сумочку со стула, бросилась за ним, не понимая, что происходит.
Когда Клаус выскочил в грязный, тускло освещённый переулок, он успел как раз в тот самый момент, когда Деймон и Стефан, изловчившись, пытались утащить бесчувственное тело Кола. Клаус со всей силы отшвырнул их от брата, выдергивая из его груди кинжал.
— Надо было прикончить тебя сразу, — прошипел Клаус с животной злобой, поворачиваясь к Деймону. Его глаза пылали жёлтым огнём.
— Что происходит? — вскрикнула Дженна, выбегая за ним и останавливаясь в ошеломлении, глядя на разворачивающуюся сцену насилия. Она знала, что у них не самые лучшие отношения, но чтобы вот так, на ровном месте, закалывать друг друга...
Аларик, прислонившийся к стене, бросил на Дженну виноватый взгляд.
— Прости, Дженна, я должен был...
— О чём ты? — растерянно, почти умоляюще, спросила Дженна, её брови сдвинулись от недоумения и нарастающей обиды.
— О чём? — Деймон фыркнул, переводя насмешливый взгляд на Клауса. — Ты была нашей приманкой, милая. Клаус, видишь ли, кажется, по-настоящему заинтересовался тобой. Честно, не думал, что у него такие... интересы.
Дженна бросила взгляд на Деймона, а затем на Аларика, и её лицо исказилось от гнева и горького разочарования. Не выдержав, она выступила вперёд и со всей силы врезала Зальцману по лицу, снова отбрасывая его к стене.
— Ты... Ты использовал меня? — её голос дрожал от ярости и боли. — Чтобы выманить его? Чтобы устроить эту... эту бойню?
Клаус, все еще стоявший над своим оглушенным братом, наблюдал за этой сценой с ледяным удовлетворением. Его взгляд встретился со взглядом Дженны, и в нем читалось нечто новое — не просто одобрение, а почти уважение.
— Кажется, — произнес Клаус, его голос вновь обрёл ту опасную, сладкую убедительность, — наши интересы внезапно совпали.
***
Когда мы приближались к бару, где должны были провести вечер Клаус и Кол, Элайджа внезапно замер на месте. Его дыхание прервалось резким, хриплым звуком, будто кто-то вырвал у него из груди сам воздух. Я обернулась, и у меня внутри всё похолодело.
Его кожа, всегда безупречно бледная, начала покрываться серыми мраморными прожилками. Прямо на моих глазах она теряла жизнь, серея, словно у тех, кого закалывали кинжалом.
— Элайджа? — мой голос прозвучал сдавленно, полный чистого, животного ужаса.
Я бросилась к нему, но его ноги уже подкашивались. Попытавшись удержать падающее тело, я не смогла выдержать его тяжесть и рухнула на землю вместе с ним. Его голова тяжело и безвольно упала мне на колени.
Сначала испуг сковал моё сердце стальными когтями.
Неужели это всё? Неужели мы опоздали? Эстер убила их?
Но, судорожно достав телефон, я вгляделась в экран. До ритуала оставалось ещё много времени. Значит, причина была в чём-то другом. Или же кто-то снова строил свои козни.
Я снова посмотрела на Элайджу, чья голова покоилась у меня на коленях. Прислушавшись к внутренней силе, я ощущала слабый, едва уловимый отзвук его магии и поняла — он жив, ещё не всё потеряно. Но это знание не принесло ожидаемого облегчения. Оно лишь заставляло острее чувствовать леденящий ужас от возможной потери.
И в этот самый момент, поддавшись панике и захлестнувшему меня ужасу, я внезапно вспомнила. Вспомнила его.
Вспомнила его уверенные слова и все наши разговоры. Вспомнила его твёрдую руку на моей спине во время бесчисленных тренировок. Вспомнила молчаливое понимание, повисшее между нами в машине.
И сознание, которое я так долго пыталась игнорировать и затолкать поглубже, наконец вырвалось на свободу. Он не был просто союзником, дядей, старшим родственником или братом Клауса. Он стал... чем-то гораздо более важным.
— Клаус... — невольно вырвалось у меня, и я потянулась к телефону, чтобы позвонить ему. Если связь между первородными привела к такому, значит, и с Клаусом могло произойти нечто ужасное, даже если разум твердил, что кинжал бессилен против его второй сущности.
Но мои пальцы ещё не успели найти номер, как я почувствовала лёгкое, едва заметное шевеление у себя на коленях. Элайджа приходил в себя.
И тогда, совершенно неожиданно для себя, я ощутила, как глаза наполняются влагой. Горячие, невыплаканные слёзы облегчения подступили к горлу и вырвались наружу тихим, сдавленным рыданием. Но я попыталась их сдержать. В этот момент, в грязном переулке, с его тяжёлой головой на коленях, мои слёзы не имели значения.
Его веки дрогнули, а затем медленно поднялись. В его глазах не было привычной ясности — лишь туманная растерянность и глубокая, немыслимая для такого существа боль. Он сфокусировал взгляд на моём лице, и его брови слегка сдвинулись, будто он пытался собрать воедино реальность.
— Ты в порядке? — резко, почти грубо выдохнула я, стараясь не дать предательским слезам скатиться по щекам. Я быстро провела тыльной стороной ладони по глазам, смахивая влагу. Сейчас было не время для слабости.
Элайджа не ответил сразу. Его взгляд скользнул по моему лицу, по влаги на глазах, по дрожащим губам. И в его глазах, сквозь боль и туман, проступило нечто настолько неожиданное, что у меня перехватило дыхание. Не раздражение, не смущение от своей слабости. А тихая, бездонная нежность.
Он медленно, словно преодолевая сопротивление воздуха, поднял руку. Его пальцы дрогнули, прежде чем коснуться моей щеки. Прикосновение было лёгким, как дуновение ветра, но от него по всему телу пробежали мурашки. Большим пальцем он стёр единственную слезу, скатившуюся по моей коже. Жест был таким нежным, таким несвойственным ему, что сердце ушло в пятки.
— Не плачь, — его голос прозвучал хрипло, но с такой неуловимой мягкостью, что сердце сжалось в комок. — Из-за меня не стоит.
Затем, словно щёлкнув выключателем, он резко встал на ноги. Движение было порывистым, почти механическим, полным той самой железной воли, что позволяла ему выживать тысячелетия. Следующим движением он уже протянул мне руку, чтобы помочь подняться.
Я судорожно вздохнула, хватая его за руку. Его пальцы крепко сомкнулись вокруг моих, и он легко поднял меня. Но едва я встала на ноги, как они вдруг подкосились — не от физической слабости, а от внезапного, оглушительного осознания.
Я могла потерять их всех.
Не только его. Клауса. Ребекку. Кола. Всю эту безумную, жестокую, но мою семью. В один миг. Навсегда.
Эта мысль ударила с такой силой, что у меня потемнело в глазах. Я схватилась за его руку, чтобы удержать равновесие, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу.
Элайджа не отпустил мою руку. Он стоял неподвижно, позволяя мне держаться, и его молчание было красноречивее любых слов. Он понимал. Он всегда понимал слишком много.
— Всё в порядке, — повторил он тихо, и на этот раз в его голосе не было мягкости. Была лишь стальная уверенность. — Мы ещё не проиграли.
Я кивнула и мягко высвободила ладонь из его руки. Казалось, он нехотя, но всё же отпустил меня. Затем, резко развернувшись, я направилась к бару.
— Надо найти Клауса, — бросила я через плечо, не оборачиваясь, но точно зная, что он последует за мной.
Когда мы приблизились к переулку, откуда доносились голоса, перерастающие в яростный спор, перед нами открылась любопытная картина. Дженна, Клаус и Кол стояли напротив Деймона, Стефана и Аларика. Кол сжимал в руке тот самый кинжал, которым, судя по всему, его и попытались нейтрализовать.
— Никлаус, — с ледяной вежливостью произнёс Элайджа, спускаясь вниз по ступенькам, словно сцены с моими слезами и его минутной слабостью и в помине не было.
— Элайджа, что, чёрт возьми, происходит? — недоуменно спросил Клаус, переводя взгляд с брата на меня. Его брови сдвинулись, он мгновенно заметил мельчайшие следы напряжения на моём лице и влажный блеск в глазах, который я не успела полностью скрыть.
Элайджа спокойно достал телефон, подходя к Деймону вплотную.
— Скажи мне, где ведьма, или Ребекка сейчас же убьёт Елену.
Деймон поднял взгляд на башню, где шли часы.
— Ты дал нам время до девяти, — произнёс он, снова смотря на Элайджу с вызовом.
— Уверен, Ребекка будет рада начать пораньше, — спокойно парировал Элайджа, сжимая телефон в руке так, что корпус затрещал.
Клаус снова перевёл взгляд на меня, как и Дженна, которая всё ещё не понимала, что происходит, но чутко улавливала нарастающее напряжение.
И тогда, в мгновение ока, он оказался рядом. Его движение смазалось вампирской скоростью. Он взял моё лицо в ладони, поворачивая к свету, словно изучая бесценный и внезапно повреждённый артефакт. Его большие, сильные руки были удивительно нежны, но в пристальном взгляде бушевала тревога, смешанная с яростью.
— Что случилось? — его голос прозвучал низко и резко, предназначенный только для моих ушей. Глаза, сузившиеся до щелочек, выискивали в моём взгляде правду, которую я, возможно, пыталась скрыть. — Ты плакала. Почему?
Он не спрашивал, в порядке ли я. Он видел, что нет. И его ярость, до этого направленная на Сальваторе, теперь сфокусировалась на чём-то гораздо более важном — на причине моих слёз.
Я покачала головой, пытаясь вырваться из его хватки, но он не отпускал.
— Нет, всё в порядке, Клаус. Просто... всё произошло так быстро.
— Не ври мне, — его взгляд впился в меня, словно он видел тот самый миг, когда я держала на коленях его брата, уверенная, что теряю его навсегда. — Ты вся дрожишь.
— Это адреналин, — попыталась я отшутиться, но голос предательски дрогнул.
Он замер, и его взгляд смягчился, сменившись тем странным, почти отцовским выражением, которое он редко позволял себе проявлять. Он провёл большим пальцем по моей щеке, смахивая несуществующую пыль или, может, след давно стёртых слёз.
— Никто не смеет причинять тебе боль, — прошептал он так тихо, что, возможно, это было предназначено только для меня. — Никто.
Затем он отпустил меня, развернулся к Деймону, и вся его мягкость испарилась, сменившись леденящей яростью.
— Кажется, у нас недопонимание, Сальваторе. Вы посягнули на мою семью. Дважды. И сейчас вы будете говорить, или я начну отрывать конечности, начиная с твоих друзей, пока ты не вспомнишь, где прячется наша дорогая матушка.
Воздух снова наэлектризовался, но на этот раз напряжение исходило не от Элайджи, а от Клауса. И было ясно — на этот раз он не шутит.
***
Дом ведьм, как ни странно, впустил меня внутрь, как и Деймона и Стефана, которые молча следовали за мной в поисках Бонни и её матери. Я пошла с ними, чтобы подстраховать их, или, точнее, проконтролировать, чтобы всё получилось так, как нужно нам. Конечно, Клаус сначала не хотел меня отпускать, но я напомнила ему, что его внушение защищать меня всё ещё действует на Стефана, в отличие от приказа постоянно следовать за мной в школе.
Он согласно кивнул, понимая, что не Стефан, так я смогу за себя постоять, а потом бросил на Деймона и Стефана такой красноречивый взгляд, что сразу стало понятно: с ними случится нечто невообразимое, если хоть один волос упадет с моей головы.
— Твой папочка очень заботливый, — проворчал Деймон, следуя рядом по мрачному коридору. Его голос был сладок, как яд. — Впрочем, как и дяди. Такая милая семейка. Прям не могу нарадоваться.
Он произнёс это с таким преувеличенным восторгом, что Стефан, шедший впереди, лишь сдержанно вздохнул. Я же позволила себе короткую усмешку.
— Ага, — парировала я, проводя пальцами по шершавой стене в поисках следов магии. — У нас в семье традиция: на Рождество дарим друг другу не носки, а головы врагов в изящных коробках. Создаёт такую... тёплую атмосферу.
Стефан тихо фыркнул, а Деймон оскалился в ухмылке.
— Ну, знаешь, когда ты так это описываешь, это даже звучит... мило. По-семейному.
— Заткнись, Деймон, — беззлобно бросил Стефан. — Мы здесь не для того, чтобы восхищаться их родительскими методами.
— О, а для чего же? — Деймон остановился перед очередной дверью. — Для того, чтобы уговорить двух упрямых ведьм добровольно выпить какую-то дрянь, которая, возможно, лишит их сил? Или, может, убьёт? — он повернулся ко мне, и в его глазах вспыхнул знакомый опасный блеск. — Ты уверена, что этот твой... коктейль... сработает?
Я встретила его взгляд без колебаний.
— Абсолютно. Он не лишит их сил полностью. Он... временно заблокирует их, создав необходимую нам иллюзию. Сделает так, что сила рода Беннетт перестанет течь к Эстер. Она останется с ними, но станет их — и только их. Это как... сменить замок на двери, чтобы незваная гостья больше не могла в неё войти.
— Звучит слишком гуманно для семьи Майклсонов, — заметил Стефан.
— Мы не монстры, Стефан, — я улыбнулась той самой улыбкой, которой научилась у Клауса — сладкой и ядовитой одновременно. — Мы... прагматики. Мёртвая ведьма бесполезна. А живая, но нейтрализованная... — я пожала плечами, — у живой всегда можно что-то попросить взамен в будущем.
Деймон рассмеялся.
— Боже, ты всё-таки его дочь, малышка Майклсон. Ладно, — он толкнул дверь. — Пора заканчивать этот семейный терапевтический сеанс. У нас ведь, если я не ошибаюсь, дедлайн.
В темном коридоре мелькнула темная макушка, и Деймон в мгновение ока оказался подле неё, быстро притягивая Эбби к себе.
— Лучше молчи, если не хочешь лишиться своей головки, — прошептал он ей прямо в ухо.
— Найди Бонни, — приказала я Стефану. Тот не моргнув глазом кивнул, исчезая в темноте с вампирской скоростью.
Я протянула руку, и Деймон молча передал мне тот самый флакончик, который я сама ранее ему вручила. Иногда он был достаточно сообразителен, чтобы понять, когда стоит сотрудничать.
— У тебя есть два варианта, — стальным, безжалостным тоном проговорила я, не оставляя Эбби даже секунды на возражения. Я резко сжала её руку, запуская щупальца своей силы внутрь, медленно вытягивая из неё магию. Она ахнула, почувствовав, как её внутренний огонь начинает угасать. — Либо ты и Бонни добровольно выпиваете это и лишаетесь своей магии на месяц, либо...
Я бросила взгляд в сторону Деймона. Тот, словно дождавшись сигнала, надкусил свою запястье и мгновенно приложил его к губам Эбби. Та забилась, пытаясь вырваться, но бороться против вампирской силы было бессмысленно.
— Либо я быстро сломаю тебе шею, и ты станешь одной из нас, — спокойно, почти лениво закончил за меня Деймон, его губы растянулись в жестокой ухмылке, когда он убрал запястье от её рта. — Выбор за тобой, милая. Но выбирай быстрее, у меня сегодня планы.
Мгновение — и рядом возник Стефан с Бонни в руках. Юная ведьма была бледна, её глаза метались между мной, её матерью и Деймоном, всё ещё державшим Эбби.
— Мама! — вырвалось у Бонни.
— Видишь? — я ослабила хватку, но не отпустила руку Эбби, демонстрируя Бонни её бессилие. — Время истекло. Ваша магия или её жизнь. Решайте.
Я протянула флакон Бонни. Дрожащей рукой она взяла его, её взгляд, полный немой ненависти и бездонного отчаяния, встретился с взглядом матери. Эбби, всё ещё чувствуя металлический привкус вампирской крови на губах и слабость от потери магии, медленно кивнула. Это был не выбор, а капитуляция.
Бонни взглянула на меня с ненавистью, способной прожечь гранит, затем перевела взгляд на Деймона и одним резким движением опрокинула половину флакона себе в горло. Она сглотнула с гримасой отвращения, прежде чем передать его матери. Эбби последовала её примеру с видом человека, залпом выпивающего яд.
Я сосредоточилась, ощущая тонкие нити магии, связывающие их род с древней силой. В тот момент, когда зелье коснулось их желудков, эти нити натянулись, дрогнули и... оборвались. Резко и окончательно, словно перегоревшая лампочка. Эстер лишилась своего источника силы.
— Прекрасно, — произнесла я, отпуская руку Эбби. Моё собственное дыхание стало чуть свободнее. — На месяц вы просто смертные. Не делайте ничего глупого.
Деймон с наслаждением усмехнулся, отворачиваясь.
— Ну что ж, — протянул он, снова обретая свою привычную небрежность. — Шоу окончено. Приятного отдыха от... ну, вы знаете, от всего сверхъестественного. Довольно скучно, должен вас предупредить.
Он развернулся и пошёл прочь по коридору, даже не оглянувшись. Стефан бросил последний, полный вины взгляд на Бонни, прежде чем последовать за братом.
Я осталась на секунду, глядя на двух ведьм, которые теперь были просто женщинами.
— Это была не личная месть, — тихо сказала я, и в моём голосе впервые прозвучала не сталь, а усталость. — Это была необходимость.
Затем я повернулась и ушла, оставив их в темноте коридора разбираться с последствиями их выбора.
***
Была уже глубокая ночь, когда всё семейство Майклсонов, помимо сбежавших Финна и Эстер, а также Эстеллы, которая, вернувшись домой, сразу отправилась в душ, а затем в спальню, собралось в гостиной, вновь заняв свои привычные места.
Элайджа всё ещё стоял у окна, мысленно перебирая обрывки сегодняшнего дня. Его разум вновь и вновь возвращался к одному: к теплу её ладони на своей руке, к её слезам, блестевшим в тусклом свете фонарей, к той абсолютной, животной слабости, что он позволил себе испытать, и к бездонной нежности, которую она в нём пробудила.
Он сжал стакан сильнее, чем следовало. Хрусталь с тихим хрустом рассыпался в его руке, осколки впились в ладонь, но раны мгновенно затянулись. Однако происшествие не ускользнуло от внимания семьи, которая тут же перевела на него любопытные, насторожённые взгляды.
В наступившей тишине его голос прозвучал оглушительно громко.
— Я уезжаю, — произнёс Элайджа спокойно, но слишком ровным, безжизненным тоном, поворачиваясь к Колу, Ребекке и Клаусу.
Три пары глаз уставились на него с разной степенью изумления.
Ребекка, развалившаяся на диване, резко выпрямилась.
— Ты... что? — её голос прозвучал сдавленно, полный неверия.
Кол, лениво попивавший вино, медленно опустил бокал, его насмешливый взгляд сменился настороженным изучением.
Но самой красноречивой оказалась реакция Клауса. Он не двинулся с места, оставаясь в кресле. Но его пальцы, сжимавшие бокал, побелели. Взгляд, всегда столь выразительный, стал абсолютно непроницаемым и пустым. Он смотрел на брата, и в этой тишине бушевала целая буря.
— Разве не ты твердил, что твоя «слабость» не станет тебе помехой? А, Элайджа? — наконец произнёс Клаус. Его голос был ровным, но в нём вибрировала сталь, готовая в любой миг расколоться и обнажить бушующую внутри ярость.
Элайджа ничего не ответил. Он лишь стоял, неподвижный, как изваяние, и его молчание звучало громче любых оправданий. И тогда Клаус не выдержал. Он резко поднялся, швырнув свой бокал с алкоголем в стену. Хрусталь разбился с оглушительным треском, обдав пол и мебель янтарными брызгами. Мгновение — и он уже был перед братом, вонзая пальцы в его плечо с такой силой, что кость хрустнула.
— Думаешь, я не вижу? Думаешь, никто не видит этого? — зло прошипел Клаус, и в его голосе было столько ярости, столько горького предательства, что Кол и Ребекка осторожно встали, готовые в любой момент броситься и разнять их. — Я надеялся, что твой интерес к моей дочери не перерастет в нечто большее. Ты же сам сказал, что контролируешь всё!
Элайджа не отстранился. Он принял эту боль. Его взгляд, наконец, встретился с взглядом брата, и в нём не было ни отрицания, ни страха. Лишь та же самая, неизбывная тяжесть.
— Я и контролировал, — сквозь зубы произнёс Элайджа, его голос был низким и напряжённым. — До тех пор, пока это было возможно. Но некоторые вещи, Никлаус, не поддаются контролю. Как бы мы ни старались.
— ОНА — МОЯ ДОЧЬ! — рявкнул Клаус, тряся его. Его глаза пылали первобытной яростью, смешанной с чем-то, что было подозрительно похоже на панический страх. — МОЯ! Ты... ты мой брат! Ты не имеешь права даже смотреть на неё с такими мыслями!
— А какие у меня мысли, брат? — внезапно тихо спросил Элайджа. Его спокойствие в самый разгар бури было оглушительным. — Скажи мне. Потому что я и сам до конца не могу их определить. Но я знаю одно: оставаться здесь, видеть её каждый день, зная, что каждый мой взгляд, каждое прикосновение — это предательство по отношению к тебе... Это становится пыткой. Для нас всех.
— Ты влюблён в неё, — прошептал Клаус, и это уже не было обвинением. Это была констатация ужасающего, неизбежного факта.
Элайджа снова промолчал. И его молчание было оглушительным. Оно висело в воздухе густым, удушающим облаком, подтверждая то, о чём все догадывались, но не решались произнести вслух. Элайджа любил её. Любил ту, кого, по собственному же убеждению, любить не должен был.
Кол застыл, и его обычно насмешливое лицо стало серьёзным. Ребекка прикрыла рот ладонью, её глаза были полны шока и... странного понимания, что она где-то ошиблась, что-то не рассчитала.
Клаус отступил на шаг, его пальцы разжались, отпуская плечо брата. Ярость в его глазах не угасла, но её сменило глубокое, ранящее разочарование.
— Ты... — голос Клауса сорвался, он с трудом подбирал слова. — Ты, единственный, кого я считал... выше этого. Выше этой слабости. Выше этих... животных инстинктов.
— Это не животный инстинкт, Никлаус, — тихо, но чётко произнёс Элайджа. В его глазах не было оправдания, лишь усталое принятие. — Это... тише. Глубже. И оттого — опаснее. Я боролся с этим. День за днём. Но сегодня... когда я увидел её слёзы, когда представил, что могу увидеть их вновь... — он замолчал, сжав кулаки. — Контроль исчез. Осталось лишь осознание того, что я готов сжечь весь мир, чтобы этого не случилось. И я понял, что не могу больше здесь оставаться. Потому что в следующий раз... я могу не сдержаться.
Клаус бросил взгляд наверх, в сторону комнаты, где спала его дочь. Его Стелла. Его Эстелла. Та, ради кого он был готов разорвать в клочья небо и землю, сжечь дотла целые города и погрузить мир в хаос. Та, кого он берег пуще собственной, уже несуществующей, души.
— Почему? — тихо, почти беззвучно произнёс Клаус, снова обращаясь к Элайдже. В его голосе не осталось ярости — лишь измождённая, всепоглощающая боль. — Почему именно она? Ты мог выбрать любую женщину. Любую. Тысячи их были у твоих ног за эти века. Но... ты стал смотреть на мою дочь как на женщину. Почему из всех... именно она?
Этот вопрос повис в воздухе, полный отчаянного, недоуменного страдания. Это был не просто вопрос ревности. Это был крик души, не способной смириться, что её святыня осквернена самым близким человеком.
Элайджа медленно поднял на него взгляд. Его собственное лицо было маской, но в глазах бушевала буря из вины, боли и того самого, проклятого чувства, которое он не в силах был изгнать.
— Потому что она не «любая», Никлаус, — его голос был низким, надтреснутым, будто слова давались ему тяжело. — Потому что за все эти тысячелетия я не встречал никого, кто бы смотрел на меня не с благоговением или страхом, а с вызовом. Кто бы видел не «благородного Элайджу», а человека, способного на ошибку, на слабость. Кто бы... — он замолчал, подбирая слова, которые были опаснее любого признания, — кто бы своим упрямством, своим умом и своей чёртовой силой заставлял меня чувствовать себя... живым. Не древним реликтом, не стражем семьи, а просто... живым.
Он сделал шаг вперёд, его собственное отчаяние теперь било в унисон с отчаянием брата.
— Ты воспитал её по своему образу и подобию, Никлаус. Ты вложил в неё всё самое лучшее и самое худшее, что есть в тебе. Её дерзость — это твоя дерзость. Её ярость — это твоя ярость. Её преданность — это твоя преданность. Как, скажи мне, как я мог устоять? Как я мог не увидеть в ней того самого огня, что я всегда... — он снова запнулся, не в силах договорить, но смысл был ясен, — что я всегда ценил в тебе?
Клаус застыл, поражённый не столько признанием, сколько его безжалостной, неоспоримой правдой. Он создал её. Он выковал её дух. И теперь этот дух, это его же отражение, стало самым страшным искушением для его собственного брата.
Это была не просто измена. Это была самая изощрённая и жестокая ирония судьбы, какую только можно было себе представить.
— Ты прав, тебе лучше уехать, — резко бросил Клаус, поворачиваясь к камину. Его плечи были напряжены до предела, а кулаки сжаты. Он больше не мог смотреть на брата.
— Ник! — попыталась возразить Ребекка, её голос дрожал от тревоги за хрупкое перемирие, готовое рассыпаться в любой момент.
— Ребекка... молчи... — тихо, почти беззвучно произнёс Клаус, но от этой угрозы по коже побежали мурашки. — Он должен уехать. Сейчас. Пока я ещё держу себя в руках. Пока я не думаю о том, что он...
Он не договорил. Слова застряли у него в горле, слишком ужасные, чтобы быть высказанными вслух.
Пока я не задумаюсь о том, что он посмел возжелать моё дитя. Пока не вспомню каждое его слово, каждый взгляд, брошенный на неё, и не пойму, что это была не забота, а похоть. Пока не решу, что единственный способ защитить то, что принадлежит мне — это вырвать ему сердце.
Эта недосказанность повисла в воздухе, оказавшись страшнее любой прямой угрозы. Все в комнате, включая самого Элайджу, осознали её скрытый смысл.
Элайджа медленно кивнул. В его глазах не было протеста. Лишь та же горечь и понимание неизбежного. Он бросил последний, быстрый взгляд на лестницу, ведущую наверх, туда, где спала причина всего этого хаоса. В его глазах мелькнула вспышка чего-то безмерно нежного и бесконечно горького. Затем он развернулся и направился к выходу. Его шаги были бесшумными, но каждый из них отдавался в гробовой тишине гостиной гулким эхом прощания.
Клаус так и не обернулся. Он стоял, уставившись в огонь, его спина была прямой, но в ней читалась тяжесть невыносимой потери. Он только что изгнал своего брата. Не врага, не соперника — брата. И причина этого изгнания была одновременно и самой веской, и самой мучительной из всех возможных.
— Ник, ты идиот! — не выдержала Ребекка, резко хватая Клауса за плечо и заставляя его развернуться. Его взгляд, полный ярости, столкнулся с её глазами. Но Ребекка не отступила. — А о Стелле ты подумал? О ее чувствах?
— О ее чувствах? — Клаус фыркнул, и это звучало как рык раненого зверя. — О ее чувствах я думаю в первую очередь, Ребекка! Ей семнадцать! По сравнению с нами она — дитя, едва начавшее жить. А наш брат, мой брат... — его голос сорвался, в нем зазвучала та самая, древняя горечь. — Ты действительно думаешь, что я могу позволить, чтобы он смотрел на нее такими глазами? Чтобы он... испортил ее? Использовал ее неопытность? Я не позволю ему превратить ее в очередную главу в своей вечной, тоскливой саге о поиске утешения!
— А если его чувства взаимны, ты об этом не подумал? — отрезала Ребекка, не отводя взгляда. Ее пальцы впились в его плечо. — Если, изгоняя Элайджу, ты причиняешь боль не только ему, но и ей? Ты видел, как она на него смотрит? Это не взгляд испуганного ребенка, Ник! Это взгляд женщины, которая...
— ЗАТКНИСЬ! — рявкнул Клаус, с силой высвобождаясь из ее хватки. Его лицо исказила гримаса чистейшей, животной паники. Он отступил на шаг, его грудь тяжело вздымалась. Эта мысль, мысль о взаимности, была для него страшнее любого открытого противостояния. Она разрушала самый фундамент его оправданий.
Но Ребекка не стала молчать. Её собственный горький опыт, её вечные поиски любви и разочарования заставляли её говорить.
— Ник, она девушка, — её голос прозвучал твёрже, без прежней робости. — Красивая, юная девушка, которая рано или поздно полюбит кого-то так сильно, что не будет слушать ничьи доводы разума.
Клаус язвительно фыркнул, снова отворачиваясь к камину, будто пытаясь спрятаться от её слов.
— Она не ты, Ребекка. Она не побежит за каждым, кто скажет ей пару лестных слов, — это был удар ниже пояса, нанесённый с безжалостной точностью: прямо в её боль, в её вековые ошибки в любви.
Ребекка на мгновение замолчала, уязвлённая этими жестокими словами, но, сделав глубокий вдох, продолжила. Она должна была донести это до него.
— Вот именно, Ник. Вот именно. Когда Эстелла полюбит, то её чувства будут настоящими и всепоглощающими. Не мимолётным увлечением, не попыткой заполнить пустоту. И тебе рано или поздно придётся её отпустить. Если не в руки Элайджи, то в руки кого-то другого, — она сделала паузу, позволяя этим словам проникнуть в его сознание. — Возможно, даже смертного, с которым она проведёт свою короткую смертную жизнь. Или... Стефана Сальваторе. Ты не думал об этом?
Последнее имя она произнесла нарочито медленно, зная, что для Клауса Стефан — символ всего слабого, терзающегося и недостойного.
Клаус резко обернулся. Его лицо исказила гримаса чистого, безмолвного ужаса. Он не думал об этом. Вернее, он отгонял эти мысли, словно кошмар, слишком страшный для реальности. Мысли о том, что его дочь, его бесценное сокровище, может отдать своё сердце кому-то хрупкому, смертному или несовершенному... Или, что было в тысячу раз хуже — тому, кто не сможет защитить её так, как защитил бы он. Кто никогда не оценит её по достоинству.
— Она не... — начал он, но голос предательски дрогнул.
— Она не сделает этого? — Ребекка закончила за него, и в её глазах читалась не злорадство, а странная, сестринская жалость. — Ты не можешь контролировать её сердце, Ник. Так же, как не смог контролировать своё... или моё. Единственный выбор, который у тебя есть... — она подошла к нему ближе, — это решить, кто из всех зол для тебя меньшее. Древний, могущественный брат, который любит её так же безрассудно, как и ты, и готов умереть за неё... или кто-то другой. Кто-то, кого ты, возможно, не сможешь даже терпеть в одном с ней помещении.
Клаус застыл, поражённый жестокой логикой её слов. Она предлагала ему не выбор, а бездну. И он стоял на её краю, понимая, что любое решение будет подобно ампутации части его собственной души.
— Она моя, — прохрипел он, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Теперь это звучало как отчаянное, почти детское заклинание против неизбежного.
— Она твоя дочь, Ник, — мягко, но непреклонно поправила его Ребекка. — А не твоя собственность. И если ты сейчас не сможешь отпустить её хотя бы на шаг, то однажды ты потеряешь её навсегда. Она сама сбежит от твоей удушающей опеки. И тогда ты будешь жалеть, что когда-то не выбрал для неё меньшего из зол.
Она сделала шаг вперёд, её взгляд стал твёрдым и безжалостным.
— Ты не можешь заколоть её, чтобы остановить её побег. Единственное, что ты сможешь сделать, чтобы она физически всегда была с тобой... это убить её, Ник.
Она позволила этим чудовищным словам повиснуть в гробовой тишине, наблюдая, как они впиваются в него, словно лезвия.
— Неужели ты убьёшь её? — её шёпот прозвучал оглушительно громко. — Превратишь в бездушную куклу в одной из своих стеклянных витрин? Потому что живая, дышащая, любящая Эстелла никогда не примет вечных цепей. Ни от кого. И уж тем более — от тебя.
Клаус отшатнулся, будто получив физический удар. Его лицо побелело. Его взгляд устремился в пустоту, словно он видел тот самый кошмар, что она нарисовала: его дочь — холодную и бездыханную, вечно прекрасную и навеки утраченную для него, потому что он не сумел отпустить её живую.
Это был самый страшный ультиматум из всех возможных. Не выбор между братом и кем-то другим. А выбор между жизнью и смертью. Между любовью, которая требует свободы, и одержимостью, которая несёт лишь вечный холод.
Он медленно опустился в кресло, его тело вдруг сникло, сломленное не силой, а правдой. Он сжал голову руками, и из его груди вырвался тихий, надломленный звук — не рык яростного зверя, а стон раненого отца, осознавшего, что его любовь может стать ядом.
Ребекка молча наблюдала, понимая, что сказала всё возможное. Теперь выбор оставался за ним. И от этого выбора зависела судьба всей их семьи. И, возможно, это был последний шанс на счастье для той, о ком все они, по-своему, заботились.