Логика сердца
Мой Телеграм канал @mulifan801 с роликами - https://t.me/mulifan801
Мой ТикТок darkblood801 с роликами https://www.tiktok.com/@darkblood801?is_from_webapp=1&sender_device=pc
Ролик - https://www.tiktok.com/@skymoonblood2/video/7579253892534242616
Если найдете ошибки — пишите в комментариях.
Глава 20
— Что ты только что сказала? — недоверчиво переспросил Деймон. — Ты хочешь сказать, по версии Эстер, гибель Первородных означает конец всему роду вампиров?
— Ну, если верить её словам... — Елена поправила повязку на руке. — Она сказала дословно: «Гибель моих детей станет концом для вампиров».
— Отлично, просто замечательно! — Деймон фыркнул, вскинув руки в театральном жесте отчаяния. — Значит, если эти проклятые Майклсоны отправятся в ад, то мы все последуем за ними! Блестящий сюжетный поворот! Браво, матушка Эстер!
Дженна и Кэролайн переглянулись. Эта информация меняла всё, что они знали. Теперь это была не просто личная битва между Сальваторе и Майклсонами. Это был вопрос выживания целого вида.
— Если следовать логике магии, — тихо начала Бонни, потирая шею, на которой недавно красовался свежий укус, — то Первородные — основа всего вампирского рода. От их крови происходили новые вампиры, те, в свою очередь, порождали следующих, и так формировалась вся родословная. Следовательно, некоторая доля их силы по цепочке переходила к каждому новому поколению. Это... вполне логично.
— Логично? — Деймон язвительно усмехнулся. — Естественно! Всё гениальное — просто. Мы все — звенья одной большой, несчастной цепи, и если разорвать её у истока, всё рассыплется в пыль. Как поэтично.
— Значит, если я правильно понял... — медленно начал Стефан, его голос звучал приглушённо, но в нём отчётливо слышалась нарастающая тревога. — Смерть Первородного, от которого происходит наша линия, гарантированно повлечёт за собой и нашу гибель?
— Значит, нам надо убедиться, что Клаус не наш... родоначальник, и позволить убить его? — с ядовитой ухмылкой произнёс Деймон.
— Деймон! — одновременно осадили его Стефан и Дженна.
Он невинно развёл руками.
— Что? Я просто рассматриваю варианты. Мы же тут все взрослые люди, ну, или почти взрослые.
— Что-то мне подсказывает, что он им и окажется, — мрачно вздохнула Кэролайн, её взгляд был полон тяжёлых предчувствий. — Все мы здесь обращены Кэтрин, а она, вероятно, ведёт свою линию от Клауса. Только Тайлер был обращён им лично, так что его гибель... почти неизбежна.
— Потому что иначе и быть не может, верно? — процедил Деймон, и в его голосе уже не было сарказма, а лишь ярость. — Что ж, в таком случае... я чертовски рад, что их чокнутая мамаша мертва. Остается только молиться, чтобы наш "дорогой" прародитель-психопат вдруг не вздумал сыграть в героя и не сложил голову, защищая свою маленькую ведьму.
— Кстати, о «маленькой ведьме», — Дженна поднялась с дивана, подхватывая сумку. — Я собираюсь проведать Эстеллу.
— Что? — вскрикнули хором Елена, Деймон и Кэролайн. Стефан лишь нахмурился, но выглядел менее удивлённым.
— Я тоже пойду с тобой, — спокойно заявил он.
— Стефан, ты окончательно спятил? — Деймон уставился на него, словно узрел привидение. — Ты не помнишь, что Клаус сказал? Что убьёт нас всех, если у неё на коже появится хоть царапина. А судя по тому, как её вынесли из склепа, царапин там больше, чем на моём старом «Шевроле» после гонок. И ты сейчас надумал самолично явиться в логово гибрида? С бубенчиком на шее и табличкой «Убей меня, пожалуйста»?
— Клаус не убил бы нас в их доме, пока она ранена, — возразил Стефан, но в его голосе не было особой уверенности. — Это... неэтично.
— О, боже, этика! — Деймон закатил глаза так сильно, что, казалось, увидел собственный мозг. — Да, конечно. Потому что тысячелетний гибрид-психопат с комплексом бога — это именно тот парень, который будет соблюдать правила этикета. Иди один, если хочешь. Я с тобой на похороны не пойду. Мне как-то не хочется лишиться головы из-за твоего внезапного приступа благородства.
Дженна перевела взгляд с одного брата на другого, её губы сжались.
— Мы идём не для того, чтобы дразнить Клауса, Деймон. Я иду, потому что ей нужна помощь. После всего, что она для меня сделала... — она не договорила, но смысл был ясен каждому. Казалось бы, эта незначительная деталь, о которой все, кроме Стефана, давно забыли, вдруг снова всплыла в их разговоре. Стефан вскользь упомянул ей о том, почему Клаус пощадил её в тот день. Дженна раньше не знала причины, списав всё на очередную прихоть гибрида. Но сейчас... Сейчас, узнав истинную причину, она просто не могла пройти мимо.
Она сделала паузу, и её взгляд стал ещё серьёзнее и тяжелее.
— И ещё... нам стоит предупредить их насчёт Аларика. Который, как выясняется, представляет угрозу уже не только им, но, по всей видимости, и всем нам. Если вы ещё не забыли.
Воздух в комнате снова сгустился. В пылу обсуждения слов Эстер они все, казалось, на минуту забыли о другом, более опасном враге — об охотнике на вампиров, чьё тело они оставили в склепе. Тот факт, что Аларик выжил после удара Клауса, а затем, всё же был обращён с помощью Эстер и Бонни, был очень дурным знаком.
— Чёрт, — тихо выругался Деймон, его саркастичная маска на мгновение сползла, обнажив настоящую тревогу. — Сумасшедший фанатик с последним колом из Белого дуба в кармане, который теперь знает, что мы все звенья одной цепи, — он покачал головой. — Да, это добавляет перчинки. Иди предупреди их, Дженна. Скажи им, что у них появился ещё один поклонник в лице нашего бывшего учителя истории, который теперь, наверное, жаждет их крови больше, чем когда-либо.
— И он знает, где они живут, — мрачно добавил Стефан. — И знает, кто такая Эстелла, и какую роль она играет для Клауса.
Это осознание заставило всех замолчать. Угроза из абстрактной стала осязаемой и личной. Аларик не просто хотел убить первородных. Он хотел уничтожить их мир. И теперь у него был идеальный план, как это сделать, и идеальная цель, чтобы заставить Клауса совершить ошибку.
— Тогда я точно иду, — твёрдо сказала Дженна, её рука уже лежала на дверной ручке.
На этот раз даже Деймон не стал спорить. Он лишь мрачно смотрел в пространство, обдумывая новую, ещё более мрачную картину будущего. Теперь у них была не просто дилемма. У них была гонка со временем.
— Великолепно, — пробурчал Деймон, падая обратно на диван. — Ладно. Я пока подумаю, как нам всем не вымереть, если наш общий "предок" вдруг решит, что с него хватит или пока Аларик его не прикончил. Бон-Бон у тебя нет случайно заклинания «сделай так, чтобы я не был связан кровью с этим психом»?
***
Поместье Майклсонов было погружено в напряжённую, звенящую тишину, если не считать весёлого, беззаботного лая Илии, который носился по дому, не обращая внимания на гнетущую атмосферу. Эстелла только недавно очнулась и ушла принимать ванну, чтобы смыть с себя события вчерашней ночи.
— Что ты сказал? — гневный голос Клауса разрезал тишину, пока он прижимал Стефана к стене, сжимая его горло. Его глаза уже обрели гибридные очертания. — Повтори.
— Никлаус, — спокойным, но твёрдым тоном произнёс Элайджа, делая шаг вперёд. Его присутствие было как холодный душ, пытающийся охладить кипящую ярость брата.
— Клаус, он не виноват, это всё... — попыталась вмешаться Дженна, но её перебил глухой стук — Стефан был грубо отброшен на пол, ударившись о деревянные панели.
— Никлаус. Эстелла в доме, — снова, но чуть громче, подал голос Элайджа, и казалось, этого имени было достаточно, чтобы на мгновение остановить бурю, которая вот-вот снова готова была разразиться.
Клаус замер, его плечи напряглись. Он повернул голову в сторону, где находилась ванная комната, как будто проверяя, не потревожил ли он её. Гнев в его глазах не утих, но он сделал шаг назад, а его пальцы разжались.
— У вас была только одна работа, — прошипел он, снова обращаясь к Стефану. — Сделать так, чтобы этот охотник не выжил. А вы не только его упустили, но и вручили в его руки единственное оружие против нас! Прекрасно.
— Если ты не забыл, — Стефан поднялся, потирая шею, его голос был спокоен, но в нём звучала собственная, накопленная горечь. — Это всё затеяла твоя мать. А теперь мы все под угрозой из-за этой вашей кровной связи.
Он смотрел прямо на Клауса, не отводя глаз.
— Ты хочешь винить кого-то? Вини её. Или себя. Но не нас. Мы пришли сюда, чтобы предупредить вас. Аларик жив. У него есть кол. И он знает, что если он убьёт тебя, то, возможно, уничтожит заодно половину вампирского рода, включая нас. И, поверь мне, для фанатика, каким он стал, это не препятствие, а бонус.
Элайджа воспользовался моментом, чтобы занять позицию между братом и Сальваторе.
— Обвинения сейчас бесполезны, — равнодушно парировал он. Казалось, наличие охотника в городе его волновал куда меньше чего-то другого. — Факт в том, что Белый дуб сейчас у Аларика. И мы все, включая вас, — его взгляд скользнул по Дженне и Стефану, — находимся в опасности. Нам нужно не выяснять, кто виноват, а решать, что делать дальше.
— А может, просто свалим? — вклинился Кол, устроившись на подлокотнике кресла с Илией на руках. Пёс водил носом от Стефана к Клаусу и обратно. Складывалось впечатление, что он не столько слушает спор, сколько оценивает, от кого из этих двух крупных, шумных существ исходит большая угроза для его личного комфорта. В итоге он тихо вздохнул и зарылся мордой в складки одежды Кола, решив переждать бурю в надёжном укрытии. Дженна и Стефан смотрели на собаку как на восьмое чудо света, отвлекаясь от мрачных мыслей. — Наша пациентка уже в порядке. Пакуемся и смываемся из этого города. Сомневаюсь, что этот психопат потратит силы на погоню, если мы просто испаримся. У него и своих забот хватает.
Клаус усмехнулся, но в его усмешке не было веселья.
— Прекрасный план, Кол. Бежим, как крысы с тонущего корабля, и надеемся, что он не найдёт способа выследить нас.
Дженна, всё ещё не сводя глаз с Илии, словно пёс был якорем в этом безумии, осторожно спросила:
— А его нельзя просто убить? Этим колом из Белого дуба? — в её голосе звучала простая логика. Устранить угрозу самым прямым путём.
Клаус и Элайджа переглянулись. В этом безмолвном диалоге читалось не просто общение братьев, но и их общий, тысячелетний опыт противостояния магии матери. Они знали её изобретательность лучше кого бы то ни было.
— Я не думаю, что выход будет настолько простым, мисс Соммерс, — мягко, но безжалостно развеял её надежды Элайджа. — Наша мать могла предусмотреть и такой исход. Вполне возможно, что этого охотника нельзя убить даже Белым дубом. Она создавала его как абсолютное оружие против своих детей. Она лишила бы его любой очевидной уязвимости.
Стефан зажал переносицу, будто от всего этого у него разболелась голова. Что, конечно, было невозможно для вампира, но жест красноречиво передавал его крайнее раздражение и усталость.
— Отлично, — процедил он сквозь пальцы. — Значит, у нас есть бессмертный, неубиваемый охотник с единственным оружием, способным уничтожить нас всех, которое, к тому же, может быть бесполезно против него самого. И всё это — подарок от вашей любящей матушки, — он опустил руку. — Так какой у нас план?
— План, — раздался новый голос из глубины коридора.
Все обернулись. В дверном проёме, опираясь на косяк, стояла Эстелла. Она была бледна, её волосы были ещё влажными, а под глазами лежали тёмные тени. Но в её глазах горел знакомый, острый огонек. Она слышала всё.
— План, — повторила она, медленно подходя к ним. Её голос был тихим, но твёрдым, лишённым следов недавней слабости. Взгляд скользнул сначала по Клаусу, затем по Элайдже, и, наконец, остановился на Стефане и Дженне. — Заключается в том, чтобы не бежать.
Она сделала небольшую паузу, позволяя словам проникнуть в сознание.
— А сделать то же, что в своё время сделали с Майклом. Иссушить его.
— Иссушить? — переспросил Стефан, его брови поползли вверх. — Эбби говорила, что это потребовало всех её сил, и она чуть не умерла.
— В том-то и дело, что она — ведьма, — парировала Эстелла, и в её тоне прозвучала знакомая всем уверенность в своём знании. — А я — сифон. Я смогу вытянуть из него всю магию при прямом контакте. Возможно, даже убить. Теоретически.
— Нет.
— Нет.
В унисон прозвучали голоса Клауса и Элайджи. Их ответ был не обсуждением, а приговором, вынесенным с такой синхронностью и такой абсолютной, не терпящей возражений твёрдостью, что даже Кол приподнял бровь.
Клаус шагнул вперёд, загораживая Эстеллу собой, словно физически пытаясь отгородить её от самой идеи.
— Ты только что пришла в себя после того, как он чуть не задушил тебя. И ты думаешь, я позволю тебе снова ввязаться в эту смертельную игру?
Элайджа стоял рядом, его поза была менее агрессивной, но не менее непреклонной. Его взгляд, прикованный к Эстелле, был полон молчаливой, но столь же яростной мольбы.
— Риск слишком велик. Ты говоришь о теории, но на практике близкий контакт с ним исключён. Мы не знаем, что ещё могла с ним сделать наша мать, зная о твоей природе. Она видела, как ты поглощаешь магию. Всё, что она создавала, всегда имело двойное дно. Это может быть ещё одной ловушкой. Мы этого не допустим.
Эстелла смотрела на них. На двух древних, могущественных существ, которых боялся весь сверхъестественный мир.
«И почему они настолько глупы?» — пронеслось у неё в голове с ледяной ясностью. В её глазах, поверх раздражения и скупой благодарности, вспыхнуло одно лишь непоколебимое упрямство.
— А риск того, что он убьёт вас? — её голос дрогнул. — Этот риск вас не волнует?
— Это другой риск, — тихо сказал Клаус, и в его голосе не было бравады, лишь простая, горькая правда. — Это моя война. Моя ответственность. А ты... ты не должна быть разменной монетой в ней. Никогда.
Он на мгновение замолчал, бросая взгляд на Элайджу, прежде чем продолжить.
— Ты моя дочь, Стелла, — его голос, обычно полный насмешки, теперь звучал непривычно мягко. Клаус ласково взял её за плечи, не сжимая, а просто фиксируя на месте, чтобы она услышала и, он надеялся, приняла эти слова. — Это я должен защищать тебя, а не ты меня. Тебе не нужно рисковать.
Стефан отвел взгляд. Видеть Клауса без его привычной маски язвительного всесилия было непривычно и почти неловко. Кол лишь усмехнулся уголками губ, но в этой улыбке не было насмешки, а лишь горькое узнавание. Дженна тепло улыбнулась, и в её глазах читалось понимание. Элайджа же не сводил с Эстеллы своего тёмного, но проницательного взгляда, будто пытаясь прочесть каждую мысль, мелькавшую у неё в сознании.
Эстелла повернулась к нему, словно ища поддержки у того, кто всегда был столпом, моральным компасом и скрытой силой этой семьи:
— Ты же понимаешь, что это глупо? — её голос был тихим, но настойчивым. Она обращалась не к Клаусу, а к Элайдже. — Нам нужно использовать этот шанс. Это самый логичный, самый эффективный путь. Мы нейтрализуем угрозу, не рискуя вашими жизнями. Мы действуем на опережение. И да, — она перевела взгляд на Клауса, — это риск для меня. Но это осмысленный риск.
Она искала в Элайдже не слепого согласия, а того самого холодного, аналитического одобрения, которое он всегда давал разумным стратегиям. Она надеялась, что он увидит логику там, где Клаус видел только угрозу для неё.
Элайджа медленно выдохнул. Его взгляд скользнул с её лица на напряжённое лицо брата, а затем вернулся к ней.
— Ты права, Эстелла, — произнёс он, и в его бархатном голосе прозвучала знакомая ей кристальная ясность. — Это действительно один из самых эффективных способов.
Клаус напрягся, готовый взорваться, но Элайджа поднял руку, останавливая его.
— Однако, — продолжил он, и его взгляд снова вернулся к её глазам, — эффективность не единственный критерий. Есть цена. И эта цена — ты.
Он не сказал «нет». Он дал ей понять, что видит всё: и холодную логику, и чудовищный риск, и её отчаянную готовность. Но он сам не готов был рисковать ею.
Эстелла замерла, не отрываясь от глаз Элайджи. Её упрямство дрогнуло под натиском этого двойного фронта. Они оба, каждый по-своему, выбирали её. Даже если этот выбор вёл к большей опасности для них самих. Они отказывались использовать её как оружие в этой битве и не желали бежать. Они просто продолжали искать другой вариант, где бы ей не пришлось становиться разменной монетой в войне с Алариком.
Но что, если других вариантов не будет? Тогда они рискнут?
Стефан покашлял, явно ощущая нарастающую неловкость. Элайджа и Эстелла смотрели друг на друга слишком пристально, слишком... пронзительно. Это был не взгляд союзников, обсуждающих стратегию. В нём висела невысказанная история, тихое понимание чего-то личного, недоступного остальным. Воздух сгустился, но не от угрозы, а от этой странной, магнитной напряжённости между ними.
Дженна потупила взгляд, стараясь игнорировать внезапно возникшую интимность, которая казалась здесь неуместной. Кол попытался что-то пробормотать, что-то явно остроумное или глупое, но тут же замолк, поймав на себе предупреждающий взгляд Клауса. Даже Илия в его руках тихо тявкнул, будто пытаясь разрядить наэлектризованную атмосферу.
— Хорошо, — сдалась наконец Эстелла, её голос осел до шёпота. Она нервно закинула прядь мокрых волос за ухо. Элайджа все ещё не отрывал от неё взгляда, и всё его внимание, казалось, сосредоточилось на этом простом движении, на изгибе шеи, на лёгкой дрожи ресниц. Он следил так пристально, словно выискивал малейшую трещину в её решимости. — Но если другого выхода не останется... Если это действительно окажется необходимо...
Она не договорила, но все в комнате поняли: она готова пойти на всё, чтобы остановить Аларика. Даже если для этого придётся принести в жертву собственную силу.
— Я тогда... — Стефан бросил взгляд на Дженну, словно ища моральной поддержки, но, не получив внятного ответа (она всё ещё старалась не смотреть в сторону «этого»), поспешил покинуть комнату. — Я поговорю с Бонни. Идея достаточно хороша. Возможно, она сможет что-нибудь придумать. Что-то безопасное.
Он сделал особый акцент на последнем слове, бросив быстрый взгляд на Клауса и Элайджу, давая понять, что ищет альтернативу, которая не затронет Эстеллу.
Дженна кивнула, её взгляд снова на секунду задержался на Эстелле, полный чего-то среднего между восхищением и материнской тревогой.
Клаус тоже медленно кивнул, его взгляд наконец оторвался от дочери и перешёл на Стефана. Гнев в его глазах ещё не угас, но теперь он был приправлен холодной, расчётливой оценкой.
— Делай это. Но помни, Стефан, — его голос снова приобрёл стальные нотки, — если твоя ведьма надумает действовать против нас или попытается втянуть в это Эстеллу за нашей спиной... на этот раз я не стану церемониться с твоей шеей. Понятно?
Последние слова прозвучали как приговор, и Стефан понял, что это не просьба, а условие его дальнейшего выживания. Он лишь кивнул и, бросив последний взгляд на Дженну вышел из комнаты.
Кол с довольным видом отпустил Илию на пол. Щенок тут же подбежал к Эстелле и, встав на задние лапы, упёрся передними лапами ей в колени, виляя хвостом и тычась мокрым носом в ладонь. Ей пришлось присесть на корточки, чтобы её пальцы могли коснуться шёрстки щенка. Этот простой, живой жест разрядил остатки напряжения в комнате лучше любых слов.
— Что ж, раз уж наш семейный совет окончен и мы все решили быть благоразумными и до слёз скучными, — протянул Кол, — я пойду поищу чего-нибудь... более увлекательного.
Он двинулся к выходу, но на пороге замер и снова обернулся:
— И покормите наконец собаку, — добавил он, указывая на Илию. — Расставьте приоритеты, господа.
С этими словами он исчез в коридоре с той скоростью, на которую был способен только первородный.
Эстелла позволила себе лёгкую улыбку, почесав Илию за ухом.
— Да, приоритеты.
Дженна вздохнула и подошла к Эстелле, осторожно приподняв её за плечи. Она не сопротивлялась.
— Пойдём, я сделаю тебе чай. Ты выглядишь так, будто тебе нужен галлон чего-то горячего и сладкого. А потом спать. Все серьёзные разговоры — завтра, — она бросила взгляд вниз, где, виляя хвостом, всё ещё сидел Илия. — И щенка покормим, а то вы, кажется, совсем забыли про него.
Услышав слово «покормим», Илия издал такой оглушительный, полный надежды визг, что даже Клаус, наблюдавший за этой сценой, на мгновение расслабил плечи и бросил на пса взгляд, в котором мелькнуло что-то вроде: «Хоть кто-то здесь понимает, что действительно важно». Он кивнул Дженне, и в его взгляде читались молчаливое одобрение и благодарность за то, что она взяла на себя заботу и позволила ему немного отстраниться, чтобы совладать с собой.
— Иди, — тихо сказал он Эстелле, и в его голосе больше не было прежней стали, а лишь усталая нежность. — Выпей чаю. Поспи, — его взгляд скользнул к Элайдже, который всё ещё стоял неподвижно, словно статуя. — Мы разберёмся со всем остальным.
Эстелла позволила Дженне мягко подтолкнуть себя к кухне, бросая последний взгляд через плечо. Её глаза встретились с взглядом Элайджи. Он не улыбнулся, не кивнул. Но в глубине его тёмных глаз мелькнула тень облегчения.
Когда они вышли, в гостиной остались только Клаус и Элайджа.
— Она права, — наконец нарушил молчание Элайджа, его голос был приглушённым. — Это самый логичный и быстрый путь. Мы не можем доверять в этой битве ни Сальваторе, ни ведьмам. Они в любой момент могут обратиться против нас.
— Я знаю, — прошептал Клаус, глядя в пустоту. — Чёрт возьми, я знаю. Но я не позволю.
Он видел логику её плана. Он даже гордился её безрассудной смелостью. Но использовать против их угрозы самое дорогое, что у него есть — это не храбрость. Это глупость, граничащая с самоубийством.
Элайджа ничего не ответил. Он просто стоял, разделяя с братом эту немую, общую боль. Боль выбора между разумом и сердцем. Между спасением их семьи и защитой одной-единственной, тоже принадлежавшей их семье. Использовать её силу казалось самым простым решением — и оттого невыносимым.
А пока, разбавляя их тяжёлые мысли, с кухни доносились смех Дженны, возня Илии, пытавшегося стащить печенье, и тихий, спокойный голос Эстеллы.
— Знаешь, а мы могли бы отправить её в безопасное место, — спокойно произнёс Элайджа, прислушиваясь к звуку её голоса. — Туда, где о ней никто не знает. Пока мы не разберёмся с Алариком и не обеспечим ей полную безопасность здесь.
Клаус хрипло рассмеялся после слов брата. Звук был горьким, лишенным всякой радости.
— Ты всерьёз предлагаешь мне отправить мою дочь в неизвестность, чтобы я сидел здесь, в неведении, думая о ней каждую секунду? — он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию до минимума. Его глаза впились в непроницаемое лицо Элайджи. — Ты думаешь, я не думал об этом все семнадцать лет? Просто отослать её в безопасное место, а потом, разобравшись со всем, вернуть обратно?
Он резко повернулся и прошёлся по комнате, его движения были резкими, как у загнанного зверя.
— Только вот проблема была в том, что проблемы не заканчивались, Элайджа! Никогда! Нигде! Каждую ночь город так или иначе пополнялся трупами. Потому что я видел лишь один вариант — избавиться от угрозы. Но мы всё равно переезжали из города в город, из страны в страну, как цыгане, лишь бы Майкл не нашёл наш след. Она даже в обычную школу не ходила из-за этого чёртова страха, что о ней узнают! Я учил её всему, чему мог. А её учителя не жили долго, как и ведьмы, у которых она училась.
Клаус остановился перед камином, и снова бросил взгляд в сторону кухни.
— А теперь... теперь ты предлагаешь снова запереть её? Как зверька в клетке? После всех этих лет, после того как я растил её для свободы? Чтобы она была сильной, чтобы ей не пришлось прятаться? — его голос сорвался на хриплый шёпот, полный такой невыразимой боли и гнева, что даже Элайджа, видевший его в самые тёмные моменты, слегка напрягся. — Ты видел её сегодня. Она готова была броситься в самое пекло, чтобы защитить нас. Не себя — нас! Потому что она не хочет больше прятаться. И я... я не могу снова заточить её в ту самую клетку, из которой мы только-только начали выбираться.
Он обернулся, и в его взгляде читалось что-то близкое к отчаянию.
— Я не могу снова сделать её пленницей, Элайджа. Даже ради её же безопасности. Потому что тогда все эти годы, вся эта борьба... всё это будет означать, что я сдался. Что Майкл, проклятия, эта вечная охота... они всё-таки победили. Они отняли у неё нормальную жизнь. И я не позволю этому случиться снова. Не сейчас.
Элайджа слушал, не перебивая. Он видел не просто гнев брата, он видел глубокую, кровоточащую рану, нанесённую годами бегства, страха и вынужденных жертв. Он видел отца, который отдал всё, чтобы его ребёнок не жил в тени, и который теперь видел, как эта тень снова нависает над ними.
— Ты прав, — наконец произнёс Элайджа, и его голос был тихим, лишённым обычной бесстрастности. В нём звучало понимание, слишком глубокое для слов. — Я не имел права предлагать это. Прости.
Он не оправдывался. Не говорил, что думал о её безопасности. Он просто признал свою ошибку. Элайджа думал о том, как уберечь её, как убрать подальше от врага, против которого они могли и не выстоять. И совершенно забыл о Никлаусе, который со своей паранойей и недоверием ко всему вокруг не смог бы надолго отпустить её от себя. Тем более сейчас, когда есть враг, который знает о её ценности для него.
Клаус замер, его ярость начала медленно оседать, оставляя после себя лишь горькую пустоту.
— Она выросла, — прошептал он, и в его голосе слышалась смесь невероятной гордости и невыносимой боли. — Она выросла, и я не могу больше просто спрятать её за своей спиной. Она сама вышла вперёд. И это... это самая страшная часть.
Элайджа медленно подошёл к брату и положил руку ему на плечо. Жест был неожиданным, лишённым обычной формальности, и говорил больше, чем любые слова.
— Она выросла не просто сильной, Никлаус. Она выросла твоей дочерью. С твоей смелостью, твоим упрямством и... твоей готовностью защищать свою семью любой ценой. Ты не мог вырастить её иначе. И ты не можешь отнять у неё этот выбор сейчас. Даже если этот выбор разрывает тебе сердце.
Клаус открыл глаза. В них уже не было ни отчаяния, ни боли. Лишь безжалостная решимость. То, что он произнёс дальше было приговором. Законом их мира.
— Мы должны избавиться от охотника, — прошипел он. — Не только потому, что он угрожает нашему существованию. Но из-за вчерашнего. Он тронул её. И он за это поплатится. Если кто-то думает, что Клаус Майклсон прощает тех, кто трогает его семью... то они жестоко ошибаются.
Элайджа молча кивнул. В его глазах не было ни малейшей тени сомнения или попытки предложить более гуманный исход. Человек, который угрожал их семье, уже был приговорён. Вопрос был лишь в деталях исполнения.
— Мать сделала его сильнее, чем был Майкл, — спокойно констатировал Элайджа. — Он не просто охотник. Он — творение её отчаяния и ненависти, заряженное единственной целью. Прямая конфронтация будет... затратной.
— Затратной? — Клаус ухмыльнулся, и в его ухмылке снова вспыхнули знакомые хищные искры. — Дорогой брат, я не собираюсь с ним сражаться в честном поединке. Честность — роскошь для святых и дураков. А я — ни то, ни другое. Мы сделаем это так, как умеем лучше всего: найдём его слабость и устраним её.
***
— Значит, вы говорите, что Аларик держит Елену в школе, и теперь просите моей помощи, чтобы её спасти? — с прищуром спросил Клаус, спокойно потягивая бурбон из граненого стакана.
Пока Эстелла спала после посиделки с Дженной, Илия, словно верный страж, лежал у её кровати. Кажется, несмотря на вампирскую кровь, которая залечила все повреждения, внутреннее состояние Эстеллы всё ещё не пришло в норму. Усталость продолжала преследовать её.
Ребекка вернулась час назад и заявила, что в школе встретила Аларика, который, как они и думали, оказался неуязвим. Кол из Белого дуба, который она вместе с Кэролайн вонзила ему в сердце, не возымел никакого эффекта. А сейчас целая делегация собралась в их доме после новости о пропаже Елены.
— Ты забыл про гибридов? — язвительно спросил Деймон. — Разве кровь двойника уже тебе не нужна?
— У меня хватает и крови, и гибридов. Спасибо за заботу, Деймон, — в таком же тоне парировал Клаус, отводя от него взгляд. Элайджа поймал на его лице мимолётную тень задумчивости. Он лгал. Но, судя по всему, в его расчётах спасение Елены не стоило лишнего риска.
— Ладно, понял. Но как насчёт Дженны? — ядовито прошипел Деймон.
Плечи Клауса напряглись, он резко развернулся к Сальваторе, но остался внешне таким же спокойным.
— А что с ней?
— Она кинулась на помощь Елене и загремела в ту же западню. Забавный расклад, да? — Деймон невинно развёл руками, но в его глазах читался вызов. — Разве она тебе не нравится? Ты готов дать ей умереть?
Бонни, Стефан и Деймон заметили паузу, которая повисла в комнате после слов о Дженне. Клаус не ответил сразу. Он медленно поставил стакан на стол, и стук стекла о дерево прогремел в тишине громче любого выстрела.
— Дженна Соммерс, — наконец произнёс он, и в его голосе не было ни капли привычной насмешки или флирта, — взрослая женщина. Она сделала свой выбор. Её сентиментальность — её проблема. Я не собираюсь рисковать ради неё.
Его слова звучали разумно. Но Стефан, знавший Клауса куда дольше Бонни и Деймона, лишь усмехнулся.
— Не собираешься? Или ты просто не хочешь признать, что она стала для тебя чем-то большим, чем очередная мимолётная интрижка? Что её смерть оставит в тебе чувство вины?
Клаус замер. Воздух в комнате снова стал густым и тяжёлым. Даже Кол перестал ухмыляться, внимательно наблюдая за братом.
И в этот момент раздался тихий, но чёткий голос Элайджи:
— Если Дженна стала уязвимостью, которую можно использовать против нас, то её смерть может быть не худшим исходом.
Все взгляды устремились на него. Бонни ахнула. Даже Деймон выглядел слегка шокированным такой прямолинейной жестокостью.
— Элайджа! — вырвалось у Стефана.
Но Элайджа не отвел взгляда от Клауса. Он говорил не из жестокости. Он говорил на языке стратегии, который его брат понимал лучше всего.
— Аларик взял её не случайно. Он знает, что ты... что она тебе небезразлична. Это проверка. Если мы бросимся её спасать, мы попадём в расставленную ловушку. Если мы оставим её умирать, он поймёт, что этот рычаг на тебя не действует. Это ослабит его позицию.
Клаус не шелохнулся. Он стоял, погружённый в молчание, и только едва заметная дрожь в пальцах, сжимавших стакан, выдавала внутреннюю бурю. Элайджа не предлагал жестокость ради жестокости. Он предлагал самую безжалостную и, возможно, самую верную стратегию. Отрезать слабость. Лишить врага рычага. Показать Аларику, что его новая игрушка не имеет над ними власти.
И в глубине души Клаус понимал, что брат прав. Понимал это своим древним, хищным инстинктом. Но там же, в этой глубине, копошилось что-то другое. Тёплое, неудобное, человеческое. Образ Дженны с её саркастичными улыбками и неожиданной стойкостью. Её запах, смесь кофе, чернил и свежих, сладких духов. Она смеялась над его напыщенностью, не боялась отбрить его колкостью и в то же время смотрела на него не с ужасом или желанием, а с... любопытством. Как на сложную, но интересную головоломку. Она была... исключением.
Как и Эстелла.
Именно в этот момент мысль об Эстелле ударила его с новой силой. Он вспомнил, как его дочь, у которой никогда не было матери, неосознанно тянулась к Дженне. Как они обменивались взглядами, полными понимания, которого ему самому было не достичь. Как Дженна, вопреки всем своим инстинктам самосохранения, тоже не могла пройти мимо этой настороженной, умной девочки, словно видя в ней что-то родственное, что-то нуждающееся в защите. Просто девушку, которой нужна поддержка.
Он вспомнил, как совсем недавно они заваривали чай на кухне и болтали о чём-то незначительном. Дженна учила Эстеллу каким-то глупым человеческим рецептам печенья. И Эстелла улыбалась. Не той редкой, острой усмешкой, которая была копией его собственной, а простой, мягкой, молодой улыбкой. Такой, какой и должна улыбаться девушка её возраста.
И эта связь, эта хрупкая, почти невидимая ниточка между ними, была частью той самой жизни, которую он пытался построить для Эстеллы. Жизни не в бесконечной войне, а с островками нормальности. С людьми, которые не боятся. С... семьёй, которая не ограничивается кровными узами и древними проклятиями.
Оставить Дженну умирать значило не просто лишиться приятной интрижки или чего-то большего. Это значило разорвать эту ниточку. Убить в Эстелле ещё одну надежду на что-то обычное. Превратить её снова только в оружие, только в его дочь, только в часть его вечной войны. И это, чёрт возьми, было неприемлемо.
Он поднял глаза и встретился взглядом с Элайджей. В тёмных глазах брата он не увидел ни осуждения, ни давления. Лишь понимание той сложной сети связей, в которую они оба были вплетены. Элайджа предлагал стратегию, но не настаивал. Он ждал выбора Клауса. Потому что это был выбор не просто о Дженне, а о том, кем Клаус хочет быть для своей дочери. О том, какой мир он хочет ей показать.
Ребекка и Кол смотрели на него. Они ждали, что он выберет разум. Что он будет Клаусом, а не... кем-то ещё.
— Я нашла способ его иссушить, — добавила Бонни, словно подталкивая Клауса к решению. Ведьма понимала, что Деймон и Стефан не справятся с Алариком в одиночку. Она достала флакон с красной жидкостью. — Но нужен прямой контакт. Нужен доступ к сердцу или к открытой ране...
— Это безумие! — не выдержала Ребекка. — Мы не будем рисковать всем из-за двойника и... какой-то там интрижки. Ник, скажи, что ты не будешь этого делать...
— Я согласен с сестрой. Это самоубийство, — кивнул Кол, но в его глазах читалось не осуждение, а скорее скука от предсказуемо плохого исхода. Он откинулся на спинку кресла, будто наблюдая за особенно глупым спектаклем.
— Мы не дадим Аларику убить его, мы отлично понимаем, что если с ним что-то случится, то мы все последуем за ним, — вступил в разговор Стефан, его голос был напряжённым, но полным решимости.
Клаус и Элайджа снова переглянулись. В этом безмолвном обмене промелькнула одна и та же мысль. Помимо личных мотивов, в этой вылазке крылся и стратегический расчёт. Если идея с иссушением не сработает, то это был не только способ оценить мощь Аларика, но и прощупать почву, отыскать его слабости. Эстер не могла создать оружие против своих детей, не оставив в нем изъяна. Даже абсолютное оружие должно иметь слабость, если его создатель хотела уничтожить вампиров как вид. Ведь Аларик, по своей новой природе... тоже стал одним из них. Она не могла этого игнорировать. Следовательно, в саму его сущность должен был быть заложен механизм самоуничтожения. Конечный пункт в программе идеального убийцы.
— Хорошо, — наконец произнёс Клаус. Его взгляд скользнул по флакону в руке Бонни, а затем медленно обвёл всех присутствующих. — Мы используем твою силу, ведьма.
Бонни напряглась, в её глазах читалась не только решимость, но и страх. Она понимала, что согласие Клауса — это не гарантия их победы, а лишь разрешение на попытку, цена которой может быть ужасающей.
— Если нам повезёт, — продолжил Клаус, и в его тоне прозвучала та самая безжалостная кровожадность, которая заставляла кровь стынуть в жилах, — то вы выживете.
Он не сказал «мы». Он сказал «вы». Отделяя себя и своих от возможной цены. Это не было предательством — это была констатация факта. Он не мог гарантировать их безопасность. Никто не мог.
— Но это не план, это самоубийство! — снова попыталась возразить Ребекка, но её голос уже звучал слабее. Она видела решение в глазах брата. Оно было принято.
— Это единственный шанс, который у нас есть, — тихо сказал Стефан, и в его голосе не было энтузиазма, лишь горькая, вынужденная решимость. — Пока у него нет дневного кольца и он не может выйти из своего укрытия... Это идеальная возможность избавиться от него.
План, рождённый от отчаяния и расчёта, был утверждён. Теперь оставалось лишь привести его в действие и посмотреть, кто из них переживёт этот день.
Деймон свистнул, явно насмехаясь надо всеми: над собой, над Первородными, над всей абсурдностью ситуации. Они просили помощи у того, кого сами хотели убить недавно, и он, как ни странно, согласился.
— Ну что ж, семейные разборки окончены. Теперь у нас есть безумный план, — он встал, отряхивая несуществующую пыль с куртки. — Ладно, мы своё дело сделали — донесли информацию и посеяли здоровый раздор. Пора и нам собираться, — он кивнул в сторону Бонни и Стефана. — Будем надеяться, что твой коктейль, Бон-Бон, сработает так, как ты обещаешь. А то я как-то не очень хочу подыхать из-за очередного провалившегося заклинания.
Бонни кивнула, сжимая в руке флакон с красной жидкостью. В её глазах читалась решимость, смешанная с глубокой усталостью. Она устала от этой войны, от смертей и от необходимости постоянно балансировать на грани между использованием своей силы и её разрушительными последствиями.
— Я сделаю всё, что в моих силах, — тихо произнесла она. Это была не хвастливая уверенность, а простая констатация факта.
Когда дверь за гостями закрылась, Клаус повернулся к семье.
— Ребекка, Кол, — его голос прозвучал как команда. — Вы остаётесь здесь. Ждете. Если что-то пойдёт не так... — он не договорил, но все поняли. Эстелла. Практически всегда всё сводилось к ней. Ну, если не считать его мании величия, жажды мести и неизменного состояния вечной драмы, которые, впрочем, были неотъемлемой частью его натуры. Но сейчас, в этот конкретный момент, её безопасность была единственным и абсолютным приоритетом, затмевавшим даже его собственное желание снести Аларику голову.
Он снова отхлебнул бурбона, и его взгляд, скользнул по лицам брата и сестры.
— Ни под каким предлогом не выпускайте её из дома. И не позволяйте ей ничего выяснять. Она ещё не оправилась, и её первым порывом будет ввязаться в драку, — он поставил стакан на стол. — Я не хочу, чтобы она видела, что будет дальше.
Кол хмыкнул, но кивнул. И это было редкостью, означавшей полное и безоговорочное согласие. Даже ему было ясно, что сейчас не время для шуток.
— А если с вами что-то случится? — тихо спросила Ребекка, и в её голосе, сквозь привычную браваду, прозвучала тень настоящего страха.
Клаус медленно обернулся к ней, и на его губах появилась та самая, опасная и безумная улыбка, которая не предвещала ничего хорошего его врагам.
— Тогда, сестра, вам двоим придётся стать для неё семьёй. Обещай мне это.
В комнате повисла тяжёлая тишина. Это было не просьбой, а завещанием. Последним распоряжением короля, уходящего на войну.
Ребекка замерла, затем медленно, торжественно кивнула.
— Обещаю.
Кол не стал ничего говорить. Он лишь склонил голову в почтительном поклоне. Жест, который он делал пару раз в тысячелетие, и который значил больше любой клятвы.
Клаус держал их взгляды ещё секунду, а затем развернулся к Элайдже.
— Ну что, брат? Пора навестить нашего нового друга.
Элайджа, который всё это время стоял неподвижно, наблюдая за разговором, кивнул. В его глазах не было сомнений, лишь холодная решимость.
— Пора.
Клаус развернулся к выходу, не проронив больше ни слова. Элайджа последовал за ним и, уже переступая порог, бросил через плечо взгляд на Ребекку и Кола. В этом мгновенном, но красноречивом взгляде явно читалось: «Она в ваших руках». А затем дверь закрылась, оставив в доме тяжёлую, звенящую тишину. Её нарушали лишь равномерное дыхание Эстеллы из комнаты наверху и тихое, довольное посапывание Илии, свернувшегося калачиком у её кровати.
— Ну что, сестрица, — сказал Кол, снова развалившись в кресле как король, глядя на дверь, за которой только что скрылись братья. — Поговорим о непреодолимой тяге наших братьев ко всему рыжему?
Ребекка устало опустилась в кресло напротив, но слабая, горьковатая улыбка тронула её губы.
— Это уже не тяга, Кол, — она покачала головой. — Это диагноз. И, кажется, он заразный.
— В том-то и проблема, — Кол снова вздохнул, но на этот раз в его вздохе слышалась уже не скука, а нечто вроде озадаченности. — Сначала Ник подобрал себе маленькую рыжую проблему. Теперь наш благородный Элайджа... — он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе, и поймал её взгляд, — смотрит на неё не как влюблённый дурак, а как одержимый. И Ник это прекрасно видит, но ничего не делает. Значит, он смирился с тем, что наш благородный братец заявляет права на его дочь.
— Ник делает это ради Эстеллы, — тихо закончила Ребекка, и в её голосе звучало не осуждение, а странное, усталое понимание. — Потому что он, чёрт возьми, наконец-то научился любить кого-то сильнее, чем свою собственную гордость и чувство собственности. Он видит, как она смотрит на Элайджу. И он видит, как Элайджа смотрит на неё. И он... отпускает. Потому что для него её счастье теперь важнее, чем всё остальное. Даже важнее, чем его вечная вражда с братом.
Кол присвистнул.
— Боги, — прошептал он с оттенком подлинного изумления. — Никлаус Майклсон. Учится. Любит. Отпускает. Мир определённо катится в тартарары.
Ребекка замолчала, её взгляд ушёл вглубь себя, в воспоминания.
— Он изменился с того дня, — прошептала она, больше для себя, чем для Кола. — Когда в двадцатых я видела его последний раз... Я думала, что как только очнусь, возненавижу его. Сбегу при первой же возможности. А затем... — она покачала головой, и в её глазах отразилась настоящая, глубокая растерянность. — Как ты отреагировал на то, что у Ника есть дочь? Что он семнадцать лет растил маленькую девочку, которую неизвестно где подобрал. Семнадцать лет, Кол!
Она выдохнула, и её голос дрогнул.
— Для нас это пустяк, миг... но. Все эти семнадцать лет он учил её ходить, говорить, кормил с ложечки. Я просто не могу смотреть на этого Ника так же, как на того Ника, который заколол меня. Это... это два разных человека. И один из них... один из них, оказывается, способен на такое.
Кол слушал, не перебивая. Его обычная насмешливая маска спала, обнажив редкую для него серьёзность. Он видел не просто удивление сестры. Он видел, как в её сознании рушится тысячелетний образ брата-монстра, заменяясь чем-то новым, непонятным и от того ещё более тревожным.
— Я подумал, что он окончательно свихнулся, — честно признался он, и в его тоне не было иронии. — Что это новая, особенно изощрённая форма его безумия. Завести себе живую куклу, чтобы компенсировать Марселя, или что-то в этом роде.
Он промолчал, подбирая слова.
— Но потом я увидел его с ней. Не тогда, когда он её представляет или играет роль всемогущего покровителя. А в те моменты, когда думает, что никто не видит. Как поправляет ей одеяло. Как слушает, что она говорит. Как... — Кол запнулся, будто не веря собственным словам. — Как боится за неё. Не той параноидальной, всепоглощающей яростью, что у него обычно. А по-настоящему. Как смертный. И вот тогда я понял: это не кукла. И не компенсация. Это — она. Та самая слабость, которой мы всегда думали, что у него её нет.
Ребекка медленно кивнула.
— И именно поэтому он отпускает Элайджу к ней. Потому что видит, что Элайджа... что он не причинит ей вреда. Что, возможно, даже сможет дать ей то, чего сам Ник дать не в состоянии. Спокойствие. Уверенность. Нормальность, в каком-то извращённом смысле. Я, честно говоря, до конца не верила, что он позволит ему вернуться и быть рядом с ней.
— И вот почему это будет самое весёлое шоу в городе, — усмехнулся Кол, и в его глазах вспыхнули знакомые искорки бесовского веселья.
— Кол, ты и правда воспринимаешь чувства Элайджи как развлечение? — Ребекка подняла бровь. В её голосе звучала не столько обида, сколько усталое непонимание.
— А почему нет? — он развёл руки, изображая невинность. — Судя по всему, наша Звёздочка намерена стоять до последнего. Она упряма, как её отец, и умна, как... ну, как он же, только с большим самообладанием. А Элайджа... — Кол сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом. — Наш брат, тысячу лет прятавший все свои чувства за маской благородства и ледяного расчёта, сейчас ведёт себя так, будто его насквозь пропекло током. И он пытается это скрыть, но это видно. В каждом взгляде на неё, в каждой паузе, когда она рядом. Он на грани. И я буду с превеликим удовольствием наблюдать, как этот ледяной монумент медленно, но верно раскалывается под напором совершенно нелепой и оттого вдвойне пылкой страсти.
— «Раскалывается»? — с ухмылкой переспросила Ребекка, начиная заражаться его циничным азартом. — Ты думаешь, наш брат, проживший тысячелетия, сорвётся? По-настоящему?
— Может, сделаем ставки? — предложил Кол, его глаза блестели азартом охотника, выследившего сочную добычу. — Я ставлю на то, что та страсть, что наш безупречный Элайджа сейчас так тщательно, медленно и мучительно выставляет на свет перед Эстеллой, со временем не выдержит. Она просто... вырвется. Не с красивыми словами и рыцарскими жестами. Нет. С треском, грохотом и полным игнорированием всех правил, которые он сам же и устанавливал. И это будет, — он сделал паузу для драматизма, — великолепно. Просто великолепно. Лучшее шоу со времён Французской революции.
Ребекка покачала головой, но с её губ не сходила слабая улыбка. В безумии Кола была своя, чёрная логика. И в его предсказании таилось зёрнышко ужасающей правды. Они оба знали Элайджу веками. Знать о его чувствах было одно. Но стать свидетелями того, как они вырываются из-под железной власти этого всегда безупречного первородного... Да, это действительно обещало зрелище эпических масштабов. И пусть это было жестоко, цинично и по-майклсоновски безумно, они были детьми одной семьи. А в их семье редкие моменты подлинной человечности всегда были и величайшей трагедией, и самым захватывающим спектаклем.
— Ладно, — вздохнула Ребекка, поднимаясь с кресла. — Твои ставки — твои проблемы. А моя проблема сейчас — не дать нашему новому «центру вселенной» узнать, что её отец и... её «дядя» пошли на верную смерть. Так что, если не хочешь, чтобы Ник, вернувшись, снёс тебе голову за то, что ты волновал его дочь, иди и займись чем-нибудь полезным. Например, накорми наконец эту несчастную собаку.
Она кивнула в сторону лестницы, откуда доносился всё более настойчивый лай Илии, явно требовавшего внимания и, скорее всего, завтрака.
Кол фыркнул, но всё же поднялся и на верх, на ходу бормоча что-то о «собачьих обязанностях» и «падении нравов в древних родах». А Ребекка осталась стоять посреди гостиной, смотря куда-то в пустоту.
— Ре-бе-кка! — донёсся громкий, нарочито пафосный голос Кола со второго этажа.
Ребекка закатила глаза, чувствуя, как по спине пробегают мурашки предчувствия. Но всё же в следующее мгновение она оказалась рядом с братом, резко остановившись у двери Эстеллы. Дверь была распахнута настежь.
— Что? — устало спросила она, но взгляд уже бегал по интерьеру.
Кол молча ткнул пальцем внутрь. Ребекка просунyла голову в проём.
Комната была пуста. Кровать застелена, но явно пустая. Окно было распахнуто настежь, и лёгкая штора колыхалась на утреннем ветерке. На полу, уныло поскуливая и покусывая край одеяла, топтался Илия. Его виноватый взгляд и поникший хвост говорили сами за себя: его миссия охраны провалилась.
— От нас сбежали, — констатировал Кол с каким-то странным, почти восхищённым тоном, будто оценивая мастерство побега.
Ребекка шагнула в комнату, её взгляд метнулся по сторонам и замер на прикроватной тумбочке. Там, у массивной хрустальной вазы, лежал сложенный пополам лист бумаги. Она схватила его.
Крупный, размашистый почерк Эстеллы выводил:
«Не волнуйтесь. Я не в школу. Я буду действовать по-другому. Э.»
Внизу, уже другим, более корявым почерком, будто писала левой рукой или второпях, было приписано мелкими буквами:
«И накормите собаку. Он голодный и грустный. Э.»
Ребекка медленно опустила руку с запиской. В её глазах плескалась буря из ярости, паники и какого-то дикого, неподдельного уважения. Эта девчонка. Эта чёртова, бесстрашная, упрямая девчонка.
— «По-другому», — прошипела она, сжимая бумагу так, что края смялись. — Это гениально. Это просто блестяще. Никаких деталей. Никаких намёков. Просто «по-другому». Так ей и надо было сказать! — она резко повернулась к Колу. — Ник убьёт нас. Он буквально разорвёт нас на части и скормит этой же собаке!
Кол, вместо паники, только широко ухмыльнулся. Он подошёл к окну, выглянул наружу, а затем обернулся к сестре, и в его глазах горел тот самый, опасный огонёк азарта.
— О, сестричка, — протянул он, и в его голосе звучало неподдельное восхищение. Подойдя к прикроватной тумбочке, он выключил диктофон. Из небольших динамиков смолкло её записанное дыхание. Устройство включили явно для видимости, чтобы создать иллюзию, будто она всё ещё спит в комнате. — Она не просто сбежала. Она нас переиграла. Взяла нашу собственную тактику и использовала против нас. Это гениально. И чертовски по-нашему. Она исчезла так тихо, что мы даже не услышали.
Он подошёл к скулящему Илии и грубо потрепал его за ухом.
— Не переживай, пёсик. Твоя хозяйка — настоящая Майклсон. Хоть и приёмыш. Ник будет безумно горд. После того как переживёт инфаркт и убьёт нас с Ребеккой.
Ребекка закрыла глаза, пытаясь совладать с нарастающей паникой. Где она? Что значит «по-другому»? К Дженне? К Бонни? Или... её сердце сжалось от новой, ледяной догадки... или она пошла туда, где были Клаус и Элайджа? Прямо в логово к Аларику, но своей дорогой?
Она открыла глаза. В них уже не было страха. Была та же сталь, что и у её братьев.
— Закрой окно, — приказала она Колу. — Прибери здесь. Я найду её. И если она хоть на шаг приблизится к той школе... я привяжу её к этой кровати до её совершеннолетия. Даже если до этого совершеннолетия осталось два месяца.
Кол усмехнулся, но кивнул. Игра была окончена. Теперь началась охота. И самой ценной добычей была их собственная, сбежавшая племянница.