Цена молчания
Мой Телеграмм канал со спойлерами и роликами - https://t.me/mulifan801
@mulifan801 - ник
Мой ТТ с роликами - https://www.tiktok.com/@skymoonblood2?is_from_webapp=1&sender_device=pc
Ролик - https://www.tiktok.com/@skymoonblood2/video/7576628422810553611?is_from_webapp=1&sender_device=pc
darkblood801 - ник
Если найдете ошибки — пишите в комментариях.
Глава 17
С момента отъезда Элайджи прошло три дня. Клаус сухо обронил, что его дела, возможно, затянутся, а то и вовсе не позволят вернуться. С тех пор он почти не упоминал брата, словно вычеркнул саму тему из разговоров. Ребекка тоже молчала. На любой мой вопрос она отвечала одно и то же, с натянутой, безжизненной улыбкой: «Надеюсь, Элайджа скоро вернётся».
А вот Кол, кажется, получал от всей этой ситуации странное удовольствие. Он заявил, что пока Элайджи нет, он непременно станет моим самым любимым дядей. Смешно. Я ведь Элайджу никогда и не воспринимала как «дядю». Но им не обязательно знать об этом.
Клаус, тем временем, вознамерился перевезти все книги из наших зарубежных резиденций сюда, в Мистик Фоллс. Конечно, можно было бы просто купить новые, но некоторые фолианты существовали в единственном экземпляре, и мысль о том, что они могут пылиться на складах, приводила его в ярость.
Что я чувствовала по поводу отъезда Элайджи? Не знаю. Или не хочу знать. Если он уехал так стремительно, что даже не попрощался, то мои чувства в этой ситуации и правда не имеют никакого значения, верно? Так что я просто веду себя как обычно. По крайней мере, очень стараюсь.
— Бросок! — крикнул Кол, и бейсбольный мяч снова полетел мне в голову. Я, конечно же, среагировала вовремя и резко отбила его, вернув подачу.
Илия громко тявкнул и помчался обратно за мячом, который Кол с невероятной лёгкостью поймал одной рукой.
— Неплохо, — он ухмыльнулся, играючи подбрасывая мяч. — Но это была всего лишь разминка. Следующий полетит куда быстрее.
Я перехватила биту поудобнее, готовясь отбить следующий снаряд.
Не знаю, что на него нашло, но вместо привычных упражнений Кол вдруг решил научить меня отбивать мяч. Свою идею он объяснил просто: «Чтобы ускорить твою реакцию». Мол, если сможешь отбить снаряд, летящий в голову, станешь проворнее. Не то чтобы в его словах не было логики. С начала этой странной тренировки прошло полчаса, и первые десять минут я лишь беспомощно моргала, провожая взглядом мячи, один за другим улетавшие в кусты. Бедному Илие оставалось только грустно скулить, провожая их взглядом.
Но сейчас я уже ловила ритм. В этом простом, почти примитивном действии, замах, удар, глухой стук кожи о дерево, было что-то успокаивающее. Не нужно было думать о тысячелетних распрях, о сбежавшей матери-ведьме или о том, почему в доме стало так пусто без одного конкретного, молчаливого присутствия.
— Концентрация, Звёздочка! — прокричал Кол, и следующий мяч рванулся ко мне с такой силой, что воздух свистнул.
Я отбила его, послав в дальний угол сада, и на мгновение представила, что это не мяч, а все накопившиеся вопросы и сомнения. Приятно было чувствовать, как они отлетают прочь, даже если ненадолго.
— Лучше? — крикнула я ему, и в моём голосе прозвучала та самая дерзость, которую во мне так ценили.
Кол рассмеялся, и в его смехе было искреннее веселье.
— Лучше! Гораздо лучше! Гляди, ещё пару недель — и ты будешь готова к Мировой серии!
Я ухмыльнулась, чувствуя, как на мгновение тяжёлые мысли отступают. Возможно, Кол был прав. Возможно, лучший способ пережить чьё-то отсутствие — это найти новый ритм. Даже если этот ритм задаётся ударами биты по летящему мячу.
— Давай ещё раз! — скомандовал Кол, запуская мне очередной мяч. Илия, тявкнув от восторга, рванул за ним в погоню. А я вдруг представила, что это не мяч, а один первородный вампир, который взял и испарился, не сказав мне ни слова!
Удар получился сильнее, чем я рассчитывала. Мяч с оглушительным свистом улетел так далеко, за пределы участка, что даже Кол восхищённо присвистнул. А Илия лишь жалобно заскулил, провожая взглядом свою безнадёжно утраченную игрушку.
— Знаешь, — с ухмылкой протянул Кол, поднимая из корзины очередной мяч, — бедный мячик тут ни при чём. Это не он решил сбежать без объяснений.
Я закатила глаза, сжав биту так, что дерево затрещало, но промолчала. Он видел всё, как на ладони, и получал извращённое удовольствие, поддразнивая меня.
Кол же, вместо того чтобы кинуть мяч мне, мягко, почти нежно подбросил его в сторону Илии.
— Аппорт! — сказал он.
Илия, счастливо виляя хвостом, побежал за мячом, но недоумённо остановился, не понимая, что с ним сделать. Взять в зубы не получалось — мяч был для него слишком велик. Тогда Илия раздражённо тявкнул и принялся толкать его носом обратно.
Кол подошёл ко мне ближе, его глаза блестели от весёлого любопытства.
— Ну что, признайся. Тебя ведь бесит, да? Не сам отъезд, а то, как всё было сделано. Без единого слова. Словно ты... не имеешь значения.
Я резко воткнула биту в землю.
— Он мне не обязан объяснениями, — отрезала я, глядя в сторону забора, за которым исчез тот самый мяч. — Он взрослый, древний вампир. У него свои дела.
— О, конечно, — Кол сладко улыбнулся, наслаждаясь моментом. — Дела. Крайне важные и неотложные, не оставившие ни мгновения на прощание с племянницей, которая... как бы помягче выразиться... определённо к нему привязалась, — он наклонился ко мне, его голос стал тише, но оттого лишь язвительнее. — Это ведь не об обязанностях, звёздочка. Это об уважении. Или его отсутствии. И это... — он сделал театральную паузу, — действительно должно бесить.
Я сжала губы, чувствуя, как его слова попадают точно в цель. Он был прав, чёрт возьми. И самое противное было в том, что он это прекрасно знал.
— Может, хватит играть в психолога? — фыркнула я, выдёргивая биту из земли. — Или ты хочешь, чтобы я и тебя так же отправила в полёт, как тот мяч?
Кол рассмеялся, отступая на безопасное расстояние с поднятыми руками.
— Легко, тигрица, легко! Я на твоей стороне. Просто констатирую факт, — он подхватил мяч, принесённый Илией, и вновь подбросил его в воздух. Пёс рванул следом. — Но если захочешь выговориться... твой любимый дядя Кол всегда к твоим услугам. За скромную плату в виде твоего признания, что я — самый лучший Майклсон.
— В твоих мечтах, — парировала я, но уголки моего рта дрогнули.
Возможно, он и был навязчивым, язвительным и безумным. Но в его безумии была своя странная честность. И в данный момент, когда в доме царило тягостное молчание, даже его подначивания были предпочтительнее.
***
День в школе явно не задался. Сначала на меня бросали странные взгляды Елена и её свита из двух подружек, будто я была экспонатом в музее курьёзов. Потом у меня закончилась ручка. Вот просто взяла и закончилась, и всё тут. Пришлось писать карандашом, отлично зная, что мне это всё потом переписывать. А затем... Затем я настойчиво гипнотизировала контакт Элайджи в телефоне, в бессмысленной надежде, что либо он мне позвонит, либо я наконец решусь ему позвонить. Не знаю. В общем, с раздражением засунув телефон в карман, я стала рисовать на полях тетради. И угадайте, чей профиль вывела моя рука? Правильно, Элайджи. Конечно, я сразу заметила, что рисую: его пронзительный взгляд, его брови... и тут же, с приступом досады, вырвала листок, скомкала и швырнула в ближайшую мусорку.
Я не хотела о нём думать. Не только из-за его внезапного отъезда и той иррациональной обиды, что разгоралась внутри. А потому, что сами эти мысли казались мне... неправильными. Я не боялась своих чувств, как какая-то запуганная овечка. Люди постоянно влюбляются безответно — не делать же из этого трагедию. Я не собиралась бросаться ему в ноги с признаниями. Я просто собиралась справиться с этим. В одиночку.
Потому что если Клаус узнает... если он узнает, что я испытываю что-то к его брату... Это был наихудший сценарий. Мысль о том, что я могу стать причиной окончательного разлада между ними, была для меня страшнее всего.
«Он не должен узнать о них. Не должен».
Первое время я анализировала, размышляла, откуда взялись эти чувства, как долго они тлели во мне незамеченными. Я понимала, что это бесконтрольно и, возможно, со временем они исчезнут, как страшный сон. Но всё же не могла не задаваться вопросом. Почему? Почему именно он?
Если вы думаете, что мне недоставало общения с представителями мужского пола, то вы глубоко ошибаетесь. Я знала и своих биологических ровесников. Я знала и кого постарше. Но это не значит, что я каждый раз скучала по ним, когда они уезжали, и залипала в экран телефона в надежде, что он зазвонит. Нет. С ними всё было просто. Предсказуемо. А с ним... С ним все было по-другому.
«Так, Стелла, соберись!» — я резко встряхнула головой, словно сбрасывая навязчивые мысли вместе с медными прядями, и снова погрузилась в учебник. Внезапно на страницу легла тень. К моему столу приблизился Деймон Сальваторе.
— Ты ошибся столом, Сальваторе, — спокойно произнесла я, не отрывая взгляда от книги. — Твоя подружка за столиком дальше. Пока.
Я выразительно перевернула страницу в тщетной надежде, что он исчезнет, но Деймон и не думал уходить. Напротив, он устроился на краю моего стола, привлекая к нашему "обществу" всё больше любопытных и осуждающих взглядов.
— О, не волнуйся, я не ошибся, — его улыбка была сладкой, как испорченный мёд. — Просто подумал, что стоит проверить, как поживает наша местная знаменитость. Ты ведь теперь звезда, малышка Майклсон. После того забавного инцидента с Беннетт.
Я снова красноречиво перелистнула страницу.
— Если ты о том, как я спасла твою драгоценную шкуру и шкуру твоей подружки, то да, пожалуйста, не благодари. Моё альтруистическое сердце довольно и без этого.
Он фыркнул.
— Альтруистическое? Милая, в твоей семье этого слова даже в словаре нет. У вас его заменяет «расчётливый», — он наклонился чуть ближе, понизив голос. — Кстати, а где твоя тень? Тот Майклсон, что обычно стоит за спиной с таким видом, будто вот-вот кого-нибудь прикончит. Я давно его не видел.
Мои пальцы непроизвольно сжали страницу. Вот оно. Истинная причина его визита. Он хочет разведать обстановку и выбрал для проверки самую уязвимую цель. Идиот.
— У Элайджи есть имя. И собственные дела. Не то чтобы это тебя хоть сколько-нибудь касалось.
— О, касается, ещё как касается, — парировал Деймон, с наслаждением растягивая слова. — Без его вечного осуждающего взгляда даже жить спокойнее. А ещё любопытно... не связан ли его внезапный отъезд с тем, что кто-то из Майклсонов наконец осознал: играть с нами — занятие грязное и чреватое последствиями?
Я медленно подняла на него взгляд, позволив губам растянуться в холодной, безрадостной улыбке.
— Если бы ты хоть на секунду перестал строить догадки и включил мозг, то понял бы, Сальваторе, что если бы мы действительно хотели «играть» с вами, то ты бы уже не сидел здесь, а удобрял розы в нашей недавно построенной оранжерее. Считай своё присутствие здесь знаком нашего невероятного, прямо-таки болезненного милосердия.
Деймон развалился на скамейке рядом, демонстративно повернувшись спиной к Елене и её свите. Кэролайн явно подслушивала наш разговор, даже не пытаясь скрыть свой интерес. А Деймон, кажется, и не собирался уходить.
Я бросила взгляд на Сальваторе, который ответил широкой ухмылкой, затем перевела взгляд на Елену. Та смотрела на нас с таким видом, будто я не только прикарманила её последнюю конфету, но и умышленно растоптала ее пряничный домик.
Закрыв книгу, я прислонилась локтем к столу, подперев ладонью щёку. Идея, внезапно вспыхнувшая в сознании, была отчаянной, безрассудной и чертовски заманчивой. Мне нужно было отвлечься. От мыслей об Элайдже. От этой гнетущей пустоты. И что могло быть лучше, чем небольшая порция хаоса, организованная при содействии главного специалиста по хаосу в Мистик Фоллс? Как говорится, клин клином вышибают, верно?
Я осмотрела Деймона с головы до ног, словно оценивая товар. Да, он определённо был не самым плохим вариантом для моих целей. Красивый, опасный, с дурной репутацией — идеальный инструмент, чтобы убедить саму себя... что я ещё не совсем утонула в собственных чувствах. Потому что если я могу флиртовать с Деймоном Сальваторе, значит, мои мысли не полностью поглощены тем, кого сейчас нет рядом. Верно?
«Стелла! — мысленно отчитала я сама себя. — Ты уже совсем?»
Я вглядывалась в его идеальные, насмешливые черты, пытаясь найти в них что-то, что могло бы затмить образ другого — сдержанного, с глазами, хранящими мудрость тысячелетий, и той самой редкой, непроизвольной нежностью, что обжигала сильнее любого умышленного флирта.
И поняла, что не могу.
С отвращением выдохнув, я попыталась скрыть разочарование. Прежде всего в самой себе.
О чём я вообще думаю?
Это не только неправильно, но и абсолютно бессмысленно. Пытаться сбежать от собственных чувств — худший из возможных планов.
Погружённая в свои мысли, я даже не заметила, как Деймон игриво протянул руку к моему лицу, чтобы убрать прядь волос за ухо. Я должна была отшатнуться. Почувствовать омерзение, мурашки по коже, что угодно. Но не почувствовала ничего. Только абсолютную пустоту. Его прикосновение было таким же нежным, как и прикосновение Элайджи. Но... это были не его руки.
Я молча поднялась, сгребла книги с тетрадями со стола и, демонстративно игнорируя его неумелый флирт, развернулась и направилась к школе. Оставив его сидеть с глупой ухмылкой, медленно сползавшей с его лица.
Я не могу сбежать от этих чувств. И теперь мне предстояло жить с этим знанием. Одной.
***
Прошло полторы недели с тех пор, как Элайджа покинул город. Эстелле удалось разорвать связь между Майклсонами, даровав им наконец подлинную свободу. Ценой этому стала кровь всех первородных. Для этого Ребекке и Клаусу пришлось разыскать Финна — не только чтобы получить его кровь, но и выведать планы их дорогой матушки. О замыслах Эстер он ничего не знал, поэтому Финна доставили обратно в город, где, к всеобщему изумлению, появилась Сейдж, его давняя возлюбленная. Кол же, по просьбе Клауса, отправился к Элайдже — забрать его долю крови. Все понимали: Клаус пока не в состоянии видеться с братом, особенно когда Эстелла в последнее время стала вести себя тише воды, ниже травы.
Казалось, Стелла вела себя как всегда: гуляла с Илией, посещала школу, рисовала, тренировалась с Колом и начала высаживать розы в недавно возведённой оранжерее.
Розы (Синие розы символизируют недостижимое, невозможное и таинственное. Именно так Эстелла воспринимает свои чувства к Элайдже). И не просто алые, а синие — редкий сорт, выведенный в Японии. Почему-то она настояла именно на них.
Но, несмотря на это показное безразличие к отъезду Элайджи, Клаус сразу уловил, что с ней творится что-то неладное. Она всё чаще уходила в себя, хмурилась, а потом резко отмахивалась от навязчивых мыслей. И ещё он сразу заметил, что она стала меньше есть.
И тогда подозрения принялись грызть его с новой силой. А что, если Ребекка была права? Что, если Эстелла и впрямь испытывала чувства к Элайдже? Даже мысли о Белом дубе, который Ребекка пыталась отыскать, отошли на второй план, вытесненные этой одной навязчивой идеей.
Но Клаус не был из тех, кто способен подолгу копаться в сомнениях. Он был из тех, кто предпочитает действовать. И сейчас он жаждал лишь одного: поговорить с Эстеллой с глазу на глаз и докопаться до сути её чувств.
Клаус вошёл в комнату Эстеллы как раз в тот момент, когда она снова погрузилась в рисование. В последнее время она отдавалась этому занятию всё чаще, словно прячась за мазками краски на холсте. Она просто уходила в создаваемый ею мир, чтобы не видеть трещин в собственном.
Он остановился на пороге, наблюдая за ней. Она сидела на полу, окружённая тюбиками и кистями, её пальцы были испачканы синей и фиолетовой краской. На холсте проступали очертания ночного сада, но в нём не было ни звёзд, ни луны, а лишь густая, почти удушающая темнота и призрачные силуэты синих роз.
— Ты стала есть меньше, — произнёс он, не делая попытки смягчить удар. Его голос прозвучал в тишине комнаты слишком громко, как выстрел.
Эстелла вздрогнула, но не обернулась. Кисть замерла на полпути к палитре.
— Не было аппетита, — коротко бросила она. Голос звучал приглушённо и отчуждённо, словно она была не здесь, а где-то далеко.
— Ложь, — парировал Клаус, делая шаг вперёд. — У тебя всегда был волчий аппетит, даже в пять лет ты могла съесть порцию, которая бы свалила с ног взрослого мужчину, — он подошёл ближе, его тень упала на холст. — Что происходит, Стелла?
— Ничего, — она снова попыталась уйти в рисование, но её рука дрогнула, оставив на картине кривую, нервную линию.
— Не «ничего»! — его терпение лопнуло. Он мягко, но твёрдо взял её за подбородок и заставил поднять на себя глаза. — Ты не ешь. Ты не спишь, я слышу, как ты ворочаешься ночью. Ты рисуешь эти... эти унылые картины. И ты стала избегать любого упоминания об Элайдже.
В её обычно спокойных глазах мелькнуло что-то острое. Сначала боль и растерянность, а затем знакомый огонёк сопротивления.
— А что я должна делать? — вырвалось у неё, и её голос наконец приобрёл прежнюю резкость. — Танцевать от радости? Он уехал, даже не попрощавшись! Что, по-твоему, я должна чувствовать? Благодарность?
— Нет! — Клаус присел перед ней на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Его взгляд стал пристальным, почти пронзительным. — Но я хочу знать, что именно ты чувствуешь. Говори. Прямо сейчас. Это злость? Обида? Или... что-то ещё?
Он не произнёс вслух слов о чувствах, но они повисли в воздухе между ними. Клаус смотрел на свою дочь и видел в её глазах уже не детскую обиду, а сложную, взрослую боль. И в этот миг его пронзил ужас от мысли, что Ребекка, возможно, была права. И этот страх оказался куда сильнее любого страха перед Белым дубом.
— Это не важно, — тихо прошептала Эстелла, отворачиваясь, чтобы скрыть дрожащие губы. — Он твой брат. И я не хочу быть той, кто станет между вами.
Клаус замер, поражённый не самим признанием, он почти ожидал его услышать, а тем, что прозвучало сейчас. Он готовился к гневу, к отрицанию, к бунту. Но не к этой... добровольной казни. Не к этой готовности принести свои чувства в жертву ему.
— Что? — вырвалось у него. Его голос сорвался на хрип.
— Ты слышал меня, — она сжала кисть в руке так сильно, что тонкая деревянная палочка треснула. — Он — твой брат. Твоя семья. Ты ждал его возвращения много лет. А я... — её голос дрогнул, но она заставила себя продолжать, — я всего лишь твоя прихоть. Девочка, которую ты подобрал на поле боя. Я не могу... я не стану причиной нового раздора между вами. Не после всего, через что вам пришлось пройти.
Она подняла на него взгляд, и в её глазах бушевала буря из боли, нежности и стальной, добровольно принятой решимости.
— Так что не важно, что я чувствую. Это рано или поздно прекратится.
Вот оно. Самое страшное. Не её чувства, а её готовность растоптать их ради него. Ради его семьи. Она видела в себе не равноправную участницу этой драмы, а разменную монету, угрозу хрупкому миру, который он выстраивал с братьями.
И это ранило его глубже, чем любая ревность или гнев. Потому что это означало, что где-то в глубине души она всё ещё не верила, что имеет право на что-то своё, если это «своё» угрожало ему.
— Ты... — он попытался найти слова, но его собственное горло сжалось. — Ты не «всего лишь» что-либо. Ты — всё.
Он схватил её руки, вынуждая разжать пальцы и выпустить сломанную кисть. Его собственные пальцы были твёрдыми, но нежными.
— Ты слышишь меня, Эстелла Майклсон? — его голос приобрёл ту низкую, сокрушительную мощь, что сметала любые возражения. — Ты — моя дочь. Мой выбор. Ты не «прихоть». Ты — наследие. С того самого дня, как я избрал тебя, я не намерен отказываться от тебя. И никто — слышишь? Никто: ни мой брат, ни вся наша проклятая семья, ни этот чёртов мир — не заставит тебя чувствовать себя менее значимой. Поняла меня?
Он смотрел на неё, и в его глазах горел не огонь разрушения, а огонь абсолютной, безусловной принадлежности.
— Но эти чувства... — начала она, сбитая с толку его реакцией.
— Твои чувства — твои, — перебил он её резко. — Разберись в них. Прими их. И если они приведут тебя к нему... — он сделал паузу, и в его глазах мелькнула тень древней, вечной боли, но также и странного, горького принятия, — то мы с Элайджей разберёмся с этим сами. Как братья. Но ты не будешь жертвовать собой на алтаре нашего тысячелетнего бардака. Я запрещаю тебе это.
Он отпустил её руки, и его взгляд стал мягче.
— Ты заслуживаешь большего, чем быть тайной, которую нужно скрывать, или проблемой, которую нужно решать. И если кто-то и должен отступить в сторону, так это мы, а не ты. Всегда помни это.
— В любом случае, можешь не тревожиться, — продолжила она, и её голос стал тише, уязвимее, — мои чувства к нему... безответны. Я просто боялась, что, узнав о них, ты из-за меня поссоришься с братом. Снова.
Она произнесла это так, словно это была единственная истина, которую она признавала. Её собственные мучительные сомнения, её надежда и тоска — всё это было вторично по сравнению с возможностью разрушить хрупкий мир, который Клаус с таким трудом начал выстраивать с семьёй.
Клаус смотрел на неё, и всё внутри него сжалось от этой горькой, взрослой мудрости, которой не должно было быть у его девочки. Она думала не о себе, не о своей боли, а о его боли. О его тысячелетних ранах.
— Безответны? — он мягко, почти насмешливо повторил её слова. — Дорогая моя, ты действительно так думаешь?
Он покачал головой, и на его губах появилась кривая, безрадостная улыбка.
— Элайджа не сбегает от того, что для него не имеет значения. Он не покидает город, не завершив дела, если только его не выбивает из колеи нечто... непреодолимое. Нечто, с чем он не в силах справиться, — он сделал паузу, позволяя ей понять скрытый смысл. — Его отъезд говорит о многом. Возможно, даже о большем, чем любые слова.
Он снова взял её за подбородок, но на этот раз его прикосновение было нежным, почти отеческим.
— И если ты думаешь, что я позволю каким-то там чувствам — твоим, его, чьим угодно — снова разлучить меня с братом, то ты сильно недооцениваешь меня. Мы пережили предательства, пытки, проклятия и столетие ненависти. Мы справимся и с этим, — в его глазах вспыхнул знакомый, опасный огонёк. — Но мы справимся с этим вместе. Не принося тебя в жертву.
Он отпустил её и выпрямился во весь рост.
— Так что хватит прятаться за этими синими розами и голодными диетами. Если ты злишься на него — злись. Если скучаешь — скучай. А если хочешь, чтобы он вернулся и дал тебе хоть какие-то объяснения... — его губы дрогнули в подобии улыбки, — то, возможно, стоит перестать делать вид, что тебе всё равно. Потому что тебе не всё равно. И это нормально.
Он развернулся и направился к выходу, но на пороге остановился.
— И, Стелла? — он обернулся, и его взгляд был твёрдым. — Поужинай. Или я лично буду кормить тебя с ложки. Как в старые добрые времена.
С этими словами он вышел, оставив её одну со сломанной кистью, незаконченной картиной и хаосом новых мыслей, которые уже не так просто было загнать обратно в тёмный угол. Возможно, он был прав. Возможно, пришло время перестать прятаться.
***
— Итак, что случилось? — сразу же спросила Дженна, опускаясь на стул рядом с Клаусом и залпом опрокидывая рюмку текилы, которую он предусмотрительно заказал заранее. Возможно, в бытии вампиром и впрямь был свой плюс: пить, не думая о последствиях вроде утреннего похмелья или испорченной печени.
Последнее время Дженна чувствовала себя как на иголках. Дом превратился в сумасшедший: Елена вечно жаловалась то на Стефана, то на Деймона, а Джереми всё чаще пропадал — то с Бонни, то с Тайлером. У Дженны складывалось ощущение, что все её усилия напрасны, а её слова никто не слышит. Впрочем, в отличие от Елены, Джереми хоть и пропадал, но был куда благоразумнее. Он не лез на рожон и не ввязывался в вампирские разборки. И за это она была ему безмерно благодарна.
Звонок Клауса прозвучал как гром среди ясного неба. Но стал тем самым долгожданным громом, который она подсознательно ждала. Она без раздумий согласилась встретиться в баре. Похоже, с какого-то момента это вошло у них в странную традицию — выпивать вместе. И, как ни парадоксально, Дженне нравилось проводить с ним время. Потому что Клаус не был тем карикатурным злодеем, каким его все представляли. За его маской скрывалось нечто гораздо более глубокое, и Дженне очень сильно хотелось это разгадать.
— Я выгнал Элайджу из города, потому что он признался в любви к Стелле, — выпалил Клаус, без предисловий и церемоний.
— Ва-у... — это было всё, что Дженна смогла выжать из себя, автоматически наливая себе ещё текилы. Дело было не в том, что чувства Элайджи к Эстелле стали для неё откровением — после того бала у Майклсонов она всё прекрасно поняла. Поразила её та лёгкость, с которой Клаус поделился этим именно с ней. Он доверял ей. Или же ему было настолько невыносимо, что он готов был выговориться даже ей.
Она посмотрела на него, ожидая продолжения, взрыва ярости, циничной шутки. Но вместо этого он замолчал, уставившись в свой стакан с таким потерянным видом, что у неё ёкнуло сердце.
— А потом Стелла призналась, что... — Клаус резко замолк, сжав стакан до хруста стекла. Он не мог выговорить этого. Эти слова обратили бы всю его ярость и всё его смятение в прах, открыв дорогу чему-то куда более сложному и мучительному.
Дженна мягко положила свою руку поверх его сжатого кулака, заставляя его ослабить хватку.
— В чём она призналась, Клаус? — тихо спросила она, без осуждения, лишь с готовностью выслушать.
Он поднял на неё взгляд, и в его глазах бушевала буря из гнева, растерянности и... отцовской боли.
— Что его чувства... взаимны, — наконец выдохнул он, и это прозвучало как приговор. — Но она... она сказала, что не хочет становиться между мной и братом. Что готова забыть обо всём, лишь бы мы не ссорились из-за неё.
Он откинулся на спинку стула, проведя рукой по лицу.
— Чёрт возьми, Дженна, она готова была принести себя в жертву ради нашего... нашего тысячелетнего бардака! Словно её чувства, её сердце ничего не стоят!
Дженна молча слушала, и её собственные проблемы внезапно показались ей мелкими и незначительными по сравнению с этой древней, запутанной драмой.
— Она любит тебя, — тихо сказала она. — Настолько сильно, что готова отказаться от собственного счастья, лишь бы ты был счастлив. Или, по крайней мере, не страдал.
— Я знаю, — сдавлено произнес он. — И это хуже всего. Потому что теперь я не могу просто злиться. Я не могу просто запретить это. Потому что вижу в её глазах ту же боль, что и в его... и понимаю, что если я сейчас поступлю неправильно, то потеряю их обоих. Навсегда.
Он посмотрел на Дженну, и в его взгляде впервые за весь вечер читалась не ярость хищника, а беспомощность человека, зажатого в тисках невозможного выбора.
— Что мне делать? — прошептал он, и это был самый искренний вопрос, который он задавал кому-либо за последнюю тысячу лет.
— А чего ты хочешь?
Простейший, почти детский вопрос повис в прокуренном воздухе бара, заставив Клауса задуматься. Дженна смотрела на него не как на тысячелетнего монстра, а как на запутавшегося человека. Она не предлагала решений, не осуждала, не читала нотаций. Она просто спрашивала.
Клаус замер, её слова эхом отозвались в нём, заглушая на мгновение гул ярости, страха и противоречивых мыслей. Чего он хотел? Прежде ответ всегда был прост и ясен: власть, контроль, месть, силу, верность. Но сейчас...
Он хотел, чтобы Стелла была счастлива. Он видел, как тускнеют её глаза, как она заставляет себя есть, как прячется за холстами. И это разрывало ему сердце сильнее, чем он мог себе представить.
Он хотел, чтобы брат был рядом. Элайджа, с его вечным занудством, непоколебимой верностью и той самой, чёрт побери, надёжностью, что оставалась единственной константой в его хаотичном существовании.
Он хотел, чтобы их проклятая, дисфункциональная семья, наконец, перестала разрываться на части. Чтобы они перестали быть проклятием друг для друга.
И он с ужасом осознал, что все эти «хочу» вели его к одному и тому же месту. К месту, где Эстелла могла бы улыбаться, глядя на Элайджу. Где Элайджа мог бы быть рядом, не скрывая часть себя. Где он не чувствовал бы себя вынужденным выбирать между своей дочерью и своим братом.
— Я хочу, — его голос прозвучал тихо, но с новой, обретенной ясностью, — чтобы они оба были счастливы. И чтобы они оба были рядом со мной.
Он посмотрел на Дженну, и в его глазах читалось не просто осознание, а решимость.
— Я хочу, чтобы моя дочь не чувствовала, что должна хоронить свои чувства, чтобы угодить мне. И я хочу, чтобы мой брат... — он сделал паузу, подбирая слова, — перестал бежать. Даже если то, от чего он бежит, это... она.
Он отпил большой глоток бурбона, и на этот раз его рука не дрожала.
— Я не знаю, как этого добиться. Возможно, мне придётся смириться с тем, что на свете есть нечто более сильное, чем моя воля. Но... — он повернулся к Дженне, и на его губах появилась тень улыбки, — спасибо. За этот вопрос.
Дженна молча кивнула, понимая, что стала свидетельницей чего-то важного. Она не дала ему ответа. Она просто помогла ему найти его внутри себя. И иногда это было ценнее любого совета.
***
Несколько дней назад
— Мой дорогой братец! — сладко протянул Кол, присаживаясь без приглашения рядом с Элайджей за столик в уединённом углу уличного кафе. Напротив Элайджи сидела яркая, симпатичная шатенка, в которой Кол сразу же узнал другого двойника — Кэтрин Пирс. — А я смотрю, твой добровольный побег проходит вполне успешно. Уже нашёл себе... компанию.
Кэтрин хмыкнула, игриво убирая прядь волос с плеча, в то время как Кол ей подмигнул. Её глаза блестели азартом — оказаться в эпицентре семейного противостояния Майклсонов было куда интереснее, чем её собственные, наскучившие интриги.
— Чего ты хочешь? — спокойно, но с лёгкой сталью в голосе, спросил Элайджа, бросая взгляд то на Кола, то на Кэтрин, так некстати нарушивших его уединение. И почему они вдвоем решили подловить его именно здесь?
— О, ничего такого, братец, — Кол откинулся на спинку стула, принимая непринуждённую позу. — Не буду ныть, как нам плохо без тебя. У Звёздочки всё прекрасно. О тебе она не спрашивает. Ходит в школу, рисует... — он сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом, — и, не волнуйся, я с ней, конечно же, занимаюсь.
Он произнёс последнюю фразу с такой сладкой, ядовитой невинностью, что Кэтрин едва сдержала смешок.
Элайджа не дрогнул. Его лицо оставалось безупречно спокойным, но его пальцы, лежавшие на столе, чуть заметно сжались. Он видел игру Кола, видел его попытку вывести его из равновесия, вонзив самое острое лезвие — безразличие Эстеллы.
— Рад, что ты нашёл себе... занятие, — парировал Элайджа. Его голос был слишком холодным. — Но если твой визит исчерпывается этим отчётом о благополучии, то, полагаю, он окончен.
— О, нет, нет, — Кол покачал головой, его улыбка стала ещё шире. — Я здесь по делу. Нику потребовалась твоя кровь. Для одного... ритуала, — он вытащил из внутреннего кармана пиджака небольшой флакончик и кинжал. — Будь добр. Звёздочка ждёт.
Он намеренно использовал это прозвище, снова и снова вонзая его, как шип.
Элайджа медленно перевёл взгляд на флакончик, затем на Кола. В его тёмных глазах вспыхнуло нечто опасное, не гнев, а скорее нечто более глубокое и сдержанное.
— Она сама попросила? — тихо спросил он.
— Разве это имеет значение? — парировал Кол, приподнимая бровь. — В конце концов, ты же умыл руки, верно? Какое тебе дело до того, зачем племяннице понадобилась кровь дяди?
Кэтрин наблюдала за словесной дуэлью, словно за увлекательным спектаклем, с наслаждением пригубив свой коктейль. Но на слове «дядя» она неожиданно приподняла бровь, переводя взгляд с одного Майклсона на другого.
Элайджа на мгновение задержал взгляд на кинжале, затем, не проронив ни слова, поднял его. Одно быстрое, отточенное движение и тёмная, почти чёрная кровь хлынула в подставленный флакон. С глухим стуком он швырнул кинжал обратно на стол.
— Забирай, — его голос впервые за вечер прорезала лёгкая, но отчётливая хрипота. — И передай Никлаусу... что в следующий раз ему стоит прислать кого-то менее разговорчивого.
Кол с довольным видом подхватил флакон с кровью и вновь убрал его во внутренний карман пиджака.
— Непременно передам. Ну, а я не буду мешать вашему... свиданию, — он встал, и ещё раз подмигнул Кэтрин. — Удачи, братец. Надеюсь, ты найдёшь то, что ищешь. Хотя... — он сделал паузу, — сомневаюсь, что это можно найти за тысячи миль от дома.
С этими словами он исчез, оставив Элайджу в компании ухмыляющейся Кэтрин и с тяжёлым камнем на душе, который стал ещё тяжелее после этого визита. Игры Кола были грязны, но, чёрт возьми, они были эффективны.
— Племянница? Дядя? — губы Кэтрин тронула ехидная улыбка, пока она с нескрываемым наслаждением изучала Элайджу. Её глаза сияли неподдельным, почти хищным азартом. — Ну надо же, как я вовремя! Думала, просто заскучавший первородный, а тут... настоящая мыльная опера с запретной любовью.
Она откинулась на спинку стула, с наслаждением потягивая свой коктейль, словно только что получила самый ценный компромат.
— И позволь угадать, — продолжила она, понизив голос до интимного, ядовитого шёпота, — это и есть та самая настоящая причина твоего внезапного отъезда из уютного Мистик Фоллс? Не какие-то там скучные «дела», а невозможность находиться рядом с объектом столь... неудобного влечения? О, это даже лучше, чем история со мной и Стефаном!
Элайджа медленно повернул к ней голову. Его лицо застыло ледяной маской, но в глубине глаз бушевала ярость. Он ненавидел это циничное вторжение в его жизнь. Ненавидел, что свидетельницей его слабости стала именно Кэтрин.
— Ты переходишь границы, Катерина, — его голос прозвучал тихо, но с той самой стальной ноткой, что заставляла даже самых дерзких отступать.
— О, милый, я живу за гранью, — парировала она, ничуть не смутившись. — И, честно говоря, я впечатлена. Эстелла, да? Юная, дерзкая, полная огня... и... — её глаза внезапно расширились от нового осознания, и её ухмылка стала по-настоящему торжествующей. — Подожди-ка. Разве это не та самая Эстелла, которая тогда сидела со мной в квартире учителя? Ты ещё тогда устраивал ей допрос с пристрастием, а она смотрела на тебя так, будто хотела либо задушить, либо... О, Боги, — она замерла, её взгляд стал острым, как бритва. — Так это началось ещё тогда? В тот самый вечер?
Она откинулась на спинку стула, и из её груди вырвался низкий, восхищённый смех.
— Браво, Элайджа. Настоящий мастер-класс по самоистязанию. Ты не просто влюбился в дочь своего брата. Ты влюбился в ту самую загадку, которую сам же и пытался разгадать, и которая, я уверена, отбивала каждую твою атаку с превеликим удовольствием, — она покачала головой с притворным сочувствием. — А я-то думала, ты просто одержимый перфекционист, копающийся в чужих тайнах. А ты... ты постепенно сходил с ума от каждого её язвительного замечания.
Элайджа не ответил. Он сидел, и его молчание было красноречивее любых слов. Воспоминание о той ночи в квартире Аларика всплыло перед ним с мучительной ясностью: её спокойный, но полный вызова взгляд, её колкости, которые он тогда счёл наглостью, а теперь понимал, что это была её защита. И да, возможно, уже тогда, в самые первые их встречи, что-то щёлкнуло. Какое-то зерно было брошено в почву его тысячелетнего равнодушия и проросло в ту самую «запретную любовь», о которой так язвительно говорила Кэтрин.
— Знаешь, что самое ироничное? — Кэтрин снова наклонилась вперёд, её голос стал тихим и доверительным, будто она делилась самым большим секретом. — Я почти завидую. В мире, полном скучных, предсказуемых страстей и мимолётных увлечений... то, что происходит между вами... это нечто настоящее. Опасно-настоящее. То, ради чего действительно можно сжечь мосты. Или построить новые.
Она сделала последний глоток и поставила бокал на стол с тихим стуком.
— Но, конечно, ты слишком благороден, чтобы позволить себе такое. Не так ли? — она встала, поправляя свою прическу. — Ну что ж, удачи тебе, Элайджа. Правда. Потому что, похоже, тебе понадобится её больше, чем кому-либо, — она повернулась и сделала несколько шагов, но на прощание обернулась. — И, Элайджа? Если вдруг передумаешь и решишь, что тебе нужен совет от эксперта по запретным и обречённым связям... ты знаешь, где меня найти.
С этими словами она развернулась и ушла, оставив его одного с тяжёлым грузом её слов, которые, как он с ужасом понимал, были куда ближе к правде, чем ему бы того хотелось.