Завет звезды | Elijah Mikaelson

Мой Телеграм канал @mulifan801 с роликами - https://t.me/mulifan801

Мой ТикТок darkblood801 с роликами https://www.tiktok.com/@darkblood801?is_from_webapp=1&sender_device=pc

Ролик - https://www.tiktok.com/@skymoonblood2/video/7579253892534242616

Если найдете ошибки — пишите в комментариях.

Глава 19

— Знаешь, в этой ситуации есть нечто сюрреалистичное, — спокойно произнесла я, следя за тем, как Ребекка выводит на моих ногтях замысловатые серебристые завитки. — Мы сидим здесь, красим ногти и готовимся к вечеринке, в то время как последний кол из Белого дуба всё ещё не уничтожен и может в любой момент быть использован против кого-то из вас.

Она фыркнула, убирая тонкую кисточку, чтобы взглянуть на результат.

— Ну, угроза смерти не отменяет веселья. Тем более, у них только один кол, значит, умрёт кто-то один. И, к сожалению, это будет не Ник.

Я прищурилась, бросив на нее осуждающий взгляд.

— Ладно, ладно, — сдалась она, закатив глаза. — К счастью, это будет не Ник. Но, если честно, я не замечала, чтобы Стефан пылал к нему такой лютой ненавистью. В этом деле явно первенствует Деймон.

— И с чего это Деймон так ополчился именно на Клауса? — поинтересовалась я, лёгким, бесполезным взмахом рук пытаясь ускорить высыхание лака. — Неужели всё из-за Елены?

— Всё очень просто. Это называется мужское эго, — спокойно ответила она, обдувая уже свои ногти. — Деймон винит себя за то, что Стефану пришлось спасать его и буквально продавать себя Клаусу. А потом... как ни парадоксально, он, вероятно, чувствует ответственность и за разрыв Стефана с Еленой. Гораздо проще излить всю ярость на Ника, чем признать, что их расставание — прямое следствие его собственного вечного эгоизма.

— Дела... — я покачала головой. — Я уже и не пойму, у кого отношения токсичнее: у них или у вас.

— Однозначно у нас, — парировала Ребекка с лёгким раздражением. — Не будь тебя, меня бы давно отправили в сон, возможно, и Кола тоже. А уж Элайджа...

Я приподняла бровь, побуждая её договорить. Если бы меня не было, Элайджа бы тоже уехал? Я закусила щёку изнутри, стараясь не выдать внезапно сжавшей горло тревоги.

— С ним, возможно, всё сложилось бы так же, — закончила она, но в голосе уже не было прежней уверенности.

— Ты в этом уверена? — сорвалось у меня. Голос прозвучал куда тише, чем я намеревалась.

Оставил бы он Клауса, если бы не был вынужден постоянно присматривать за мной?

Ребекка подняла на меня взгляд, и в её глазах вспыхнуло понимание. Она отложила лак, её выражение лица смягчилось.

— Хочешь поговорить о нём? — спросила она тихо, без намёка на насмешку.

Я отвела взгляд, сосредоточившись на своих почти высохших ногтях. Говорить? О чём? О том, как его отъезд оставил в доме зияющую пустоту, которую не мог заполнить даже вечный хаос? О том, как его имя стало запретным, болезненным местом, которое все обходят стороной? Или о том, что я до сих пор чувствую на своей коже призрачное прикосновение его пальцев, поправляющих воротник пальто?

— Не о чем говорить, — наконец выдохнула я, поднимаясь с кресла. — Он уехал. И, кажется, это к лучшему.

Но даже я сама слышала фальшь в своих словах. И по печальной улыбке Ребекки было ясно, что она слышит её тоже. Некоторые раны были слишком свежи, чтобы о них говорить. И некоторые отсутствия были слишком громкими, чтобы их игнорировать.

— Иногда, — тихо сказала Ребекка, глядя куда-то в сторону, в прошлое, полное её собственных ошибок и разбитых сердец, — не стоит скрывать то, что уже и так видят все, Эстелла. Тем более, если это... настолько банальные человеческие чувства.

Я остолбенела.

«Уже и так видят все».

Слова прозвучали как удар обухом по голове, заставив мир вокруг поплыть и зазвенеть в ушах. Неужели мои чувства настолько очевидны, что их реально можно увидеть невооружённым глазом? Неужели... и Элайджа заметил их ещё до того, как я поняла их сама? Заметил это предательское учащённое сердцебиение, этот слишком долгий взгляд, эту неловкую заботу?

И что, если... если он заметил и сбежал? Именно поэтому все хранят молчание об истинной причине его отъезда? Не из-за дел семьи... а из-за меня? Из-за того, что дочь его брата посмела смотреть на него не так?

Чтобы обезопасить и себя, и меня, и тот хрупкий мир, что выстроил Клаус, он предпочёл просто... исчезнуть?

Конечно, он не мог не заметить моих чувств. Это же Элайджа.

Он просто пытался исполнять долг перед дочерью брата. Оберегал её, помогал, ведь она стала частью их семьи.

А эта дочь... Я...

Я всё разрушила. Я такая дура. Господи, я такая дура. (ЭТО НЕДОПОНИМАНИЕ!)

Почему я просто не могла оставаться дочерью Клауса? Почему моё сердце выбрало именно его брата?

Жгучий, всепоглощающий стыд накрыл меня с головой. Он смешался с горьким осознанием собственной глупости и щемящей болью утраты, которая теперь обрела новый, ужасающий смысл. Я не просто скучала по его присутствию. Я тосковала по тому, что сама же и разрушила своей нелепой, неуместной привязанностью.

Я отвернулась от Ребекки, не в силах выдержать её понимающий взгляд, и уставилась в окно на темнеющий сад. Слёзы жгли глаза, но я сжала веки, отказываясь дать им волю. Плакать было бы слишком... человечно. Слишком по-девичьи. А я должна была быть сильнее. Для Клауса. Для себя.

— Он уехал не из-за тебя, — тихо, но твёрдо произнесла Ребекка, словно читая мои мысли. — Не выдумывай лишнего. Просто... жди.

Но её слова потонули в водовороте моих мыслей, не долетев до меня.

Я так боялась рассорить Клауса и Элайджу своими чувствами. А оказалось, что я уже давно всё разрушила, сама того не замечая.

***

— Ребекка, я совершенно не разделяю твоего энтузиазма, — склонившись к холсту, пробурчал Клаус. — У тебя же есть Стелла. Зачем тащить на эту подростковую вакханалию ещё и меня?

— Разве тебе не любопытно взглянуть, что я организовала? — с притворной невинностью спросила Ребекка, опершись о дверной косяк.

Клаус фыркнул, наконец разворачиваясь к ней:

— Я уверен, что всё будет на высшем уровне. Ты всегда умела устраивать... зрелища.

Ребекка сжала губы, сдерживая недовольство, но сдалась.

— Ладно.

Она резко развернулась, чтобы уйти, но в дверях показалась Эстелла. Клаус сразу же отложил кисть, а Ребекка, бросив на неё странный, слишком презрительный взгляд, исчезла в гостиной.

— Эстер чиста, — доложила Эстелла, подходя ближе, чтобы взглянуть на новую картину Клауса. На холсте бушевало свинцовое (Свинцовый цвет — это средне-светлый серый оттенок с синим подтоном) море. — Ни малейшего следа магии. Она как пустая скорлупа.

Клаус улыбнулся, с отцовской нежностью глядя на дочь.

— До сих пор не понимаю, зачем она явилась проститься с Ребеккой. Это... настораживает, — задумчиво произнёс он, возвращаясь к мольберту.

— Меня тоже, — согласилась Эстелла, устраиваясь на подлокотнике кресла. — Но я не обнаружила в ней и проблеска жизни. Она словно и вправду... умерла. Окончательно.

Он кивнул, и его взгляд на мгновение ушёл вдаль.

— Что ж, отлично. А теперь, дорогая, — в его голосе зазвучала лёгкая, поддразнивающая нотка, — неужели и на этот раз тебя будет сопровождать Стефан? У меня зарождаются опасения насчёт твоего вкуса.

Эстелла фыркнула, скрестив руки на груди.

— Нет, Стефан составляет компанию Ребекке. Это её авантюра, а он — её жертва. А я иду исключительно под её давлением. Не то чтобы я горела желанием, — она выдержала паузу, бросая отцу вызывающий взгляд. — Но если ты так обеспокоен, всегда можешь составить мне компанию. Уверена, твоё присутствие сделает этот вечер... по-настоящему памятным для всех собравшихся.

— Нет уж, спасибо, — ухмыльнулся он, вновь беря кисть. — Я лучше закончу море. Оно куда предсказуемее, чем группа гормональных подростков с вампирскими проблемами. Но если этот Сальваторе хоть косо на тебя посмотрит...

— Он не посмотрит, — оборвала его Эстелла, поднимаясь. — Потому что я буду слишком занята, наблюдая, как Ребекка пытается его соблазнить, а он при этом мучается угрызениями совести. Это и станет главным представлением вечера.

— Какая же ты жестокая, Стелла, — ухмыльнулся Клаус, с наслаждением нанося на холст густые мазки свинцовой тучи.

— Я не жестока. Я прагматична, — парировала Эстелла, убирая прядь волос с лица. Её ладонь на мгновение дрогнула. — Надо же извлечь хоть какое-то удовольствие из этого так называемого «вечера».

Она произнесла последнее слово с такой лёгкой, уничижительной интонацией, что Клаус фыркнул. В её голосе не было ни злобы, ни укора, а лишь один холодный, беспримесный прагматизм. Зачем страдать, если можно извлечь выгоду? Зачем скучать, если можно устроить себе частное, изысканное представление?

— Превращая любовные муки моей сестры и терзания вампира-зануды в личное развлечение? — он покачал головой, но в его глазах читалось нескрываемое одобрение. — Без сомнения, ты моя дочь. Никто другой не смог бы найти эстетического наслаждения в таком душевном мазохизме.

— Я предпочитаю называть это «изучением живых иллюстраций к учебнику по психологии», — с напускной серьёзностью поправила она. — Это развивает эмпатию.

Клаус рассмеялся, откладывая палитру. Его смех эхом разнёсся по просторной студии.

— Что ж, желаю тебе приятного... "просвещения", — сказал он, и его взгляд на мгновение стал слишком опасным. — Но помни: если это «наглядное пособие» хоть на секунду обратит свой страдальческий взор на тебя...

— Спектакль перестанет быть интересным, — закончила за него Эстелла, поворачиваясь к выходу. — Не волнуйся. Я предпочитаю наблюдать за драмой со стороны, а не быть её участницей (Ага, ага) . Мои стандарты слишком высоки для таких дешёвых постановок.

С этими словами она вышла из комнаты, оставив Клауса в одиночестве с его бушующим морем. Он снова взял палитру, и на его губах играла та самая улыбка, что появлялась лишь тогда, когда он видел в дочери своё самое безупречное и самое опасное отражение.

Но затем, бросив взгляд в сторону окна, за которым сгущались сумерки, он положил палитру обратно. Мысли о картине разбежались, вытесненные одним-единственным, навязчивым образом. Образом Элайджи.

Несмотря на казалось бы вполне расслабленное поведение Эстеллы, он хорошо видел ту самую, едва уловимую грусть, что она пыталась скрыть за своей дерзостью. Она была спрятана в слишком долгой паузе перед ответом, в тени, скользящей в её глазах, когда она думала, что на неё не смотрят, в той самой «прагматичности», что была не чем иным, как щитом. И это ему не нравилось. Это бесило его до глубины души.

Его первоначальный план «Дождаться, пока Элайджа одумается и вернётся сам», медленно, но верно стремился перерасти в нечто более тёмное и импульсивное. В план «Притащить его за шкирку обратно в город и заставить всё исправить». Он уже представлял, как его пальцы впиваются в дорогую ткань пиджака брата, как он прижимает его к стене и шипит ему в лицо все те слова, что клокотали у него внутри.

Но Клаус лишь сжал кисть в кулаке, и холодный страх на миг сковал его ярость. Тонкое дерево хрустнуло, выскальзывая из пальцев. Он боялся, что грубое вмешательство сделает ещё хуже. Что один неверный шаг, одно сорвавшееся в гневе слово и та хрупкая, невысказанная связь, что ещё тянулась между его дочерью и братом, порвётся навсегда. Он мог потерять их обоих. И тогда его гнев, его желание контролировать, обернутся против него самого, оставив его в одиночестве посреди великолепного, но пустого особняка.

Так что он бездействовал. И от этого бессилия злость горела внутри всё ярче, превращаясь в ярость. Он стал заложником собственной любви. И это была самая изощрённая пытка для того, кто обычно привык брать всё силой.

Но даже этот всепоглощающий гнев рассыпался в прах перед одним-единственным фактом: Стелла была его дочерью. Той, что перевернула его тысячелетний мир, пропитанный кровью и предательством. Одним касанием крошечных пальцев и одним всесильным словом — «папа».

И видя в памяти жалкий пример своего собственного отца, Майкла, он поклялся дать Эстелле всё, чего сам был лишён. Всю безраздельную преданность, всю яростную, не знающую компромиссов защиту, всё обожание, что тлело в нём под слоями ярости. Он одаривал её с той же щедростью, с какой раздавал смерть, не понимая, что тем самым он не просто привязывает её к себе.

Он навеки приковывал себя к ней.

Каждая улыбка, которую он вызывал на её лице, становилась его кислородом. Каждая её победа — его гордостью. Каждая её слеза — его личным поражением. Она стала его самым уязвимым местом, его единственной, истинной точкой опоры в вечном хаосе его существования. И в этом осознании не было страха. Была лишь оглушительная, всепоглощающая ясность.

Он оглядывал пройденный путь. Путь, усыпанный трупами, отравленный ядом обид и вечным одиночеством вершины. И он ни о чём не жалел. Ни об одной сожжённой деревне, ни об одном сломанном союзе, ни об одной капле пролитой крови. Потому что все эти жертвы, все эти тёмные повороты привели его сюда. К ней.

Клаус был чудовищем. Тысячелетним первородным гибридом, существом из кошмаров. И он был отцом. И второе определение перевешивало все остальные. Оно делало первое не проклятием, а инструментом. Инструментом для защиты. Инструментом для обеспечения её будущего.

И если для этого будущего ему пришлось бы снова стать тем монстром, каким его знал мир, он сделал бы это без тени сомнения. Сожрал бы солнце, потушил бы звёзды, разрушил бы все миры. Лишь бы его Звёздочка продолжала сиять в его ночном небе.

Он ни на миг не пожалел о своём выборе. И даже сейчас, глядя на то, куда завела их судьба: его — обратно в Мистик Фоллс, а её, возможно, в объятия его брата, он снова и снова выбирал бы этот путь.

***

Я стояла на этом празднике жизни среди пьяной молодежи, которая каким-то чудом умудрилась протащить на школьную вечеринку алкоголь, и вглядывалась в толпу. Это была ошибка. Я променяла тихий вечер с Илией, Клаусом и, возможно, даже Колом на это безобразие.

Ребекки нигде не было. А ведь именно ради неё, вернее, из-за её уговоров, я здесь и оказалась.

Я сразу заметила Стефана, прислонившегося к стене с видом мученика, и направилась к нему, решительно прижимая его к штукатурке.

— Стефан, где Ребекка? — потребовала я, едва оказавшись в пределах слышимости.

Он повернулся, в его руке был стакан с чем-то янтарным. Скорее всего, с тем самым контрабандным алкоголем.

— И тебе привет, Эстелла, — вежливо парировал он, проигнорировав мой вопрос. На его губах скользнула слабая, усталая улыбка.

— Ты скажешь, где она? — не сдавалась я, понизив голос. — Она же должна быть с тобой, разве нет?

— Я бы тоже хотел это узнать, — он развёл руками, и в его жесте читалось искреннее недоумение, смешанное с досадой. — То она сама уговаривала меня быть её партнёром на танцах, а теперь и не показывается. Я уже начал думать, что это такой своеобразный розыгрыш.

Внутри у меня всё похолодело. Это было не похоже на Ребекку. Бросить своего кавалера, да ещё и того, кого она сама выбрала? Слишком странно.

— У тебя есть телефон? — с внезапной надеждой спросила я, снова беспомощно оглядываясь. На мне было платье в стиле 20-х годов — изящное, шикарное, но абсолютно бесполезное, с его отсутствием карманов. Телефон я, разумеется, с собой не взяла.

Стефан похлопал себя по карманам брюк и с сожалением покачал головой.

— Оставил в машине. Не думал, что понадобится.

Мы стояли друг напротив друга. Выряженная во флаперское платье ведьма и терзающийся вампир-зануда, объединённые одной пропавшей без вести первородной вампиршей. Идиллия.

— Ладно, — вздохнула я, чувствуя, как тревога сжимает мне горло. — Значит, ищем вместе. Потому что если с ней что-то случилось, Клаус устроит здесь такое представление, что этот школьный зал превратится в настоящую древнеримскую арену. И мы будем главными актёрами в кровавом спектакле.

Я двинулась к выходу из шумного зала, мысленно перебирая возможные, пусть и раздражающие, причины исчезновения Ребекки. Может, она застряла в туалете, поправляя макияж? Или ужинает каким-нибудь симпатичным школьником в тёмном уголке? Не важно. Главное, чтобы она нашлась живой и невредимой, и я могла бы, наконец, с чистой совестью сбежать из этого ада.

Стефан, кажется, всерьёз воспринял неозвученную угрозу со стороны Клауса и отправился в другую сторону, растворяясь в толпе школьников в поисках моей тётки.

Я зашла в женский туалет. Внутри, у раковин, кучка школьниц с раскрасневшимися лицами хихикала, передавая друг другу серебряную фляжку. Они замолчали, уставившись на меня. Мне было плевать на их запрещённые напитки. Я одним взглядом оценила пустые кабинки, резко развернулась и с громким стуком захлопнула дверь.

И тут же врезалась в кого-то в коридоре.

— Простите, — инстинктивно вырвалось у меня, когда я попыталась обойти высокую фигуру, преградившую путь.

Но он не уступил дорогу. Напротив, его рука молниеносно схватила меня за запястье. Пальцы сжались с такой стальной силой, что кости затрещали. Боль пронзила руку, заставляя меня согнуться.

— Ты-то мне и нужна, — тихо, без единой нотки эмоций, произнёс он.

И только тогда, подняв взгляд, я поняла. Аларик... но не Аларик. Глаза были его, но в них не было ни тени знакомой усталой ясности. Они были пустыми, остекленевшими, как у марионетки. В них светился чужой, холодный интеллект.

Он с силой швырнул меня на стену. Затылок с глухим стуком ударился о штукатурку, и в глазах потемнело.

***

Стефан замер у невидимого барьера, что держал в западне всех сверхъестественных существ под куполом. Обычных людей к тому времени уже успели эвакуировать, чтобы не подвергать их смертельной опасности, нависшей над всеми, кто остался.

Ему это не нравилось. Очень не нравилось. Сначала Джереми сообщил, что Эстер увела Елену, шантажируя её Алариком, а теперь пропала и Эстелла. Внушение Клауса защищать её всё ещё отдавалось в его сознании навязчивым зудом, но это не отменяло того факта, что он искренне за неё волновался. Она была... другой. Не просто союзником или пешкой. А кем-то, для чего у него ещё не нашлось названия.

Ни Деймон, ни Елена, ни Кэролайн, никто не понимал, почему именно она приковала его внимание, несмотря на опасную близость к Клаусу. Только Лекси поняла. Тогда, в тот день, когда призраки ненадолго явились к ним, он смог поговорить с ней. И тот разговор стал для него искрой, что разожгла желание вновь попытаться сблизиться с Эстеллой, даже если она оставалась столь же недостижима, как настоящая звезда.

Его слова были правдой. Все от него чего-то вечно ждали. Елена будто пыталась законсервировать в нём остатки человечности, твердя, что он «не такой». Не такой какой? Монстр? Чудовище? Мясник? Смешно... А затем та самая Елена, единственная, кому он верил безоговорочно, предала его.

Может, и лучше было бы, если бы Клаус тогда не отпустил его проститься с братом. Тогда он не увидел бы той сцены, что заставила его провести месяцы в самобичевании. И ведь если бы Елена призналась в том поцелуе, но солгала, что ничего не чувствует к его брату, он бы простил. Простил бы, потому что любил её слишком сильно.

Но... Она так и не сказала о том поцелуе. Не потому, что он ничего не значил. А потому, что значил слишком много, и они оба это понимали. И каждый, зная об этой ситуации, намеревался либо пожалеть Стефана, либо помочь ему. Только Эстелла... он фыркнул, вспоминая, как она хохотала тогда, словно это была дешевая комедия, а не трагедия его жизни.

— Бон-Бон уже колдует над этим куполом, к счастью, силы к ней уже давно вернулись, — произнёс Деймон, подходя к Стефану.

Стефан резко развернулся к брату.

— Мне нужен твой телефон.

— С какой стати? — непонимающе переспросил Деймон.

— Чтобы позвонить Клаусу.

Деймон застыл на месте, его брови поползли вверх.

— Ты в своём уме? Звонить гибриду, чтобы доложить, что его маленькая ведьма потерялась? Ты хочешь, чтобы он устроил здесь второе пришествие?

— Она пропала, Деймон! — голос Стефана дрогнул от сдерживаемого напряжения. — И Аларик... Мы оба знаем, что он сейчас не в себе. Если Эстер использует его, и если она заполучила и Эстеллу... — он не стал договаривать. Им обоим было ясно, что Клаус, узнав о похищении дочери, устроит резню, по сравнению с которой все их предыдущие разборки покажутся детским утренником.

Деймон с минуту изучал лицо брата, а затем с театральным вздохом вытащил телефон из кармана.

— Ладно. Но если он решит, что это мы виноваты, и начнёт отрывать головы, первой будет твоя. Я просто предупредил.

Стефан почти выхватил телефон, быстрыми движениями набирая номер, который он, к своему удивлению, помнил наизусть. Это было безумием. Но внутренний голос настойчиво твердил, что это единственно верный шаг.

Гудки казались бесконечно долгими. Стефан смотрел на барьер, за которым была свобода, и думал о том, что, возможно, Лекси была права. Иногда лишь самые неподходящие союзы и имеют смысл в этом хаосе. И если Эстелла была где-то там, в ловушке, то им нужен был не просто вампир или ведьма. Им нужен был ураган по имени Клаус Майклсон.

— Деймон? Говори быстрее, у меня тут пейзаж требует завершающего штриха, — раздался насмешливый, расслабленный голос Клауса в трубке.

— Это Стефан. И... Эстелла пропала.

На миг в трубке повисла настолько густая и звенящая тишина, что Стефану показалось, будто время остановилось. А затем раздалось нечто среднее между рыком и шипением, словно звук исходящий из самой глотки древнего хищника.

— Повтори? — это был уже не вопрос, а приказ.

— Ваша мать забрала Елену, и, скорее всего, и Эстеллу тоже. Мы заперты в школе, Бонни пытается разрушить барьер...

— Заткнись, — резко, без единой нотки терпения, произнёс Клаус, обрывая все дальнейшие объяснения. — Пусть ваша ведьма ищет местонахождение вашего драгоценного двойника. Если наша мать забрала их обеих, то они где-то вместе. Ищите! Немедленно!

Стефан почувствовал, как по спине пробежал ледяной холодок. Голос Клауса был не просто злым. Он был... пустым. Мёртвым. Таким тихим и ровным, каким он бывал лишь в те моменты, когда ярость переставала быть эмоцией и становилась физическим законом вселенной, законом, гласящим: «Всё будет уничтожено».

— Мы пытаемся, но...

— НИКАКИХ «НО»! — рёв Клауса был таким оглушительным, что динамик телефона захрипел, а Стефан инстинктивно отдернул его от уха. — Ты слышишь меня, Сальваторе? Если с ней что-то случится... если на её коже появится хотя бы царапина... — его голос вновь упал до смертоносного шёпота, — я не просто убью вас всех. Я сотру этот проклятый город с лица земли вместе с каждым, кто в нём дышит. Я выжгу землю и посыплю её пеплом, чтобы здесь вечно была пустошь. Найди. Мою. Дочь. У тебя есть время только на то, чтобы сообщить, где она. Быстро.

Связь оборвалась с оглушительным щелчком. Стефан медленно опустил руку с телефоном, чувствуя, как тяжесть услышанного вдавливает его в землю. Он смотрел на потухший экран и понимал: это не была фигура речи. Это было пророчество.

Деймон, наблюдавший за всей сценой, сдавленно свистнул.

— Ну вот. Поздравляю. Ты только что разбудил спящего дракона, — он провёл рукой по лицу. — И, кажется, рассказал ему, что мы потеряли его единственное сокровище.

Стефан повернулся к брату. Все его терзания, все угрызения совести, вся боль — всё это было сожжено дотла адским холодом, исходящим из телефонной трубки. В его глазах горела та же безжалостная решимость, что звучала в голосе Клауса.

— Тогда нам лучше найти её до того, как он сюда доберётся, — его голос звучал тихо, но твердо. — Передай Бонни: пусть найдёт Елену. Или мы все умрём. И смерть от руки Эстер покажется милосердным избавлением по сравнению с тем, что для нас уготовил Клаус.

Они обменялись взглядами, и в этот момент между ними не было ни вражды, ни старых обид. Была лишь простая, животная потребность выжить. А для этого предстояло совершить невозможное: найти дочь самого опасного существа на планете, пока он сам не явился за ней, неся с собой апокалипсис.

***

Я пришла в себя от странной, пульсирующей боли в висках и привкуса крови на губах. Лоб ныл, а попытка пошевелить головой отозвалась пронзительной болью.

«Кажется, мне разбили голову», — мелькнула мысль, подкреплённая ощущением стянутой кожи и тёплой дорожкой крови, стекающей по щеке.

Всё вокруг утонуло в кромешной, непроглядной тьме. Глаза не могли уловить ни единого контура, ни малейшего проблеска света, словно я не просто ничего не видела, а ослепла.

— Отлично, — раздался чей-то слишком знакомый, приторно-сладкий голос, и в следующее мгновение несколько свечей вспыхнули сами собой, очерчивая силуэт... Эстер.

Отлично, просто замечательно. Значит, она жива. Вот же повезло!

Она приблизилась, её пальцы коснулись моего подбородка, а затем грубо запрокинули его, чтобы влить мне в рот какую-то жидкость. Я стиснула зубы, пытаясь сопротивляться, но силы были неравны. Видимо, меня успели основательно потрепать. Горькая, отвратительная влага всё же просочилась в горло, и я, подавившись, нехотя проглотила её.

— Отлично, — удовлетворённо кивнула Эстер. — Это на время заблокирует твою силу. Какой бы она не была...

Разве можно заблокировать саму природу сифона?

Я попыталась нащупать внутри привычную энергию, ту самую, что жужжала в крови с рождения. Но там была только тишина. Как если бы кто-то выключил свет в самой душе, оставив меня в теле простого смертного.

Эстер удовлетворённо кивнула, видя моё выражение лица, а затем вышла из склепа, растворившись в ночи.

Я дёрнулась, ощутив на запястьях грубые верёвки, завязанные с убийственным профессионализмом. Чёрт бы побрал этого Аларика! Ноги тоже были прикованы к ножкам стула, не оставляя ни малейшего шанса пошевелиться. По лицу струилась тёплая кровь, а запястья горели огнём, будто их прожигали раскалённой проволокой.

Волосы падали на лицо, мешая обзору, но сквозь пелену я всё же разглядела в глубине склепа, где находилась, Елену и Аларика, о чём-то спорящих. Судя по выражению лица Елены, она и сама была не в восторге от компании. Что ж, хоть что-то у нас общее.

Ладно, Елена. Но зачем я? Зачем она похитила меня, прекрасно зная о последствиях?

Я снова рванулась, пытаясь если не разорвать верёвки, то хотя бы сломать ножки стула. Но стул, словно назло, был массивным, дубовым и неподъёмным. Меня резко затошнило, и я откинула голову назад, пытаясь побороть накатившее головокружение. Легкое сотрясение, не иначе. Каждая моя попытка вырваться лишь сильнее врезала верёвки в кожу.

В этот момент Эстер и Аларик вернулись, приближаясь к алтарю в центре склепа. Вокруг него тоже стояло множество свечей, освещая пространство, а на самом алтаре покоилась чаша. Краем глаза я заметила в руках Аларика кол. Видимо тот самый, который мы все искали.

Отлично. Просто превосходно. И почему я не удивлена?

Эстер провела ещё несколько манипуляций, шепотом произнося что-то, и в её руках оказался новый, незнакомый артефакт. Я не смогла проследить весь ритуал из-за неудобного положения, но леденящее предчувствие сковало меня. Я снова рванулась, пытаясь сдвинуть стул к выходу, но на моё плечо легла тяжёлая ладонь, вжимая меня обратно в сиденье. Эстер снова стояла передо мной, и на её лице застыло то же бесстрастное спокойствие.

— И зачем я тебе понадобилась, бабуля? — ядовито выдохнула я, наблюдая, как её лицо искажается от этих слов.

— Воспитание, видимо, важнее крови. Ты слишком на него похожа, несмотря на отсутствие родства.

— Вот как? — я язвительно вскинула бровь, точь-в-точь как Клаус. Её снова перекосило, но она сдержалась, лишь бросив взгляд за мою спину, видимо, Аларику, — и продолжила:

— Мне нужна твоя помощь.

— Помощь? — я снова ехидно приподняла бровь. — Я скорее умру, чем стану тебе помогать. А потом Клаус найдёт тебя. И убьёт. Медленно, мучительно, наслаждаясь каждым мгновением. Это точно не сравнится с твоей первой смертью.

— Я почему-то и предполагала, что ты ответишь именно так. Слишком гордая. Слишком наглая, — спокойно произнесла она. В её голосе не было злости, лишь холодное, аналитическое разочарование, будто она констатировала брак в инструменте.

— Учусь у лучших, — выдохнула я, чувствуя, как новая струйка крови смачивает губу. Кажется, рана на лбу снова открылась. Верёвки впивались в запястья с каждым движением, но боль была почти приятной. Она напоминала, что я ещё жива. Что я ещё могу ненавидеть.

Эстер наклонилась так близко, что я почувствовала запах старинных трав, исходящий от неё.

— Гордость — роскошь, которую ты не можешь себе позволить, дитя. Ты здесь не для того, чтобы помогать мне по доброй воле. Ты всего лишь инструмент.

Инструмент? Меня тошнит от этого слова.

Эстер молча кивнула Аларику за моей спиной. Я ощутила, как на моей шее смыкается петля из грубой верёвки.

— Прости, дитя, но мне нужно твоё тело, чтобы освободить Майкла, — её голос звучал почти сожалеюще, что было в тысячу раз страшнее открытой жестокости.

Майкла. Её мужа. Того самого первородного, которого я заточила. Ирония ситуации была настолько чёрной, что я чуть не рассмеялась.

— Тело вампира слишком... ограниченно, — продолжала Эстер, её пальцы прикоснулись к моему виску, будто изучая материал. — А тело ведьмы, ну или сифона... имеет множество преимуществ.

Я скривилась, окончательно понимая, к чему она клонит. Она не просто хотела меня убить. Она хотела занять моё тело. Вытеснить мою душу и использовать мои силы, мою связь с магией, как своё собственное орудие. Чтобы потом, обладая моей формой, подобраться к Клаусу.

Я в очередной раз рванулась вперёд, чувствуя, как петля на шее впивается в кожу, перехватывая дыхание. Оригинально. Она хочет не убить, а лишь частично задушить, довести до того порога, где душа уже готова оторваться от тела, но ещё не сделала этого, чтобы было легче вытеснить её.

И в этот самый миг, когда в ушах уже нарастал звон, а края зрения поплыли, в склеп ворвалась Елена. Она замерла на пороге, её глаза расширились, вбирая в себя весь ужас происходящего.

— Что вы делаете? — её голос дрогнул, взгляд метнулся от моей перекошенной от боли и ярости фигуры к Аларику, стоящему у меня за спиной. — Аларик, не надо! Ты же убьёшь её!

Её вмешательство было неожиданным. Не актом героизма, а чистой, животной паникой. Она видела смерть, и даже для неё это было перебором.

Эстер медленно обернулась к ней, и её лицо выразило лишь лёгкое раздражение, словно её отвлекли от важного дела.

— Это необходимо, Елена. Тише. Или присоединишься к ней.

Но Елена не отступила. Она стояла, дрожа, её взгляд был прикован к моему лицу, к петле на моей шее. И в её глазах, полных собственного страха, я увидела проблеск чего-то иного. Проблеск того самого человеческого сострадания, которого так не хватало всем остальным в этом склепе. Возможно, этого было недостаточно, чтобы спасти меня. Но этого могло хватить, чтобы выиграть несколько драгоценных секунд, которые были бессмысленны в данной ситуации.

«Прости меня, папа».

Мысль была слишком горькой. Я просила прощения не за то, что умираю. А за то, что подвела его. За то, что позволила себя схватить. За то, что не смогла быть тем оружием, которое он выковал.

Елена рванулась вперёд, ведомая порывом этой хрупкой человечности, но Эстер лишь повернула к ней руку и резким, почти небрежным движением руки отбросила её назад всплеском невидимой силы. Тело Елены ударилось о стену склепа и обмякло.

Я почувствовала, как удавка на шее резко затягивается, сжимая горло с безжалостной, механической силой. Я была абсолютно беспомощна. Ни магии. Ни физических сил, чтобы разорвать верёвки. Только воля. А её, казалось, тоже вот-вот не станет.

Я отчаянно рванулась назад, пытаясь ослабить хватку, но петля лишь впилась глубже в кожу. По щекам, смешиваясь с кровью, потекли слёзы бессилия и чистой, неразбавленной ярости.

Перед глазами, как в калейдоскопе, замелькали обрывки памяти. Тот самый миг, когда я впервые увидела Клауса на том кровавом поле. Как он держал меня на руках... маленькую, чужую и испуганную. Как пытался сдать в приют, а я, воспротивилась, разнеся стёкла своим первобытным криком. Как он тогда усмехнулся и сказал: «Кажется, я передумал».

Сознание вновь начало уплывать, окрашивая края зрения в чёрный. Воздух перестал поступать в лёгкие. Боль отступила, уступая место леденящему холоду. Это был конец.

И тогда, на самом краю, я сделала то же, что и в детстве, сидя на руках своего отца. Я вобрала в себя весь воздух, что ещё оставался в лёгких. Весь страх его потерять. Всю ярость на ведьму, посягнувшую на мою семью. Всю любовь к тому, что он мне дал. Всю боль от грядущей разлуки. И даже все те чувства, что испытывала к Элайдже.

И выкрикнула.

Это был не звук. Это был взрыв. Чистая воля к жизни, вырвавшаяся наружу в виде первобытной, разрушительной силы. Это был просто крик. Крик сифона, чьи силы пытались заблокировать, забыв о самой его сути. О вечной жажде магии, что заставляла нас существовать.

В наступившей темноте, прямо перед тем, как сознание окончательно отключилось, я услышала отрывки реальности: оглушительный, яростный крик Эстер. И хриплый, прерывистый вдох Елены, приходящей в себя.

И в тот миг, держа в уме лишь то, что мой удар достиг цели, я позволила тьме поглотить себя.

***

Элайджа и сам не понимал, что вернуло его в Мистик Фоллс. Долг? Или призрачные нити совести, тянувшие обратно к семье, какой бы безумной она ни была? А может, та самая маленькая бархатная коробочка в кармане пальто, что обжигала кожу сквозь ткань. Она нашёптывала ему о невозможной, запретной любви, что всё ещё отзывалась эхом в его древнем, давно мертвым сердце.

Возможно, он хотел лишь подарить ей кольцо. Увидеть её глаза, услышать голос. Поговорить.

А может, он просто сдался. Смирился с тем, что от неё не убежать? Он не смог сбежать от её присутствия, от чувств, пустивших корни так глубоко, что стали частью его самого.

И даже если ему снова предстояло столкнуться с яростью Никлауса, он решил: прежде всего он отдаст ей это кольцо. Этот крошечный, безмолвный свидетель его немыслимой, отчаянной нежности, способный сказать больше любых слов.

Он простоял так уже несколько часов, вглядываясь в небо в поисках ответа, признания или прощения за грехи и неправильные чувства к ней. Возможно, он был неправ, сбежав. Возможно, это было подло. Но тогда это казалось единственным способом сохранить хрупкий мир, что Эстелла принесла в их жизнь.

Он видел, как Ребекка смирилась со своей ролью тёти и даже наслаждалась ею. Видел, как Кол играет в дядюшку. Видел Клауса, охраняющего свою дочь. Но себя в этой картине он не видел. Потому что ярлык «дядя» сдавливал ему горло стальными тисками.

Как он ни старался, он не мог видеть в ней дочь Клауса или племянницу. Он видел девушку. Ту самую, что неудержимо влекла его к себе. И теперь, чтобы быть рядом, ему придётся натянуть на себя эту ненавистную маску «дяди». Лишь бы только смотреть на неё.

Едва он ступил к машине, чтобы отправиться навстречу с семьёй, с братом, с ней, как услышал странный прерывистый звук.

Звук, который через долю секунды мозг узнал и пронзил ледяным ужасом.

Это был крик.

Он ощутил его не как шум, а как чистую, нефильтрованную волну отчаяния, ярости и... прощания.

И в этом гулком зове он узнал её. Её голос. Её последний, отчаянный всплеск.

Воспоминание ударило с той же силой: слова Никлауса, сказанные тогда с горделивой ухмылкой, как о забавном курьёзе: «Она, представляешь, чуть не взорвала целое здание одним лишь криком, когда была совсем крохой. Не хотела, чтобы я её оставлял».

Это не было заклинанием. Это была сама её суть, её дикая, первозданная магия, кричащая в агонии.

Все размышления, все сомнения, все ярлыки и запреты испарились в одно мгновение, сожжённые леденящим ужасом. Его пальцы, уже державшие ключи, сжались так сильно, что металл прогнулся.

Он не помнил, как достал телефон, как набрал номер брата. Его тело уже двигалось, повинуясь более древнему инстинкту, чем разум. Он сорвался с места, даже не успев закрыть дверцу машины, превратившись в размытую тень, мчащуюся на пределе вампирской скорости в ту сторону, откуда донёсся этот душераздирающий звук.

Коробочка в кармане его пальто жгла огнём. Теперь она была не символом нежности, а обжигающим упрёком. Он опоздал. Но он поклялся себе, что не опоздает окончательно. Даже если этому крику суждено было стать её последним.

***

Оказавшись на кладбище, Элайджа сразу же заметил свою мать, стоящую рядом с Эстеллой, которая безвольно сидела на стуле. Её голова была запрокинута, руки свисали, а поза кричала о полной потере сознания. Сердце стучало прерывисто, дыхание было сдавленным, но она была жива. И это было главное.

Игнорируя взгляды Елены и Аларика, он медленно, с смертельной грацией хищника, двинулся вперёд. Каждый его шаг был отмерен, каждый мускул напряжён для удара. В его глазах горел холодный, нечеловеческий огонь расчёта и обещания расплаты.

И тут же рядом, словно из самой тени, возник Клаус. Он не бежал, он просто материализовался из тьмы. Он резко, почти не глядя, отшвырнул Аларика назад с такой силой, что тело охотника со свистом проломило древнюю каменную стену склепа. Ему было всё равно, жив тот или мёртв. Весь его мир сузился до хрупкой, безжизненной фигуры на стуле и женщины, стоявшей рядом с ней.

Елена с оглушительным криком бросилась к Аларику, осознавая всю чудовищность ситуации. Но её существование уже не имело значения. Она стала всего лишь фоном, мухой, жужжащей на краю урагана.

Клаус не останавливался. Он уже был возле Эстеллы. Его руки дрожали, когда он срывал с её шеи грубую петлю. Пальцы легли на бледную, испачканную кровью кожу, выискивая пульс. Губы сжались в тонкую белую линию, а в глазах бушевала буря из ярости и всепоглощающего ужаса.

— Мама, — прозвучал голос Элайджи. Он остановился в нескольких шагах, не оставляя Эстер пути к отступлению. Его взгляд был прикован только к ней. — Ты перешла черту.

Эстер, казалось, не испугалась. На её лице застыла не маска разочарования, а гримаса досады учёного, чей эксперимент прервали в самый неподходящий момент.

— Я делала то, что было необходимо. Ты никогда не понимал жертв, Элайджа. Ты всегда был слишком мягок.

— Жертв? — его голос прозвучал тихо, но от этого лишь более опаснее. — Ты тронула дочь своего сына.

— В её жилах течёт не наша кровь! — выкрикнула Эстер, и в её глазах впервые вспыхнуло настоящее пламя. — Она чужая!

В этот миг Клаус поднял голову. Медленно, с нечеловеческой плавностью, он повернулся к матери. В его глазах не осталось ничего человеческого. Только гибрид. Только Первородный. Только убийца.

— Ты... тронула... моё дитя, — каждое слово падало, словно высекая приговор их матери. Клаус ринулся вперёд, но был отброшен невидимой силой, вышвырнувшей его вместе с Элайджей за пределы склепа.

Но удар был слабым, рассеянным, видимо её силы были на исходе после ритуала. Как ни странно, оба первородных приземлились на ноги с кошачьей грацией. Их взгляды, уже полные смертельной решимости, снова нашли её.

Эстер развернулась к Клаусу, её губы снова начали шептать заклинание, чтобы нанести более сокрушительный удар тому, кого она считала главной угрозой. Но в этот самый момент из её горла вырвался не крик, а короткий, удивлённый стон.

Она замерла, её глаза широко распахнулись, уставившись в пустоту перед собой. Из уголка её рта потекла струйка тёмной, почти чёрной крови.

Медленно, не веря себе, она опустила взгляд на грудь. Внутри всё сжалось, будто сердце зажали в стальные тиски.

Элайджа стоял позади неё, его лицо было бесстрастной маской, но в глазах бушевала буря из тысячи лет боли, предательства и той самой, холодной, необходимой ярости. Его пальцы, пронзившие её спину, сжались внутри её тела с тихим, влажным хрустом, разрывая плоть.

— Матушка, — прошептал он, и его голос был тихим, почти нежным, как в далёком детстве, когда он ещё верил в её любовь. — Твой путь окончен.

Эстер попыталась что-то сказать, но из её рта хлынула лишь тёмная кровь. Её взгляд, уже мутнеющий, сфокусировался не на нём, а на чём-то позади, на том месте, где Клаус уже держал на руках Эстеллу. И в её глазах вспыхнула последняя, злобная искра прозрения.

— Она... — кровавый пузырь лопнул на её губах. — Она погубит тебя.

И Элайджа сразу понял, о ком она говорила. Не о нём. Её угасающий взгляд был прикован к Клаусу, к его спине, к той хрупкой ноше в его руках.

Она погубит тебя.

Пророчество, вырвавшееся с последним дыханием матери. Не угроза, а предупреждение. Или, что было страшнее, констатация факта. Эстер видела в Эстелле не просто инструмент или чужеродное тело. Она видела в ней слабость. Смертельную слабость своего самого непокорного сына. И теперь, умирая, бросала это в лицо другому сыну, тому, кто её убил.

Элайджа резко выдернул руку, и тело Эстер рухнуло на каменный пол склепа безжизненной куклой. Он не смотрел на него. Его взгляд встретился с взглядом Клауса, который, держа Эстеллу, застыл на месте, услышав последние слова матери.

Воздух наполнился тяжёлым молчанием, нарушаемым лишь прерывистым дыханием Елены у разрушенной стены. И в центре этого хаоса лежала его причина и возможная погибель — девушка, которую они оба, каждый по-своему, любили больше жизни.

— Мы уходим, — произнёс Элайджа, и его голос был глухим, лишённым всяких эмоций. — Сейчас.

Слова прозвучали не как предложение, а как приговор. Как команда, не терпящая возражений. В них не было места для обсуждения последних слов матери, для ярости или для паники. Было только действие. Сейчас.

Клаус кивнул. Спорить не было времени. Не было сил. Каждая секунда промедления могла стоить Эстелле жизни.

Элайджа двинулся первым, его пальцы, всё ещё липкие от тёмной крови матери, сжались в кулаки. Он не оглядывался на тело Эстер. Оно уже не имело значения. Игнорируя Елену, которая замерла в ужасе у стены, и Аларика, чьё тело лежало неподвижно в груде обломков, он вышел из склепа в холодную ночь.

Клаус последовал за ним, прижимая Эстеллу к груди так близко, будто пытался вдохнуть в неё часть своей собственной, искажённой жизни. Её голова бессильно упала на его плечо, бледное лицо было испачкано кровью и пылью.

Они не обменивались словами. Не нужно было. Весь их многовековой конфликт, все обиды и предательства отступили перед одной простой, всепоглощающей целью: спасти её. Остальное можно было разобрать позже. Если она выживет.

***

Клаус молча вышел из комнаты дочери, тихо прикрыв за собой дверь, стараясь не разнести её в щепки. Его кровь помогла залечить повреждения, а Ребекка сделала всё остальное, осторожно обтерев Эстеллу влажным полотенцем, чтобы привести в более-менее пристойный вид. Конечно, лучше было бы принять ей ванну, но Стелла была пока еще слишком слаба. Та лишь раз открыла глаза, чтобы тут же снова погрузиться в сон. Вероятно, сказывалось магическое истощение.

Элайджа стоял у окна, молча глядя в ночь. Он не думал о Клаусе. Он не думал об Эстер. Он думал об Эстелле. Казалось, последнее время это было незыблемым законом его существования. Её бледное лицо, её кровь на руках брата, её безвольное тело на стуле — эти образы выжгли всё остальное.

Клаус лишь смотрел на него, не произнося ни слова. Он не спрашивал, как тот оказался в городе или зачем вернулся. Он знал ответ. Ответ всегда лежал на поверхности. Ведь именно этого Клаус и добивался, пытаясь уберечь свою девочку от боли разбитого сердца. Он надеялся, что Элайджа вернётся. И тот действительно вернулся, подтверждая его догадку.

— Элайджа, — спокойно произнёс Клаус, подходя к брату.

Элайджа медленно повернулся к нему, отпуская взгляд с ночи, а затем глухо, слишком безжизненно произнёс:

— Я больше не уеду, Никлаус. Даже не проси.

Он сделал паузу, и в его глазах горела стальная, непоколебимая решимость, смешанная с глубокой, древней усталостью.

— Единственный способ оградить её от меня — это убить меня. Или запереть в гробу.

Эти слова были слишком тяжёлыми, чтобы их можно было просто проигнорировать. Это не была угроза или вызов. Это была констатация факта. Он сдался. Смирился с тем, что не может убежать ни от своих чувств, ни от необходимости быть рядом, чтобы защищать её. Даже если эта защита была от него самого. Даже если его присутствие было той самой опасностью, от которой он хотел её уберечь.

Клаус молча смотрел на него. Гнев, который обычно кипел в нём при любом упоминании об угрозе Эстелле, на этот раз не вспыхнул. Вместо него пришло странное, усталое понимание. Он видел ту же боль в глазах брата, что и в своих собственных. Ту же невозможность поступить иначе.

— Тогда, — наконец произнёс Клаус, и его голос был низким, лишённым привычной язвительности, — ты остаёшься.

Он сделал паузу, его взгляд буравил брата. Это была не уступка, а постановка условий. Новых, жёстких правил игры.

— Ты заслужишь своё место рядом с ней, — продолжил Клаус, и в его словах прозвучал тот же тон, каким он когда-то ставил условия своим врагам перед тем, как даровать им "милость". — И докажешь, как сильно любишь её, не словами, а действиями. Она сама должна выбрать тебя. Сделай так, чтобы она выбрала тебя.

Он лгал. Или, скорее, говорил полуправду. Прекрасно зная, что Эстелла уже давно выбрала Элайджу всем своим упрямым, сражающимся с собой сердцем. Она сопротивлялась, хоронила чувства под грудой долга и страха разрушить хрупкий мир, который он, Клаус, построил вокруг неё. Но выбор был сделан. Клаус видел это в каждом её взгляде, в каждой картине, что она рисовала, в её задумчивости и в тех проклятых розах, что она растила, словно пытаясь наказать себя, а не обрести в них утешение.

Но Элайдже знать это не было нужды. Пусть думает, что должен заслужить. Пусть пройдёт все испытания. Пусть докажет, что его чувства сильнее мимолётного увлечения, долга или вины.

И в этом был скрытый расчёт Клауса. Если Элайджа действительно её любит, он выдержит. И станет для неё тем, кого она заслуживает — сильным, надёжным, преданным. А если нет... то он сломается под этим давлением, и Эстелла увидит его истинное лицо раньше, чем он успеет причинить ей настоящую боль.

— Но если ты причинишь ей боль... — Клаус не закончил фразу. Он просто посмотрел брату прямо в глаза, и в этом взгляде не было ни ярости, ни угрозы. Было нечто худшее. Это была абсолютная, леденящая уверенность в том, что он сдержит это обещание. Любыми средствами. Любым способом. Ценой целого мира.

Элайджа выдержал его взгляд. Он не кивнул, не поклялся. Он просто принял эти условия. Потому что они были справедливы. Потому что он и сам не позволил бы себе иначе. И потому что где-то в глубине души он понимал, что Клаус, этот вечный разрушитель, сейчас пытался не разлучить их, а... построить что-то. Что-то прочное. Для неё.

— Я понимаю, — произнёс он, и в его бархатном голосе прозвучала не покорность, а принятие условий. — Она сделает свой выбор. И это будет её выбор. Я лишь... предоставлю ей для этого все основания.

Это была не капитуляция. Это было заявление намерений. Он соглашался играть по правилам Клауса, но делал это с достоинством воина, ступающего на поле чести.

Клаус молча оценил его, и в его глазах на миг дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее уважение. Возможно, он недооценил решимость брата. Возможно, эта игра окажется куда интереснее, чем он предполагал.

— Хорошо, — коротко бросил он и, в последний раз взглянув на закрытую дверь комнаты дочери, развернулся и вышел, оставив Элайджу наедине с ночью, его мыслями и новой, сложной миссией.

Теперь всё зависело от него. И от той спящей за дверью девушки, чьё сердце уже давно сделало свой выбор, но чей разум ещё предстояло в этом убедить.