Наказание чувством
Мой Телеграм канал @mulifan801 с роликами - https://t.me/mulifan801
Мой ТикТок darkblood801 с роликами https://www.tiktok.com/@darkblood801?is_from_webapp=1&sender_device=pc
Ролик - https://www.tiktok.com/@skymoonblood2/video/7576628422810553611
Если найдете ошибки — пишите в комментариях.
Глава 18
— Постой, что ты имеешь в виду, говоря, что позволишь Элайдже вернуться в Мистик Фоллс, не уведомляя его? — недоумённо переспросила Ребекка после разговора с Клаусом. — И как он должен догадаться, что ты остыл и не станешь разрывать его на части при встрече?
Кол в этот момент восседал в кресле, словно монарх, принимающий дань от вассалов. На его коленях бесцеремонно устроился Илия. По уверениям Кола, это было неслыханной наглостью, что не мешало ему время от времени почёсывать пса за ухом, наблюдая за скандалом, что, казалось, вот-вот должен был разразиться.
— Ребекка, если ты не понимаешь моих мотивов сейчас, — спокойно, с лёгким раздражением проговорил Клаус, делая глоток бурбона, — то тебе и в дальнейшем их не понять.
Ребекка красноречиво закатила глаза, но ничего не ответила, и тогда в разговор решил вступить Кол.
— Сестрица, разве ты не видишь, чего на самом деле жаждет Ник? — с ухмылкой спросил он, привлекая внимание и Клауса, и Ребекки. Илия в этот момент тявкнул, словно говоря, что он-то всё отлично понимает. — Он хочет, чтобы наш благородный брат вернулся, не зная, что Ник остыл и теперь, возможно, даже принимает его... чувства к нашей дорогой Звёздочке.
Клаус не подтвердил этого, но и не опроверг. Он лишь смотрел на Кола поверх бокала, и в его глазах читалось молчаливое одобрение. Кол продолжил, словно шахматист, расставляющий фигуры на доске.
— Он хочет, чтобы Элайджа вернулся для неё. Не потому, что получил официальное прощение и вседозволенность. А потому, что не смог выдержать разлуки. Потому, что его чувства оказались сильнее, — Кол повернулся к Ребекке. — Ник не хочет давать ему лёгкого пути. Он хочет, чтобы Элайджа заслужил своё место здесь. Своим возвращением. Своей готовностью снова столкнуться с гневом Ника ради неё. Это ведь так, братец?
Клаус медленно опустил бокал. Его губы тронула та самая, опасная и довольная улыбка.
— Возможно, — произнёс он, и это «возможно» звучало как стопроцентное «да».
— Но это же... жестоко, — возразила Ребекка, но уже без прежней уверенности. Она начинала видеть изощрённую логику в этом безумии.
— Жестоко? — Клаус фыркнул. — Это проверка. Если его чувства лишь мимолётная слабость, он не вернётся. Если же они настоящие... — он сделал паузу, и его взгляд стал тяжёлым и непроницаемым, — то ему придётся доказать это. Не мне. А ей. И самому себе. Я не отдам свою дочь тому, кто бежит при первой же трудности. Даже если этот «кто-то» — мой собственный брат.
В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь довольным посапыванием Илии. Ребекка наконец кивнула, пусть и не до конца соглашаясь, но понимая стратегию. Это был классический Клаус: сложный, манипулятивный и безжалостный в своей заботе.
— Он должен сделать выбор, Ребекка, — глухо проговорил Клаус. — Без моих уступок, без моего разрешения. Он должен решить, что для него важнее: его собственная безопасность и гордость... или она.
Кол довольно усмехнулся.
— Что ж, я, со своей стороны, полностью поддерживаю это изощрённое издевательство над братскими чувствами. Обещаю быть самым беспристрастным и язвительным зрителем. Это будет весело.
— Я лишь надеюсь, что он вернётся раньше, чем его чувства перестанут что-то значить. Стелла не сможет ждать вечность, — голос Клауса звучал тихо, словно он разговаривал сам с собой. Он оставил стакан на стол и стремительно поднялся. — А теперь мне нужно встретиться с дочерью.
Он уже направился к выходу, когда возглас Ребекки остановил его.
— Постой, Ник, — Клаус замер, но даже не обернулся к сестре, лишь слегка повернул голову назад, давая понять, что слушает. — Я нашла, где может находиться Белый дуб. Но есть одна проблема... эта информация у Сальваторе.
— Сальваторе, — протянул Клаус. — Почему-то я даже не удивлён.
Он резко развернулся, его взгляд упал на брата. Кол, всё ещё растянувшийся в кресле, сразу же понял этот безмолвный сигнал. Он вздохнул с преувеличенной обидой.
— Ладно, ладно, — он резко поднялся, поднимая сонного Илию. Пёс заворчал, явно недовольный прерванным сном. Кол подошёл к Клаусу и передал ему пса. — Мы разберёмся с делами, пока ты играешь в заботливого отца.
Он направился к выходу, намеренно игнорируя Ребекку, которая двинулась следом, но затем резко затормозив, бросил через плечо:
— Илия, кстати, поел. Я лично отмерил ему порцию, — и с этими словами он двинулся дальше, растворяясь в закоулках коридора вместе с сестрой.
Клаус остался стоять с тёплым, сонным псом на руках. Он посмотрел на довольную морду Илии, потом в сторону, куда ушёл брат, и в сторону лестницы, где его ждала дочь. На его лице на мгновение отразилась знакомая гримаса — смесь раздражения, усталости и той самой, вечной ответственности, что тяготела над ним. Казалось, его мир всегда балансировал на острие ножа: между отцовством и необходимостью устранять угрозы, между надеждой на возвращение брата и поиском оружия, способного их всех уничтожить.
Он мягко опустил Илию на пол.
— Иди, поспи ещё, — буркнул он псу, который, виляя хвостом, тут же улёгся на ближайшем ковре.
Затем Клаус выпрямился, снова надевая маску полного контроля, и уверенными шагами направился к лестнице.
В комнате Эстеллы не было, он сразу же почувствовал это, не услышав за дверью ни единого звука. Вероятно, она снова возилась со своими розами в саду. Он уже было развернулся, чтобы уйти, но бросил последний взгляд на дверь и заметил, что та приоткрыта. Обычно он никогда не заходил в её комнату без спроса. Это было одним из тех негласных правил, что определяли дистанцию между отцом и дочерью, ценящей своё личное пространство. Но сейчас им овладело внезапное, почти непреодолимое желание нарушить этот запрет.
Дверь со скрипом пропустила его внутрь. В комнате царил безупречный порядок. Как и всегда. Эстелла с детства обожала, когда всё было расставлено по своим местам. Это была её странная, неискоренимая привычка. В детских комнатах её игрушки сидели на полках, отсортированные по размеру и «степени мягкости», как она тогда объясняла.
Он медленно прошёлся вдоль стеллажа, проводя пальцами по корешкам книг. И здесь безупречный порядок. Тома были расставлены не по алфавиту, а по темам, для лёгкости поиска. Идеально заправленная кровать, компьютерный стол, рабочий стол для занятий, мольберт у окна, тумба с аккуратно разложенными тюбиками красок. Камин в углу и два кресла рядом. Всё как всегда. Спартанский, почти стерильный порядок, без единого намёка на девичий беспорядок.
Если бы не одно «но».
Его взгляд зацепился за дубовую пробковую доску, висевшую над её рабочим столом. Обычно на ней висели заметки, схемы заклинаний, списки ингредиентов. Но сейчас, среди этой кучи, в её центре был прикреплён еще один лист.
Это был рисунок.
Не схематичный набросок и не магический чертёж. А портрет. И Клаус узнал это лицо с первого взгляда, почувствовав, как что-то горькое снова сжимается у него в груди.
Элайджа.
Он был изображён не в своей привычной, безупречной позе властителя. Его голова была слегка наклонена, взгляд на бумаге казался задумчивым, почти мягким. Художник уловил ту самую редкую уязвимость, что мелькала в его глазах в самые неожиданные моменты.
Рисунок был выполнен с такой тщательностью, с такой... нежностью в каждом штрихе, что не оставлял сомнений. Это не было простой зарисовкой с натуры. Это было вглядыванием в душу. И самым болезненным был не сам факт рисунка, а его расположение — прямо над рабочим столом, на самом видном месте. Туда, куда она смотрела каждый день.
Он отвел взгляд вниз, пытаясь скрыться от пронзительных глаз брата, которые, казалось, видели его насквозь даже с бумаги. И его взгляд упал на папку. Толстую, кожаную, с потёртыми уголками. Он открыл её, и перед ним предстали рисунки. Не простые зарисовки, а детские, корявые, смешные, вперемешку с уже более уверенными, зрелыми работами.
Клаус помнил, как учил её рисовать. Сначала это были неуклюжие палочки-человечки и кривые домики в блокноте, а затем они перешли на холсты. Он помнил, как сажал её рядом, брал её руку в свою и водил ею по бумаге, выводя первые уверенные линии. Он помнил, как сам рисовал что-то простое, а она, сосредоточенно высунув язык, старательно повторяла за ним и срисовывала каждый штрих. Он учил её, направлял, поправлял. И она просто сложила все эти совместные труды, все эти ступени их общего пути, в одну папку. Как бесценную летопись их жизни вдвоём.
На самом деле, у него тоже была такая папка. Когда она научилась более-менее сносно держать карандаш, то всегда приносила готовые рисунки ему на оценку. И хотя некоторые из них заставляли его смеяться до слёз, он всё равно бережно сохранял каждый, как вещественное доказательство их странной, выстраданной семьи.
Но сейчас его волновало не то, что она сохранила все эти воспоминания. Его волновало то, где они лежали.
Сверху, на самом видном месте в её комнате, висел один-единственный портрет Элайджи. А снизу, в папке, спрятанные от посторонних глаз, лежали их общие воспоминания. Их общая история.
Это не был романтический жест — вознести объект обожания над всем остальным. Нет.
Это было наказание. Она наказывала себя.
Каждый раз, отрываясь от работы, она видела лицо того, кого не имела права любить. А чтобы не забыть, почему не имела права, хранила прямо под ним самое веское доказательство — папку с рисунками, которые кричали лишь об одном: «Помни, кто твой отец. Помни, кому ты обязана всем. Помни, что твои мысли — предательство».
Она поставила свою зарождающуюся, пугающую её саму привязанность к Элайдже прямо над алтарём их с Клаусом прошлого. Как вечное напоминание о долге, о верности, о границах, которые она не имела права переступать. Она смотрела на Элайджу и тут же, мысленно, опускала взгляд в эту папку, чтобы уколоть себя болью вины.
Клаус медленно закрыл папку, его пальцы сжали кожаную обложку так сильно, что побелели костяшки. Внезапная, всепоглощающая ярость, которую он в тот день испытывал к брату, сменилась острой, режущей болью за неё. Снова.
Он знал: ради их хрупкого мира она была готова отказаться от собственных чувств, скрывать их, лишь бы он не заметил и не рассорился с Элайджей. Но сейчас... Сейчас это осознание обрушилось на него с новой, ещё более ужасающей силой.
***
Я сидела в оранжерее, поправляя почву у самого основания куста. Пальцы впивались в прохладный, влажный грунт, и это ощущение было на удивление успокаивающим. Ритмичные, простые действия создавали иллюзию контроля. Иллюзию, что если ты можешь упорядочить вот этот маленький клочок земли, то, возможно, сможешь упорядочить и хаос внутри себя.
Когда Клаус спросил, не хочу ли я построить оранжерею, я даже удивилась. Неужели он вспомнил, как я в семь лет закопала косточку от яблока в саду, наивно веря, что из нее непременно вырастет дерево? Я знала, что это глупо. Но картошка же как-то растет везде, где воткнешь, почему бы и яблоку не сделать исключения?
Идея оранжереи мне понравилась. Она быстро превратилась в мой личный «проект безумного учёного». Я с головой погрузилась в поиски растений и совершенно случайно наткнулась на синие розы.
Мне всегда нравился синий. Это был глубокий, холодный цвет ночного неба и бескрайних океанов. А вот розы... их я считала излишне пафосными и банальными. Но эти были иными. И тогда я узнала их значение.
«Синяя роза — символ недостижимого идеала, тайны, стремления к чему-то невозможному».
Тогда я не смогла сдержать горькую усмешку. Почему бы и нет, в самом деле? Не все же придают значения языку цветов, верно? Но я, кажется, придавала. Слишком уж точно эти слова попадали в самую суть.
Этот сорт был капризным, требовал особого внимания, постоянной заботы и идеального баланса света, влаги и питательных веществ. Малейшая ошибка и хрупкие лепестки могли так и не раскрыться, а бутоны засохнуть. Но я загорелась идеей вырастить их. Это был вызов, который я бросила самой себе. Смогу ли я взрастить что-то столь же хрупкое и невозможное, как мои собственные чувства? Смогу ли я добиться того, чтобы то, что по определению не должно было существовать в природе, все же расцвело?
Я аккуратно подсыпала специальный субстрат, смешанный с добавками. Это была алхимия. Терпеливая и методичная алхимия. И в этом был свой смысл. Пока я возилась с капризными розами, мой ум был занят расчётами, а не мыслями о том, кто уехал, не попрощавшись. И не о том, что некоторые чувства так же невозможны и противоестественны, как синяя роза.
Тяжело вздохнув, я встала, потягиваясь. Слишком долгое сидение на корточках не очень полезно для спины.
Я стряхнула засохшую грязь с пальцев, развернулась и столкнулась с изучающим взглядом Финна, который стоял у самого входа в оранжерею. Он замер на пороге, словно не решаясь войти в мое личное пространство, но и не желая, чтобы я сама его покидала.
До этого дня я никогда не оставалась с ним наедине. Мы даже толком не разговаривали. А сейчас он стоял здесь, смотря на меня своим загадочным взглядом. И это пугало.
Я знала, что после возвращения Сейдж он, казалось, оставил мысли о смерти и больше не стремился помогать матери. Но его истинное отношение ко мне оставалось загадкой, и эта неопределённость заставляла настораживаться.
— Синие розы, — спокойно произнёс он, его взгляд скользнул по табличке, стоявшей у грядки. — Никогда не видел таких.
— За последние девятьсот лет много чего поменялось, — спокойно ответила я, подходя к столику и беря в руки хлопковое полотенце, чтобы тщательнее стереть землю с пальцев.
«Что ему надо? Пришёл угрожать? Высказать презрение?»
— Я был в ярости, — начал он с бесстрастной прямотой, — когда узнал, что Никлаус привёл в нашу семью чужую. Ту, что не связана с нами кровью и... тоже является такой же ошибкой природы, как и он.
«Лестно, чёрт возьми. Ошибка природы», — я мысленно фыркнула, сжимая полотенце в руках. Вот так всегда. Ты либо чудовище, либо ошибка. Никогда — просто человек. Или просто ведьма.
— Благодарю за тёплый приём, — парировала я, и голос прозвучал суше, чем я ожидала. — Если ты явился, чтобы повторить этот вердикт, можешь не утруждаться. Я и сама прекрасно это осознаю.
Финн покачал головой, и в его глазах мелькнуло нечто... утомлённое.
— Нет. Я пришёл не для этого, — он сделал шаг вперёд, наконец переступая порог. Его взгляд снова упал на розы. — Я пришёл, потому что увидел это, — он указал на цветы. — И понял, что ошибался.
Я замерла, не понимая.
— Ошибка природы, — продолжил он, и теперь его голос приобрёл странную, почти философскую интонацию, — не стремится создавать что-то столь... хрупкое и требующее заботы. Она стремится лишь разрушать. Как наша мать. Как мы в своё время. А ты... — его взгляд скользнул по моим запачканным землёй рукам, по аккуратным грядкам, по розам, — ты выращиваешь синие розы. И это... говорит о многом. Возможно, Никлаус был не так уж неправ, приведя тебя.
— Что ты имеешь в виду? — спросила я, всё ещё не решаясь расслабиться. Его слова висели в воздухе, полные скрытого смысла, который я не могла сразу расшифровать.
Финн помолчал, его взгляд был прикован к цветам, будто он читал в них ответ на тысячелетние вопросы.
— Наша мать говорила, что совершила ошибку, создав нас, — его голос дрогнул, обнажив затаённую, незаживающую боль. — Что мы слишком жестоки. Что мы убиваем, разрушаем... что в нас нет ничего, кроме тьмы, — он медленно перевёл на меня взгляд. — Но не она сделала нас монстрами. Мы сами ими стали. Каждым своим выбором, каждым убийством, каждой каплей пролитой крови. Мы избрали этот путь.
Он сделал паузу. В тишине оранжереи его следующая фраза прозвучала с леденящей ясностью.
— Возможно, не проведи я эти девятьсот лет в гробу, заточённый с собственными мыслями... я бы стал таким же, как они. Как Никлаус, как Кол... как все мы. Я бы видел лишь уничтожение.
Его пальцы почти нежно коснулись стебля розы.
— И, хотя я считаю, что мать была права в главном... одно я могу утверждать точно, — его взгляд вновь встретился с моим. — Ты — прямое доказательство, что в нас всё ещё осталась человечность. Никлаус... воспитал тебя. Не как оружие. Не как слугу. Он взрастил в тебе личность. Сильную, упрямую, способную создавать столь хрупкую красоту, а не только разрушать её.
Он отвёл руку от цветка.
— И самое главное... он сам выбрал тебя.
Эти слова прозвучали тише, но оттого ещё значимее.
— Он не был обязан этого делать. Не существовало ни долга крови, ни древнего проклятия, что связывало бы вас. Но он выбрал тебя. По собственной воле возложил на себя эту ношу. И ты стала не его наказанием, а его... сознательным выбором.
Финн обвёл взглядом оранжерею, словно выискивая в ней нужные слова.
— И в этом выборе, — закончил он, и в его глазах впервые за всё время мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее уважение, — куда больше человечности, чем во всех наших тысячелетиях пустого существования. Возможно, мать ошиблась не в том, что создала нас, а в том, что не дала ничего, ради чего стоило бы выбирать иное, кроме разрушения. А он... он отыскал это сам. И это говорит о многом. Возможно, о большем, чем все его грехи, вместе взятые. В тебе — его искупление. И, быть может, надежда для всех нас.
Мы стояли в тишине ещё несколько минут, словно переваривая сказанное. Я — его пугающие слова. А он — свою собственную неожиданную откровенность.
И в этот момент наш хрупкий, молчаливый мир нарушил Клаус.
Он возник в дверях оранжереи так же внезапно и бесшумно, как тень. Его подозрительный взгляд скользнул с моего лица, всё ещё хранящего следы глубокой задумчивости, на Финна, чья поза выдавала непривычную расслабленность. Воздух мгновенно наэлектризовался.
— Я ищу свою дочь по всему дому, а она, как выясняется, ведёт неторопливые беседы с братом, о существовании которого до сегодняшнего дня, казалось, даже не подозревала, — его голос был ровным, но в нём вибрировала знакомая стальная нить, готовая в любой миг рвануть. Он вошёл внутрь, игнорируя Финна. — Надеюсь, я не прервал нечто важное?
Финн не дрогнул. Он медленно повернул голову к брату, и его лицо снова стало безупречно-бесстрастной маской.
— Мы обсуждали садоводство, — сухо ответил он. — Оказалось, за девять столетий я кое-что упустил.
Клаус встал рядом со мной, его плечо почти касалось моего. В этой позе читалось нечто защищающее и собственническое.
— Как трогательно, — произнёс Клаус, и его улыбка больше походила на оскал. — Мой старший брат, познающий прелести мирной жизни. Но, боюсь, урок окончен. У Стеллы есть другие обязательства.
Он посмотрел на меня, и его взгляд смягчился, поставив точку в этом разговоре. Финн лишь молча кивнул, на мгновение задержал на мне взгляд, а затем развернулся и вышел, оставляя нас наедине.
Клаус проводил его взглядом, а затем снова перевёл его на меня.
— Всё в порядке? — спросил он тихо, и теперь в его голосе не было ни капли прежней язвительности, лишь привычная, грубоватая забота.
Я кивнула, всё ещё чувствуя эхо слов Финна где-то глубоко внутри.
— Всё в порядке. Он просто... высказал неожиданную точку зрения.
— Надеюсь, благосклонную, — пробормотал Клаус, всё ещё наблюдая за дверным проёмом. Потом его внимание вернулось ко мне. — Что ж, раз уж ты закончила копаться в земле... Пойдём. Ужин ждёт.
Он протянул руку, и после мгновенного колебания я приняла её. Мир вновь обрёл привычные очертания: Клаус, его опека и тени его семьи, вечно кружащие рядом. Но теперь что-то изменилось. И мне предстояло понять что именно.
***
Я сидела в Мистик Гриль, доедая картошку фри, которую мне недавно принесли, и набрасывала план сочинения. Аларик, которого, кажется, окончательно добила беготня между работой и вампирскими разборками, уже вторую неделю подряд заставлял нас писать сочинения о исторических личностях вместо нормальных уроков. Ну, его можно было понять. Он держался, похоже, только на кофеине и силе воли. Благо, источников, которые могли бы рассказать мне о какой-нибудь исторической фигуре, у меня было предостаточно.
Подняв взгляд от тетради, я заметила Дженну, направляющуюся ко мне. Вот это уже интересно. Я не видела её с того вечера, когда Эстер пыталась избавиться от нас. Похоже, все мы были поглощены собственными делами.
Она села напротив, так, чтобы заслонять меня от большей части зала, и, пододвинувшись ближе, тихо произнесла:
— Там мужчина за столиком в дальнем углу подозрительно пялится на тебя.
Я бросила взгляд в указанном направлении и сразу поняла, о ком речь.
— А, это Тони, гибрид Клауса. Не волнуйся, он здесь в качестве моего охранника, — спокойно ответила я, беря очередную соломинку картофеля.
— Охранника? — недоуменно переспросила Дженна.
— А ты никогда не задумывалась, зачем Клаусу гибриды? — вопросом на вопрос ответила я.
— Анализируя его психологический портрет, — Дженна откинулась на спинку стула, приняв вид эксперта, — я бы сказала, что он создаёт себе подобных, чтобы не чувствовать себя белой вороной в мире, который он сам же пытается либо завоевать, либо разрушить. Это компенсация глубоко укоренённого чувства одиночества.
— Возможно, ты и права, — согласилась я, удивлённая её глубоким и, что пугающе, точным анализом. Если она так детально разбирала его мотивы, её интерес явно не был поверхностным. — Но лишь отчасти. В создании гибридов есть и сугубо практическая сторона. Армия, солдаты, охранники.
Дженна снова бросила взгляд на Тони, который отчаянно пытался сделать вид, что его тут нет, уткнувшись в меню.
— То есть, он всё время следует за тобой?
— Не только он, но и другие. Они появляются там, где я нахожусь без прямого присмотра Клауса или остальных родственников. Он не может быть со мной двадцать четыре часа в сутки, но и запирать меня тоже не в его правилах. Поэтому он даёт мне свободу... на своих условиях. Чтобы за мной всегда присматривал кто-то из них. Обычно они остаются незаметными. Ты бы даже не поняла, что они рядом. Просто здесь... — я оглядела зал, — закрытое пространство, и он выбрал оптимальную позицию для наблюдения.
— Значит, они следят за тобой и все докладывают Клаусу? — в её голосе прозвучало осуждение.
Я ухмыльнулась, закрывая тетрадь.
— Нет, не следят. Они охраняют. И Клаусу они ничего не докладывают. Потому что Клаус ценит мои личные границы. Если они, конечно, не угрожают мне.
Дженна смотрела на меня с новым, сложным выражением. В её глазах читалось странное тепло и искра понимания.
— То есть... он действительно доверяет тебе настолько, что даже не требует отчётов? Просто... обеспечивает безопасность и отпускает?
— Именно так, — я сделала глоток колы. — Он знает, что если что-то случится, я сама разберусь. Или позову на помощь. А эти ребята... — я кивнула в сторону Тони, — это просто страховка. На случай, если я не замечу угрозу. Тихая, ненавязчивая страховка. Потому что он... — я запнулась, подбирая слова, — он не может не защищать. Это его природа. Но он научился делать это, не душа меня в объятиях.
Дженна медленно кивнула, её взгляд стал задумчивым.
— Всё-таки он намного сложнее, чем кажется на первый взгляд.
— О да, — я улыбнулась. — Намного. Но разве не в этом его прелесть?
Мы сидели в тишине ещё несколько минут, каждая со своими мыслями. Я — о своём сочинении и о том, не попросить ли Кола рассказать что-нибудь пикантное о Наполеоне. А Дженна... Дженна, кажется, заново пересматривала всё, что она думала о человеке, который был одновременно и монстром, и отцом, способным на такую сложную, почти нежную форму заботы.
— Но спасибо, что подошла и предупредила, — сказала я, и моя улыбка стала чуть теплее и искреннее. — Ты, кажется, готова была даже защитить меня от него.
Дженна фыркнула, отводя взгляд, но я успела заметить, как уголки её губ дрогнули в ответной улыбке. Она сделала вид, что поправляет салфетку на столе.
— Ну, знаешь ли, — она пожала плечами, стараясь сохранить безразличный тон, но в её глазах читалась лёгкая смущённая гордость. — Кто-то же должен присматривать за вами, Майклсонами. Вы, кажется, притягиваете неприятности как магнит. И кто, как не психолог с обострённым чувством ответственности, должен следить, чтобы в её любимом баре не случилось очередного кровопролития?
— О, так мы теперь твои "любимые" Майклсоны? — я подняла бровь, поддразнивая её.
— Не толкуй мои слова превратно, — отрезала Дженна, но её улыбка стала шире. — Просто... ты из тех, кто вызывает желание не дать тебя в обиду. Даже если ты прекрасно способна постоять за себя сама. Это должно быть заразно, раз я вот уже готова бросаться на гибридов ради тебя.
Она покачала головой, словно сама не веря своим словам, и поднялась.
— Ладно, мне пора. У меня встреча через полчаса, — она сделала шаг, затем обернулась. — И... будь осторожна. Даже со своими охранниками.
— Хорошо, — кивнула я.
Она ушла, оставив меня с остывающей картошкой фри и новым, тёплым чувством где-то в груди. Это было странно. Приятно, но странно.
Покачав головой, я снова попыталась сосредоточиться на тетради. Но мысли путались, слова расплывались перед глазами. Взгляд снова и снова самопроизвольно скользил к телефону, лежавшему рядом на столе.
Рука сама потянулась к аппарату. Экран вспыхнул, озарив пальцы безжизненным синим сиянием. Еще одно движение — и я снова в списке контактов, прокручиваю его до одного-единственного имени. Элайджа.
Палец замер над кнопкой вызова. Сердце забилось чаще, отдаваясь в висках глухими, тревожными ударами.
Что изменится, если я не позвоню?
Ничего. Тишина останется тишиной. Пустота — пустотой. Я так и буду сидеть здесь, притворяясь, что пишу сочинение, в то время как внутри все будет сжиматься от одного и того же вопроса.
Что изменится, если я позвоню?
Всё. Или ничего. Он может не взять трубку. Может ответить тем же ледяным, вежливым тоном, каким говорил в самом начале. А может... может, в его голосе проскользнет что-то еще, и эта хрупкая надежда разобьет меня окончательно.
Что я скажу ему? Правду?
Что пыталась не думать о нем, но не смогла? Что скучаю по его взгляду, который, словно, видел меня насквозь. Скучаю по его бархатному голосу. Скучаю по его редкой, сдержанной улыбке, которая заставляла что-то таять глубоко внутри. По его рукам, которые могли быть невероятно нежными...
Хватит.
Да. Я скучала по нему. Отчаянно, по-детски, вопреки всякому здравому смыслу и гордости. Скучала, хотя всеми фибрами души желала, чтобы это было не так.
И это осознание было самым тяжёлым. Не сама тоска, а понимание, что мне не следовало по нему скучать. Что это чувство — предательство по отношению к Клаусу, хрупкому равновесию нашей семьи, самой себе и тем стенам, что я так тщательно выстраивала.
Я с силой нажала на кнопку, гася экран. Телефон погрузился во тьму. Я отшвырнула его от себя по столу, словно он мог обжечь.
Несмотря на слова Клауса о том, что мне не нужно прятать свои чувства и сдерживать себя, что их проблемы — это их проблемы, а мои чувства принадлежат только мне, я всё равно не могла полностью отпустить это. Он позволил мне чувствовать, он позволил мне любить его брата. Но я сама не позволяла себе этого. Потому что понимала: ничто не даётся просто так.
Я сжала кулаки, чувствуя, как по щекам катятся предательские слёзы ярости и беспомощности. Не на него. На себя. За эту слабость. За эту невозможность просто вычеркнуть его из своего сердца по приказу разума.
Одним движением я сгребла свои вещи в сумку, оставив на столе плату за еду. Мне нужно было уйти. Прямо сейчас. Пока я не сделала чего-то, о чём буду жалеть. Пока эта давящая внутри пустота не заставила меня снова взять в руки телефон и набрать тот самый, запретный номер.
***
Едва я переступила порог дома, как сразу уловила приглушённые, но оттого не менее пронзительные звуки боли, доносившиеся из одной из комнат. Судя по направлению, это была одна из тех, что Клаус и Кол в шутку предлагали обставить как пыточную. В шутку... правда? Наверное.
Я сделала шаг вперёд, намереваясь понять, что же там происходит, когда меня тут же остановил Кол, буквально втюхивая мне в руки Илию.
— На, сходи прогуляйся, — нагло произнёс он, снова разворачивая меня к выходу. Илия тявкнул, сворачиваясь клубком в моих руках, которые я инстинктивно сомкнула, чтобы удержать пса. — Купили собаку тебе, а вожусь с ним я. Что за несправедливость?
Все мои попытки сопротивляться оказались тщетны. Тогда у самого выхода я резко упёрлась одной рукой в дверь, пытаясь помешать ему открыть её и столь же нагло вытолкнуть меня из дома.
— Что происходит? — я повернулась к Колу, вжавшись спиной в дверь. — Ты думаешь, что после того, как я вернусь, этих криков больше не будет?
— Что ж, я на это очень надеюсь, — парировал он, скрестив руки на груди. — Ник велел мне не подпускать тебя близко к той комнате.
— Ладно, я не буду подходить, — сдалась я, понимая, что силой мне с ним не справиться. — Но хотя бы объясни, что там происходит.
Кол бросил взгляд назад, откуда послышался очередной приглушённый стон, смешанный с насмешливым голосом Ребекки.
— Скажем так, сегодня двойник и парочка её дружков попытались убить Финна, — без лишних предисловий начал он.
— Убить? Чем? — я нахмурилась. — Вы же сожгли весь Белый дуб.
— Ну, оказалось, что не весь, — Кол развёл руками с театральным вздохом. — Мы нашли информацию только в одной книге, а, как выяснилось, поставки были аж дважды. Наша бдительность, увы, небезупречна.
— Ладно, — я кивнула, понимая, что ситуация куда хуже, чем мы думали. — Ты сказал «пытались убить Финна». Значит, он...
— В порядке, — Кол фыркнул, и в его глазах вспыхнуло привычное высокомерие. — Смешно предполагать, что какие-то людишки справятся с первородным, даже если он пролежал всю жизнь в гробу. Он просто... слегка не в духе.
Я снова кивнула, сжимая Илию в своих руках ещё сильнее. Он жалобно тявкнул, напоминая, что он вообще-то живой, а не мешок с картошкой.
— Сейчас Ребекка просто решила преподать нашему другу Деймону Сальваторе урок своим самым... особенным способом, — продолжил Кол, и его ухмылка стала шире. — Мы ждём, пока его брат принесёт все колья, которые они успели наделать, пока Ребекка... ну, скажем так, отдаёт ему долги за кое-какие прошлые грешки, — он многозначительно поднял бровь. — Довольно скучное зрелище, если честно. Никакого стиля.
В этот момент из глубины коридора опять донёсся сдавленный крик Деймона, тут же заглушённый язвительным смехом Ребекки. Илия снова жалобно заскулил.
— Видишь? — Кол махнул рукой в сторону звука. — Примитивно. А теперь иди гуляй. И забери с собой этот трясущийся комочек шерсти. Он мне нервы треплет.
Но, несмотря на показное безразличие к псу, Кол протянул руку и вновь почесал Илию за ухом. Пёс тут же замер, издав блаженный вздох, и ткнулся мокрым носом в его ладонь.
Я оставила этот жест без комментария, пряча улыбку в волосах. В этом доме, полном монстров и древних тайн, такие моменты были редкими и по-своему драгоценными. Даже у самого циничного и вечно насмешливого из них находилась капля нежности для существа, которое не могло ответить ему ничем, кроме безоговорочной преданности.
— Ладно, ладно, хватит с тебя, — буркнул Кол, но его пальцы еще на мгновение задержались в густой шерсти, прежде чем он отнял руку. — Валите уже, а то опоздаете на все самые интересные... прогулки.
Я отступила от двери и его взгляд на секунду стал серьезнее.
— И если увидишь Стефана с сумкой, полной заостренных палок, просто... укажи ему на дверь. Не ввязывайся.
Я кивнула, понимая его невысказанную заботу. Даже в этом хаосе они пытались оградить меня от самой грязной работы. Прижимая к себе счастливо поскуливающего Илию, я вышла на улицу, оставив за спиной звуки домашнего "воспитания".
***
Элайджа шёл по улицам Сан-Франциско, стараясь утонуть в собственных мыслях. Вернее, в их полном отсутствии. Не думать о том, как он сбежал, бросив семью разбираться с последствиями. Не думать о том, что происходит сейчас. И уж точно не думать об Эстелле. О ней он думать не хотел. Или хотел настолько сильно, что был вынужден выстраивать в уме высокую глухую стену.
Когда он проходил мимо одного из бутиков, его взгляд на мгновение зацепился за знакомое имя — «Эстелла». Он замер на полпути, окаменев на тротуаре, затем медленно развернулся, чтобы перечитать вывеску ещё раз. Надпись не изменилась. Имя «Эстелла» по-прежнему красовалось изящным шрифтом над входом в, судя по всему, ювелирный салон. Элайдже следовало просто отмахнуться и пройти мимо — он ведь сам твердил себе, что не хочет думать ни о чём, связанном с ней. Но ноги, словно одержимые, сами понесли его внутрь.
— Добрый день, — почти хором поприветствовали его три консультанта, пока остальные были заняты с клиентами. Элайджа провёл взглядом по залитым светом витринам, убеждаясь, что это действительно настоящий ювелирный магазин, а не порождение его измученного разума.
Его внимание привлекла большая мемориальная доска, где в позолоченной раме висела старая фотография пары. Он быстро подошёл ближе, читая информацию под ней.
«Кристофер Ханроуз и Эстелла Ханроуз. Основатели ювелирной сети».
— Это фотография тех, без кого не было бы этого салона, — раздался за спиной Элайджи приятный голос. Он перевёл взгляд на девушку с бейджиком «Джессика». — У них очень романтичная история. Кристофер был простым ремесленником, а Эстелла — дочерью богатого коммерсанта. Но они любили друг друга. Чтобы получить разрешение её отца на брак, Кристофер начал создавать украшения, называя их в честь возлюбленной. История банальная, но оттого не менее прекрасная. Потому каждый магазин нашей сети и носит имя «Эстелла» — в честь музы, вдохновившей основателя.
Девушка на мгновение замолчала, давая ему впитать информацию, а потом продолжила:
— Говорят, они прожили в браке шестьдесят лет. А затем умерли с разницей в один день. Муж сразу же ушёл вслед за женой, — она тихо вздохнула. — Это очень романтично, не правда ли? Пройти вместе весь путь и не расстаться даже после смерти.
Элайджа не ответил. Он смотрел на улыбающиеся лица на пожелтевшей фотографии. На мужчину, посвятившего жизнь женщине по имени Эстелла. И на саму Эстеллу, чьё имя теперь сияло на вывесках, увековеченное в золоте и серебре. В этой простой человеческой истории была та самая верность и вечность, которых он так отчаянно и тщетно жаждал.
Он сам бежал от своего «целого пути». Бежал от брата, от семьи, от нее... Потому что мысль о подобной всепоглощающей связи пугала его больше, чем любая древняя угроза.
— Да, — наконец произнёс он, и его собственный голос показался ему чужим, — Очень романтично.
Он скользнул взглядом по сияющим витринам. Любовь этого мужчины к этой женщине была настолько всепоглощающей, что оставила сияющий след на этой земле, даже после их смерти. Она стала его наследием. Его вечным памятником.
— Может, вам что-нибудь подсказать? — тут же, уловив его задумчивость, спросила Джессика. — Подвеску, кольцо, браслет... для вашей возлюбленной?
Возлюбленной? Это слово было таким простым, таким человечным и таким одновременно чуждым, что что-то болезненно сжалось у него внутри. А как же её тогда называть? Племянница? Дочь брата? Проклятие? Спасение?
— Её зовут Эстелла, — просто ответил Элайджа, даже не заметив, как это имя снова срывается с его губ, наполняя пространство магазина всей той болью и тоской, которую он пытался оставить за дверью.
— О, — глаза Джессики стали большими от изумления, — Удивительное совпадение! Или, может быть, сама судьба направила вас к нам? — она улыбнулась, ее взгляд стал еще более заинтересованным. — Тогда вам просто необходимо что-то для нее. Это будет знаком. Особенным.
Элайджа не ответил. Его взгляд блуждал по витринам, но он уже не видел ни бриллиантов, ни золота. Он видел другое. Ее улыбку, редкую и такую ценную. Ее упрямый подбородок. Слезы, навернувшиеся на ее ресницах в ту ночь, которую он старался вычеркнуть из памяти. Судорогу в ее пальцах, сжимавших его руку, когда она пыталась не показать, как ей больно.
«Ее зовут Эстелла». Эти слова повисли в воздухе, став публичным признанием того, что он так яростно отрицал в себе. Он не просто знал женщину по имени Эстелла. Она занимала в его мыслях такое место, что одно лишь ее имя заставило его зайти в этот магазин.
— Что она предпочитает? — спросила Джесика, мягко выводя его из оцепенения. — Классику? Или что-то более современное? Может, у нее есть любимый камень?
Любимый камень? Он не знал. Он знал, как она упряма. Помнил, как темнеют её глаза в гневе и становятся пронзительными в моменты сосредоточенности. Но её любимый камень... Эта простая деталь оказалась среди миллионов других, которые он не успел, или не позволил себе, узнать.
— Синий, — неожиданно вырвалось у него. Воспоминание всплыло само собой: её слова о том, как она любит цвет бездонной ночи и оттенок бескрайнего океана.
Голос Джессики стал мечтательным.
— Ах, синий... Цвет верности, глубины, спокойствия. И одновременно тайны. Идеально. Я покажу вам нашу специальную коллекцию, которая носит такое же название, как и имя вашей возлюбленной, — с лёгким, почти торжественным придыханием произнесла девушка, словно она была не продавцом, а жрицей, посвящающей его в некий сакральный ритуал.
Она подвела его к другой витрине, где в бархате покоились сапфиры разных оттенков — от небесно-голубого до глубокого полуночного.
— Каждое изделие здесь уникально, — тихо пояснила Джессика, наблюдая, как он впитывает каждую деталь. — Вдохновением послужили дневники Кристофера. Он писал, что его Эстелла была подобна звёздному свету — недосягаемой, холодной на вид, но способной озарить всю его жизнь. И одновременно хрупкой, как утренняя роса.
Элайджа застыл, слушая эти слова. Они врезались в него острее любого клинка. Недосягаемая. Холодная на вид. Способная озарить всю жизнь. Хрупкая.
Он смотрел на эти сияющие безделушки и видел в них портрет той, чей образ он пытался изгнать из своего разума. Той, что была для него одновременно и светом, и болью, и самым страшным предательством.
Это была пытка. Сладостная и мучительная. Созерцание невозможного.
— Они... прекрасны, — наконец выдохнул он, и в этих двух словах был заключён весь трагизм его положения. Он говорил не о ювелирных изделиях.
— Да, — согласилась Джессика, сияя. — Они созданы для того, чтобы хранить любовь. Вечно.
Вечно. Слово, которое для него было и благословением, и проклятием. Какое ему дело до вечности, если он не может иметь даже мимолётного настоящего?
Он медленно отвёл взгляд от витрины. Ему нужно было бежать. Отсюда. От этого зеркала, в котором отражалась его собственная, неосуществимая тоска. Разум кричал ему, что это безумие, слабость, предательство по отношению к брату и самому себе. Что этот жест ничего не изменит, а лишь усугубит боль, превратив тихое сожаление в осязаемое, вещественное доказательство его падения.
Но он не смог.
Его рука непроизвольно потянулась к витрине. Пальцы замерли в сантиметре от стекла, указывая на изящное кольцо из белого золота. В центре сиял крупный сапфир, от которого, словно ветви, расходились лучи, усыпанные мелкими сапфирами, создавая иллюзию роз, обрамляющих нечто драгоценное. Он не понимал, почему выбрал именно его. Оно не было самым дорогим или броским. Но в нём была та самая хрупкая и безупречная гармония, что так напоминала ему о ней. О её силе, скрытой за внешней хрупкостью. О её уникальности, сияющей в центре его тёмного мира.
— Это... прекрасный выбор, — тихо произнесла Джессика, словно боясь нарушить торжественность момента. Она бережно извлекла кольцо и положила его на бархатную подушечку.
Элайджа смотрел на него, и в его глазах бушевала буря. Он видел не просто украшение. Он видел символ. Признание. Грех. И молчаливое обещание, которое никогда не сможет дать вслух.
— Я возьму его, — голос прозвучал приглушённо, но твёрдо. Это была не просьба, не решение, а констатация свершившегося факта, как приговор.
Он не собирался его дарить. Он не мог. Это кольцо было не для неё. Оно было для него. Напоминанием. Талисманом его вины и его запретной, вечной привязанности. Доказательством того, что даже он, Элайджа Майклсон, не всесилен против тихого, настойчивого шепота собственного сердца. Он сбежал от нее, чтобы забыть. А в итоге нашел лишь еще одно доказательство того, что забыть ее выше его сил. И теперь у него в кармане лежало прекрасное доказательство его поражения.
Придумать романтическую историю, чтобы вернуть Элайджу в Мистик Фоллс? Ага. Банально, но работает.
P.S. Кол любит Илию больше чем Элайджу 🤭