Цена связи
Мой Телеграм канал @mulifan801 с роликами - https://t.me/mulifan801
Мой ТикТок darkblood801 с роликами https://www.tiktok.com/@darkblood801?is_from_webapp=1&sender_device=pc
Ролик - https://www.tiktok.com/@skymoonblood2/video/7582945150062595384?is_from_webapp=1&sender_device=pc
Если найдете ошибки — пишите в комментариях.
P.S. Я не знаю латынь, поэтому в случае ошибок прошу винить онлайн-переводчик.
Глава 21
Пока сборище вампиров и ведьм расходилось по домам, я прокручивала в голове возможные сценарии развития событий.
Хорошо, конечно, что Бонни нашла другой способ нейтрализовать Аларика. Вот только в нём была одна загвоздка. Это могло быть временной мерой.
Эстер, зная, что сделали с её мужем, могла предусмотреть такой вариант и защитить его от иссушения. Как, впрочем, защитить и от сил сифона. Она была слишком умна, и её нельзя было недооценивать.
Элайджа и Клаус были правы, не пуская меня туда. Я не могла гарантировать стопроцентный успех своей затеи. Риск был действительно слишком велик. Но сидеть сложа руки я все равно не собиралась. Мой план был рискованным, но иного выхода в данной ситуации не было.
Внезапный жалобный зевок Илии выдернул меня из тягостных раздумий. Я повернулась к нему и ласково почесала того за ушком.
— У меня очень заботливый отец, — прошептала я, улыбаясь.
Хотя и дядя, кажется, не отстаёт, даже если я не совсем понимаю его мотивы. Неужели он так заботится обо мне из-за Клауса? Вариант вполне правдоподобный. Если исключить это новое, необъяснимое напряжение, что повисало в воздухе каждый раз, когда мы оставались наедине.
Я тяжело вздохнула, выкидывая из головы мысли о Элайдже, и подошла к зеркалу. Руны всё ещё чётко проступали на лбу и запястьях, подтверждая, что магия действует. Это была глупая затея — использовать такую мощную магию сразу после восстановления, но у меня, как ни странно, получилось.
Кажется, я и правда становлюсь невидимой. Или, точнее, создаю «отвод глаз» — как говорилось в книге. Удобно.
Я достала сумку и начала быстро сгребать в неё всё необходимое: свечи, ритуальный нож, потрёпанный том заклинаний, пучки сушёных трав... Так, а теперь аптечка. Мало ли, вдруг пригодится.
Аптечка...
Взгляд сам собой сорвался в сторону массивного дубового стола.
А ведь можно взять что-то получше, чем простой пластырь и спирт.
Подойдя к столу, я рывком выдвинула ящик, отодвинула содержимое и, нащупав пальцем зазор, приподняла фальшивое дно. В потайном отделении лежала она — небольшая, но увесистая шкатулка из тёмного дерева с золотой инкрустацией. Не раздумывая, я вытащила её, опустила дно на место и с глухим стуком задвинула ящик.
И в тот же миг я услышала шаги.
Я застыла, затаив дыхание. Тело среагировало раньше мысли. Бесполезно, конечно. Руны заглушали издаваемый мной звук слишком хорошо, создавая вокруг меня идеальную, непроницаемую тишину.
Но в комнате, где якобы спит человек, не может быть этой идеальной тишины. Именно поэтому я заранее включила диктофон. Теперь он воспроизводил ровное, размеренное дыхание, точь-в-точь как у спящего человека. Этого должно было хватить, чтобы дополнить иллюзию от рун и обмануть чуткий слух вампира.
Шаги, направлявшиеся к моей комнате, замерли у самой двери. Потом раздались снова — теперь удаляясь. Похоже, страховка сработала. Кто-то действительно прислушался и, услышав "дыхание", передумал меня беспокоить.
Я радостно хмыкнула. Этот «отвод глаз» действовал эффективно. Он не просто отводил взгляды, но каким-то образом глушил и звуки, которые я издавала, создавая полную иллюзию моего отсутствия. А диктофон заполнял образовавшуюся неестественную тишину нужным, успокаивающим фоном.
Не мешкая, я открыла шкатулку. На тёмно-бархатной подкладке лежал флакон из почти непрозрачного стекла. Но даже его толщина не могла скрыть цвет содержимого. Это была густая, темно-красная жидкость. Кровь Клауса.
Я захлопнула крышку. Пальцы на мгновение плотнее сжали шкатулку, и в память всплыл его голос без привычной насмешки: «Не делай этого из страха. И уж тем более не делай ради меня. Делай это, потому что сама желаешь силы, бессмертия и вечности».
— Прости, пап, — мысленно прошептала я, суя флакон в сумку. — На этот раз придётся.
Я взяла кровь не для обращения. Я взяла её как самую мощную аптечку на свете — потому что после того, что я задумала, мне понадобится быстрое исцеление, без лишних вопросов.
Клаус был прав в том разговоре с Элайджей. Они думали, я не слышу, но... я не удержалась и подслушала, как только поняла, что речь идёт обо мне. Дженна тогда лишь тактично промолчала.
У Аларика действительно должно быть слабое место. Было бы нелогично, если бы Эстер, желавшая истребить всех вампиров, создала бы нового вампира, способного жить вечно. Здесь явный просчёт в её плане. Значит, способ избавиться от него существует. А единственный путь это выяснить — понять её замысел. Мне нужно было отправиться в тот склеп.
Я надела удобные джинсы и простую футболку, зачесала волосы в тугой хвост и бросила последний оценивающий взгляд в зеркало. Руны на коже поблёкли, явно намекая, что часы скрытности тикают. Мне нужно было торопиться.
Илия, поняв, что его не берут, сел у двери и издал самый жалобный, самый разбивающий сердце звук, на который был способен.
— Нет, — твёрдо сказала я, наклоняясь к нему. — Ты остаёшься здесь.
Он ткнулся носом мне в ладонь, но в его глазах читалось понимание. Умный пёс. Слишком умный.
Я взяла листик и написала всего несколько слов:
«Не волнуйтесь. Я не в школу. Я буду действовать по-другому. Э.»
А то еще подумают, что я действительно бросилась вслед за Клаусом и Элайджей. Они только отвлекут их от Аларика, если вдруг решат предупредить о моём побеге.
Кивнув себе для храбрости, я согнула лист пополам, поправила сумку на плече и уже направилась к окну. Но Илия снова издал жалобный скулеж, привлекая моё внимание. Взглянув на его тоскливую морду, я быстрыми шагами вернулась к столу и наскоро написала:
«И накормите собаку. Он голодный и грустный. Э.»
Я знала, что они заметят моё исчезновение. Они же не слепые. Но я надеялась успеть сделать всё быстрее, чем они поднимут на уши весь город.
Ведь заклинание — сущие пустяки. В теории.
Больше не глядя на собаку, я вновь двинулась к окну, прихватив со стойки свою любимую метлу, которой я в последнее время не пользовалась. И зря, это же так весело.
«Интересно, как бы отреагировал Элайджа, увидев меня на метле?»
Я представила его недоуменный взгляд, который плавно становился бы всё более неодобрительным, но в глубине глаз всё равно вспыхивала бы та самая, редкая искра... И внутри снова потеплело.
Глупость, конечно. Он бы, наверное, просто приподнял бровь и произнёс что-нибудь вроде: «Оригинальный способ путешествовать, но не самый практичный». А потом, возможно, предложил бы свой автомобиль. Или просто молча наблюдал. А потом... потом, возможно, в уголках его губ дрогнула бы та самая редкая, настоящая улыбка, что достигает глаз. Та, которую я видела лишь пару раз и которая заставляла моё сердце биться чаще.
Мысль была опасной и сладкой одновременно. Но сладкой настолько, что могла отвлечь от дела. Я решительно отогнала её.
Я откинула створку окна, оседлала метлу и, сделав глубокий вдох, выпустила в неё магию. Дерево отозвалось знакомой вибрацией. Последний взгляд на комнату, на тетрадь с записями, на Илию, который теперь лежал у двери, положив голову на лапы и глядя на меня преданными, но полными укора глазами.
— Охраняй, — прошептала я ему и вылетела на улицу.
Прохладный ветер окутал меня, когда я набирала высоту, уходя от поместья над спящим лесом. К старому склепу.
Надежда была слабой, но она была. И сейчас она вела в то самое место, где я практически умерла.
***
Быстро расставив свечи по кругу (чёрные, потому что мне просто нравится их цвет), и разложив пучки трав так, чтобы они образовали подобие пентаграммы, я села в центр и закрыла глаза.
Вцепившись пальцами в магию браслетов (слава богу, я не забыла и их), я сосредоточилась. На магии склепа. На своей силе. На истории, пропитавшей эти стены. Я пыталась мысленно вызвать отголоски прошлого, которые витали здесь. И слава богу, что далеко заглядывать не пришлось.
«Ostende quae nocte latent, Ostende quae a radiis celas. Tempus, explica praeteriti folia, Ostende oculis quae ab oculis hominum abscondita sunt».
«Покажи, что скрыто ночью, покажи, что ты прячешь от лучей. Время, разверни страницы прошлого, покажи глазам то, что сокрыто от взоров людей».
Я вплетала магию в заклинание, пытаясь удержаться на тонкой грани: не отдать слишком много, но и не скупиться. Мы, сифоны, жадны до энергии и легко можем высосать источник досуха, оставив лишь пустую скорлупу. Но сейчас мне нужно было действовать с ювелирной точностью хирурга: не вытягивать магию из места, а, напротив, насытить его ею.
Сначала был лишь низкий, нарастающий гул, похожий на подземный толчок. Затем он приобрёл форму, сливаясь в неразборчивый хор голосов, и перед моим внутренним взором замелькали тени. Тени прошлого.
Вот она — та самая ночь. Я увидела, как Эстер хватает мою руку. Клинок вонзается в ладонь, и я, даже в видении, чувствую тупую, жгучую боль. Значит, мне не показалось. Тогда ладони горели, словно их обмотали раскалённой проволокой, а эта ведьма даже не потрудилась перевязать раны. Стерва!
Я наблюдала, как она подставляет чашу, и туда падают первые капли моей крови. Потом подходит очередь Елены. Её кровь смешивается с моей, и в глубине чаши возникает странный, пульсирующий узор.
Эстер что-то бормочет, добавляет горсть истолчённых сухих трав, от которых воздух в видении заклубился едким дымком. Она подносит чашу к губам Аларика. Он пьёт, и его лицо искажается от боли.
И Эстер произносит слова. Несколько фраз на латыни, от которых воздух в реальности склепа задрожал, а мою кровь сковало ледяное оцепенение.
«Vitae vitam sustine. Sanguis ad sanguinem, vita ad vitam. Haec tria unum sunt».
«Жизнь поддерживает жизнь. Кровь к крови, жизнь к жизни. И суть сих трёх — одна».
Вот значит как... Она связала жизнь с жизнью! Связала жизнь Аларика с жизнью Елены... и моей. Значит... если умрём мы с Еленой, то умрёт и он. В обратную сторону это, видимо, не работало — его смерть не должна была забрать нас. Логично. Она создавала оружие, а не мученика.
Заклинание рассеялось, и я резко открыла глаза, едва не потеряв равновесие. В ушах звенело, а в груди бушевала смесь ярости, отвращения и леденящего душу понимания.
Я сидела, глядя на мерцающие чёрные свечи, их пламя подрагивало в такт моему учащённому дыханию. Вот оно. Слабость. Не кол и не иссушение. А чудовищная симбиотическая связь. Чтобы уничтожить Аларика, нужно было убить нас. Или...
Мысль была быстрой, но я сразу же ухватилась за нее.
Я была сифоном. Моя суть — не создавать, а поглощать, разбирать магию на части. Что, если эту связь можно не разорвать силой, а растворить, высосать её как чужеродное заклинание? Но для этого нужен был ключ. Отпечаток самой этой магии, запечатлённый в чём-то материальном.
И тут я вспомнила. В тех видениях, после того как я отключилась, Клаус швырнул Аларика в стену с такой яростью, что камни треснули. Он должен был истекать кровью. Кровью, которая уже несла в себе эту связь. Если хоть капля сохранилась...
Я лихорадочно осмотрела склеп, цепляясь взглядом за каждую трещину, каждое пятно на камнях.
Заметив на противоположной стене трещину, которая, по всей видимости, и осталась от столкновения Аларика со стеной, я подошла поближе, внимательно осматривая камни. Крепкая же конструкция. Раньше, видать, на совесть строили...
«Ну да, поговори мне тут. Как будто ты знаешь, как раньше строили!».
В проблеске свечей я обнаружила засохшую кровь на камнях. Вот она! Пусть и не свежая, но кровь есть кровь. Она в любом случае хранит следы магии, отпечаток того самого заклинания.
Бросившись к сумке, я принялась рыться в ней, ища хоть что-то жидкое, чтобы размочить засохшую кровь и сделать её пригодной для ритуала. На счастье, на дне болталась полупустая бутылка минералки. Идеально.
Ставя сумку на место, я неловко дёрнулась и из неё выпал флакон с кровью Клауса. А затем мой взгляд сам собой перешёл на нож, лежавший рядом. В голове сложилось два и два.
«А если наша с Еленой смерть — единственный вариант убить Аларика?»
Это была ужасная, но реальная мысль.
Я-то не видела в вампиризме ничего дурного. И если потребуется, смерть станет лишь временной остановкой. Я смогу обратиться, оборвав нить в самый момент гибели. Но... Елена...
Её тоже придётся убить. Она не захочет возвращаться. Для неё это станет концом. Настоящим концом. Без возможности вернуться.
Я сжала кинжал в руке, поднимая с земли склянку с кровью Клауса.
Сначала попробую разорвать связь. Если не получится... Если её сможет снять только Эстер...
Я снова бросила взгляд в сторону ножа и флакончика с кровью.
Клаус будет не просто зол. Он будет в ярости, опустошён и сломлен. Даже если я вернусь к нему вампиром, одна лишь мысль о моей насильственной смерти станет для него жестоким ударом.
И, кажется, именно на это и рассчитывала Эстер. Ей не обязательно было брать мою кровь. Она создала Аларика из крови Елены, как когда-то своих детей из крови первого двойника. Просто в этот раз... она добавила меня. Как личное послание своему сыну.
Она хотела отомстить Клаусу. Не просто убить его. А заставить его потерять то, что он любит. Заставить его сделать выбор: позволить угрозе существовать или пожертвовать своей дочерью. Это была месть, заточенная под его самые глубокие, самые свежие раны. Месть матери, которая знала, куда бить больнее всего.
Я горько усмехнулась, ощущая на языке привкус дыма от свеч и трав. Вот она, ирония судьбы. Веками Клаус играл людьми, ставя их перед невыносимым выбором. А теперь сама жизнь, в лице его же матери, устраивала ему ту же самую пытку.
Но она недооценила одну вещь. Она недооценила меня. Она думала, что я — просто инструмент, сосуд с кровью, слабость Клауса. Она не учла, что у этой «слабости» есть собственный ум, собственная воля и доступ к запретным знаниям, от которых у самой Эстер, возможно, волосы встали бы дыбом.
Я больше не была той напуганной девочкой, которую она пыталась убить в этом склепе. Я была его дочерью. И я не собиралась быть разменной монетой в их тысячелетней войне.
«Сначала — магия, — твёрдо сказала я себе, сжимая в руке бутылку с водой. — Если не выйдет... тогда будем думать о крайностях».
Я вернулась к стене, к засохшему пятну крови. Действуя аккуратно, почти благоговейно, я капнула на него водой, стараясь не смыть, а лишь размочить пятно, сделать более податливым. Кровь, смешавшись с водой, превратилась в густую, тёмно-бурую пасту. Я собрала её на кончик ритуального ножа.
Затем я вернулась в центр круга, опустилась на колени и снова закрыла глаза, сосредоточившись. На этот раз я искала не прошлое. Я искала саму связь. Ту нить, что протянулась от меня к Елене и Аларику. Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как магия браслетов на запястьях отзывается низким гулом, и погрузила сознание в самую свою суть, в тот резервуар силы, что был моим и чужим одновременно.
Перехватив нож поудобнее, я надрезала ладонь. Затем вонзила клинок глубже, смешивая кровь Аларика со своей. Я старалась не смотреть на рану и, зажмурившись, сосредоточилась только на ощущениях. Чувствовала, как кровь капает на колени, пропитывая джинсы, но не останавливалась.
Отложив окровавленный клинок, я сжала раненую ладонь здоровой и изо всех сил сжала ее, усиливая поток крови.
Свечи вспыхнули ещё ярче, их свет пробивался даже через закрытые веки. Травы тоже вспыхнули, наполняя склеп пьянящим, горьковатым дымом, который щекотал ноздри и кружил голову.
И тут я уловила её. Нить. Ту самую, что, словно удавка, была наброшена на нас Эстер: к моей руке был привязан поводок, а на шее Аларика — петля. Я дёрнула. И магия рванула вслед, вытягивая из меня силы.
— Ладно, — я выдохнула, мысленно ухватившись за эту невидимую, пульсирующую нить. Нужно избавиться от нее.
Я попыталась её сначала разорвать, но нить была прочной, как стальные канаты. Потом — поглотить, однако она проходила сквозь меня, не задевая. Затем — перенаправить... и снова ничего.
Все попытки были тщетны. Нить не поддавалась ни разрыву, ни поглощению, ни перенаправлению.
Я тяжело дышала, чувствуя, как надежда исчезает у меня прямо на глазах. Оставался только один, чудовищный способ проверить истинную природу связи. Не разорвать её, а испробовать.
«Если жизнь поддерживает жизнь... то что насчёт боли?» — пронеслось в голове.
Эстер говорила о жизни. Но магия редко работает так избирательно. Если наши жизни связаны в одну цепь... то наши страдания, наши раны — разве они не часть одной системы? Если я причиню себе достаточно сильную боль, достаточно серьёзную травму, то отзовётся ли она эхом в нём? Содрогнется ли та самая нить?
Это был не акт отчаяния. Это был эксперимент. Последний, отчаянный эксперимент.
Открыв глаза, я уставилась на лежащий передо мной нож. Это была безумная идея, но другого выбора не было.
Я быстро схватила кинжал, не давая себе передумать, и снова закрыла глаза, вслушиваясь в пульс связи ещё пристальнее.
Вновь схватив «поводок», я приближаясь к его источнику, стремясь слиться с этой нитью полностью, обернуться ею, как защитным коконом. Мне нужно было, чтобы эта нить охватила меня полностью, чтобы отдача в Аларика была максимальной.
Выдохнув, я досчитала до трёх и резко вонзила нож себе в живот.
Тело дёрнулось в спазме, вырывая из горла не то крик, не то стон. В висках загудела кровь, в ушах встал звон. Но сейчас это не имело значения. Значение имело только одно: я почувствовала, как связь дрогнула.
Она не порвалась. Она лишь дрогнула. Как струна от неверного прикосновения. Как будто моя боль эхом отозвалась в Аларике, где бы он сейчас ни был. Значит, сработало. И это было ужасно.
Потому что теперь я знала: выход был только один.
Я снова рвано выдохнула, борясь с накатившим головокружением. Клинок выпал из ослабевших пальцев, и мой взгляд упал вниз — на зияющую, пульсирующую рану. Крови было так много... Тёплой, липкой крови, стремительно расползающейся тёмным пятном по футболке. Становилось страшно.
Да, я видела кровь и раньше. Но не в таких количествах. Не свою.
В ушах вновь нарастал навязчивый звон, а в горле встал ком. Меня начало мутить.
Кажется, я снова перерасходовала силы. И потеряла слишком много крови.
Я отползла к стене, прислонившись спиной к холодным камням. Нащупав на полу флакон, с трудом выдохнула, вытащила пробку зубами и залпом опрокинула в себя кровь Клауса.
Стало легче. Не намного, но легче. Живот всё ещё пылал огнём, но слабость отступила, сменившись знакомой, вампирской бодростью. Связь не разорвать силой, поглощением или вмешательством. Значит, Аларика можно убить только в одном случае — убив меня и Елену.
— Эстелла, — раздался знакомый голос у входа в склеп.
Я даже голову не повернула. Ну разумеется, Ребекка. Кто же ещё?
Она вбежала в склеп и застыла, уставившись на меня. Её глаза, широко раскрытые от ужаса, скользили по кровавому кругу, по затухшим свечам, по моему искажённому от боли лицу, и, наконец, упали на нож, валявшийся в луже крови у моих ног. Я, наверное, выглядела не очень. Бледная, уставшая, вся в крови. Краше в гроб кладут.
— Что ты, чёрт возьми, наделала? — её шёпот был хриплым, почти беззвучным. Она не бросилась ко мне. Она стояла, будто пригвождённая к месту увиденным, и в её взгляде читалось не только потрясение, но ужасное понимание, пробивающееся сквозь шок. — Господи, Эстелла...
Я слабо усмехнулась, ощущая, как холодная, пропитанная кровью ткань мерзко прилипает к коже.
— Эксперимент, — прохрипела я, и мой голос прозвучал слишком тихо. — Неудачный. Оказывается, матушка Эстер знала толк в надёжных узлах.
— Ты истекла кровью, — констатировала она, и в её голосе прозвучала та самая, ледяная ясность, которая появлялась у Майклсонов в моменты крайней опасности. — Зачем? Что ты пыталась сделать?
— Ослабить его, — просто ответила я, глядя куда-то поверх её плеча, в темноту склепа. — Аларика. Связь односторонняя. Его смерть нас не затронет. Наша... наша смерть должна убить его. Я попробовала... дернуть за свою ниточку. Посмотреть, отзовётся ли. Отозвалась. Но... не порвалась.
Я перевела на неё взгляд, и, должно быть, в моих глазах читалась вся глубина холодного отчаяния и ярости, потому что Ребекка инстинктивно отшатнулась.
— Что ты имеешь в виду? — спросила она.
— Ваша мать привязала жизнь Аларика к жизни Елены, и... к моей. Только наша смерть убьет Аларика.
Ребекка застыла. Её взгляд начал лихорадочно бегать по склепу, останавливаясь на луже крови в центре пентаграммы, на разбросанных травах, а потом на маленьком флакончике в моей руке, который я сжимала так сильно, что стекло могло треснуть.
— И ты пыталась... — она не договорила, но её глаза закончили мысль. Ты пыталась убить себя.
— Пока ещё нет, — я покачала головой, и движение отозвалось новой волной боли в животе. — Я проверяла. И убедилась в своей догадке. Это, — я подняла склянку, в которой раньше была кровь Клауса, — запасной план. Но Елена...
— К чёрту Елену, — не выдержала Ребекка, её голос сорвался на резкий, яростный шёпот. В её глазах вспыхнула та самая первородная, эгоистичная ярость, которая веками ставила их семью выше всех и вся. — Ты думаешь, Ник хотя бы на секунду задумается, выбирая между тобой и этой девчонкой? Он убьёт её своими руками, если это спасёт тебя! И он будет прав!
Я резко схватила её за руку, и мои пальцы, холодные и липкие от крови, впились в её запястье.
— Ребекка, ему не надо выбирать. Потому что умереть должны мы обе. Обязательно.
Она замолчала, уставившись на меня, будто впервые слышала эти слова. Её взгляд, полный яростной уверенности секунду назад, начал терять фокус, обращаясь внутрь.
— Аларик создан из крови двойника, как и вы, — продолжила я, давая ей время на сбор мыслей. — Но мы обе знаем, что Клаус без колебаний убил бы Елену, чтобы спасти себя и вас. Для него она — расходный материал. Вот почему Эстер связала его жизнь ещё и с моей.
Я увидела, как в глазах Ребекки мелькнула искра понимания, сменившаяся леденящим ужасом. Её губы чуть приоткрылись, но звука не последовало.
— Не для того, чтобы Клаус выбирал между мной и Еленой, — прозвучал мой тихий голос. — А для того, чтобы выбор стоял между мной, Еленой... и всеми вами.
На лице Ребекки не осталось ни капли ярости. Только шок, постепенно сменяемый всеобъемлющим пониманием. Она медленно отвела взгляд, будто заново оценивая масштаб катастрофы.
— С одной стороны, — тише продолжила я, — моя смерть. И смерть Елены. Что уничтожит Аларика...
— А с другой — наша, — шепотом закончила она за меня. Её голос сорвался. — Его собственная смерть. Смерть Элайджи, Кола... Моя. Всех.
Она отшатнулась, будто от удара током. Это было даже не головоломка, а адская дилемма, выкованная тысячелетней ненавистью. Эстер знала своего сына слишком хорошо. Она знала его ярость, его собственничество, его готовность сжечь мир ради того, что он считает своим. Но она также знала и его слабость — ту самую парадоксальную, болезненную преданность семье, что в самые тёмные моменты всё же прорастала сквозь его эгоизм.
Предложить ему убить двух девчонок, чтобы спасти себя? Он бы не моргнул глазом. Но предложить ему пожертвовать собой, своими братьями и сестрой, своей вечной жизнью и всей своей кровавой империей... ради того, чтобы спасти одну из этих двух девчонок, которая была его дочерью? Это был удар ниже пояса. Удар в самое незащищённое место.
Эстер не просто хотела, чтобы он страдал. Она хотела сломать саму его суть. Заставить его предать либо единственное, что он по-настоящему, пусть и извращённо, любил (семью), либо то, что стало новым, хрупким и невероятно важным для него (меня). Или обречь весь свой род на гибель, позволив Аларику жить.
— Боги, — выдохнула Ребекка, прижимая ладонь ко лбу. В её голосе звучало нечто среднее между ужасом и почтительным восхищением перед жестокостью их матери. — Она продумала всё до мелочей. Это... это идеальная ловушка. Для него.
— Не только для него, — поправила я, чувствуя, как знакомая ярость начинает пробиваться сквозь боль и слабость. — И для меня. Она знала, что Клаус расскажет мне о связи. Или я узнаю сама. И знала, что я попытаюсь что-то сделать. Возможно, именно на это она и рассчитывала. Чтобы я, в попытке быть героиней, подтолкнула его к самому страшному выбору. Или... — я посмотрела на флакон в своей руке, — чтобы я приняла решение за него.
Ребекка уставилась на меня.
— Что ты имеешь в виду?
— Если я... если я обращусь в вампира, — медленно, взвешивая каждое слово, сказала я, — моя человеческая жизнь закончится. Связь, завязанная на неё, должна порваться. Теоретически. Аларик может ослабнуть. Но Елена... она останется его якорем. И тогда, чтобы убить его окончательно, её всё равно придётся убить. Но уже без меня. Это... упрощает выбор для Клауса. Он сможет пожертвовать ей без колебаний. И спасти вас всех.
Я замолчала, давая ей понять всю чудовищность этого «упрощения». Это значило, что мне предстоит стать вампиром. Не потому что я искренне этого хочу, а потому что должна. Должна, чтобы спасти Клауса.
— А если не сработает? — спросила Ребекка. — Если твоё превращение не разорвёт связь? Тогда ты станешь вампиром, но Аларик останется жив. И угроза никуда не денется.
— Тогда, — я горько усмехнулась, — у меня будет вечность, чтобы придумать новый план. А у Клауса... у Клауса будет вечность винить себя за то, что позволил мне это сделать. И ненавидеть мать ещё сильнее. Что, впрочем, всегда было его любимым времяпрепровождением.
Ребекка покачала головой, но в её глазах уже не было прежнего шока. Была сосредоточенность. Стратегическая оценка. Она была Майклсон. И в кризисных ситуациях их мозг переключался на холодный, беспощадный расчёт.
— Сначала нам нужно добраться домой, — заявила она, вставая и протягивая мне руку. Её движения снова стали быстрыми и решительными. — До того, как они вернутся. Тебе нужно прийти в себя. Помыться, отдохнуть и не умирать, пока я пытаюсь скрыть следы этой твоей... гениальной авантюры. А потом мы думаем. И думаем хорошо.
Я кивнула, позволив ей поднять меня на ноги. Боль в животе была острой, но терпимой. Кровь Клауса делала своё дело — заживление прошло с неестественной для человека скоростью. Но слабость и головокружение никуда не делись.
Ребекка быстро осмотрела склеп, её взгляд скользнул по пятнам крови, разбросанным травам, догорающим свечам.
— Придётся прибраться, — пробормотала она себе под нос. — Или хотя бы сделать так, чтобы это не выглядело как место кровавого ритуала.
Она с лёгкостью подхватила меня на руки, но на этот раз её хватка была твёрдой и профессиональной. Как у солдата, выносящего раненого товарища с поля боя.
— Держись, — коротко бросила она и вынесла меня на воздух.
Дорога домой промелькнула в тумане боли и усталости. Ребекка двигалась с вампирской скоростью, но осторожно, стараясь не трясти меня. Я прижалась головой к её плечу, вдыхая знакомый запах её духов и чувствуя странное утешение в её решительности. С Ребеккой, когда она была в таком режиме, можно было не бояться. Она была как разъярённая львица, защищающая свою прайд. А сейчас я, похоже, стала частью этого прайда.
***
— Клаус... — изумлённо выдохнула Дженна, буквально нос к носу столкнувшись с гибридом. Но он не дал ей договорить и мгновенно прикрыл ей рот ладонью, увлекая за собой в тень арок.
— Тише, милая. Не шуми, — прошипел он прямо ей в ухо, и его губы едва коснулись её кожи, отправляя приятные мурашки по всему телу. — Неужели ты хочешь привлечь внимание своего бывшего?
Дженна промолчала, но по её лицу было ясно. Слово «бывший» явно пришлось ей не по душе. И не только ей.
Они отступили ещё глубже в тень, пока издалека доносились звуки борьбы. Деймон, Элайджа и, возможно, Стефан сдерживали Аларика. Или вызволяли остальных? Этого Клаус точно не знал, да сейчас его это и не сильно волновало. Всё его внимание было почти полностью приковано к Дженне.
Он отпустил ладонь у её рта, развернув её к себе.
— А теперь беги домой, пока не поздно, — приказал он тем же тихим, непререкаемым тоном.
— Но Елена...
— Елена в надёжных руках. За ней уже примчались её верные защитники.
Дженна кивнула и сделала шаг в сторону тёмного коридора, ведущего к выходу. Она на мгновение замерла, злясь на себя за свою глупость. Вот же дура.
Нет, в компании Аларика, Елены и Кэролайн она уже тысячу раз прокляла себя за то, что так легко повелась на слова Аларика и попала в его ловушку. Просто сейчас, при виде Клауса, её охватил невероятный, почти физический стыд.
Ладно, сейчас не об этом. Сейчас нужно было бежать.
Уже заходя за поворот, чтобы ринуться к выходу, она бросила последний взгляд назад. Клаус всё ещё наблюдал за ней, но одним ухом прислушивался к обстановке вокруг. Казалось, он намерен проконтролировать, чтобы она точно ушла, и только потом броситься на помощь.
Это была глупая мысль. Невероятно глупая. Но... не мог же Клаус прийти сюда за ней, правда? Скорее всего, он явился из-за Елены — источника крови для его гибридов.
Ведь даже несмотря на их разговоры, лёгкий флирт и то невысказанное напряжение, которое Дженна, будучи не слепой и не наивной тридцатилетней женщиной, прекрасно улавливала... Он не мог прийти сюда ради неё. Не мог.
Она знала, как выглядит интерес мужчины. И видела его интерес. Он даже не скрывал его, явно намекая на возможные последствия. Но она не поддавалась ему, отлично зная, что за этим последует. Это была игра — оба видели взаимное притяжение, но ни один не делал первого шага, будто боясь нарушить хрупкие, негласные правила.
Дженна сделала рваный вдох, ощущая, как в горле собирается ком из досады и... сожаления? Ей исполнилось тридцать, она уже была мертва. И с ней флиртовал тысячелетний гибрид, который был не так уж и плох. Чего ей терять-то?
Взвесив все «за» и «против», она плюнула на все предосторожности, развернулась и в два шага снова встала рядом с ним.
И прежде чем разум успел её остановить, она схватила Клауса за лацканы и, притянув к себе, поцеловала.
Чёрт с ним, с Алариком, гибридами и всем этим бардаком. Если конец близок, то она умрёт, удовлетворив своё любопытство. Интересно, он целуется так же высокомерно, как и говорит?
Он не сопротивлялся. Сначала его тело вздрогнуло от неожиданности, глаза на миг широко распахнулись от чистого шока. Но ошеломление продлилось лишь мгновение.
А потом он ответил. Не как удивлённый, пассивный участник, застигнутый врасплох. А как тот, кто всегда берёт своё. Его руки схватили её за талию, вдавливая в стену за ее спиной, а губы встретили её поцелуй такой же яростной страстью, приправленной злорадным торжеством.
Это был не просто поцелуй. Это было заявление. И наконец-то явное признание игры, вышедшей за рамки намёков и взглядов.
Её губы были мягкими, но решительными. Её тело прижалось к его с полным доверием и вызовом одновременно.
Дженна оторвалась первой, её дыхание сбилось, а сердце колотилось так, будто она была человеком, а не вампиром. Она смотрела на него, на его слегка прищуренные глаза, в которых плескалась смесь одобрения, удивления и чего-то тёмного и хищного.
— Наконец-то, — прошептал он, и его голос звучал хрипло от подавленного смеха и чего-то более интимного. — А я уже начал думать, что мне придётся ждать ещё столетие.
— Заткнись, — выдохнула Дженна, но в её голосе не звучало раздражения, лишь лёгкая, странная дрожь, будто с неё свалилась гора. — На всякий случай... если мы все сегодня умрем.
Клаус медленно улыбнулся. Той самой опасной улыбкой, что предвещала либо рай, либо ад.
— О, милая, — он провёл пальцем по её щеке. — Мы всегда выживаем. Но... я ценю твою предусмотрительность.
Он отпустил её, и Дженна, не говоря больше ни слова, скрылась в темноте коридора. Клаус же остался стоять, прислушиваясь к доносящимся звукам битвы и ощущая на губах привкус её смелости и отчаяния. В этом хаосе, среди ловушек и предательства, этот поцелуй был чем-то странно... живым. И, возможно, именно поэтому он казался таким ценным.
Он снова ринулся в бой, но на этот раз более целеустремлённый.
Клаус ворвался в помещение именно в тот момент, когда Аларик отбросил Деймона и Стефана, а Элайджа всё ещё удерживал его. Быстро приблизившись к охотнику, он пробил его грудную клетку рукой, сжимая его сердце в ладони.
Аларик был силён. Чертовски силён. Их матушка постаралась на славу. Охотник одной рукой откинул Элайджу, другой попытался отбросить Клауса, но он не подался. Однако связь с сердцем всё равно разорвалась.
«Чёрт!» — мысленно выкрикнул Клаус.
Мгновение — и в свободной руке Аларика сверкнул кол из белого дуба. Элайджа метнулся вперёд, но не успел. Аларик пригвоздил Клауса к полу, занося оружие для смертельного удара.
— Отпусти кол, или я убью себя! — выкрикнула Елена, стоя посреди школьного коридора с приставленным к шее скальпелем.
Три пары глаз уставились на неё.
— Ты этого не сделаешь, — прошипел Аларик, но в его голосе впервые прозвучала неуверенность.
— Ты уверен в этом? — она чуть надавила лезвием, и на безупречной коже проступила тонкая алая черта. — Я знаю, что Эстер привязала твою жизнь к моей. Для этого она и взяла мою кровь. Её цель была не дать тебе жить вечно. Она сократила твой век до человеческого. Умру я — умрёшь и ты.
Элайджа и Клаус переглянулись. Вот это сюрприз! У их идеального оружия действительно была ахиллесова пята. Матушка подстраховалась. Она рассчитывала, что Клаус не убьёт свой единственный источник крови из-за страха потерять гибридов. И в этом была её главная ошибка. Но именно благодаря этой ошибке у них теперь появился козырь.
Аларик хотел что-то сказать, но в этот момент его тело судорожно дёрнулось, словно от мощного разряда. Он отшатнулся от Клауса, и рука, сжимавшая кол, предательски дрогнула.
Клаус и Элайджа среагировали мгновенно. Кол выпал из ослабевшей хватки и отлетел в сторону, а Аларика снова прибили к металлическим шкафчикам с оглушительным грохотом, вдавив в помятый металл. Иссушение, начатое Бонни, вновь набирало силу — серые прожилки расползались по его коже. Но на этот раз братья заметили нечто новое: прямо под рёбрами, на животе Аларика, расплывалось алое, влажное пятно. Точно от удара ножом. И, судя по всему, рана была свежей.
Охотник хрипло рассмеялся, и его смех был полон какой-то извращённой гордости.
— А ваша ведьмочка нашла слабое место, — серые вены покрывали его тело, но улыбка не сходила с его лица. — Даже себе навредила ради того, чтобы ослабить меня. Благородно, не правда ли? Ты должен гордиться своей дочерью, Никлаус.
Клаус застыл. Не физически, его руки по-прежнему держали Аларика, а взгляд был прикован к расплывающейся на его одежде кровавой ране. Но внутри всё оборвалось. Его ведьмочка. Его Стелла.
Элайджа, стоявший рядом, нахмурился. Его пальцы, сжимавшие запястье Аларика, впились в плоть ещё сильнее. В глазах росло ужасающее понимание, смешанное с гордостью, отчаянием и яростью, сплавленными воедино.
Неужели она действительно действовала в одиночку? Без них? И... навредила себе?
Клаус медленно повернул голову к Элайдже. Ни слова не было сказано, но в их взгляде пронёсся целый диалог. Она ранена. Она одна. Или нет?
Элайджа едва заметно кивнул. Его обязанность здесь была окончена. Аларик был обезврежен — временно, но достаточно. Стефан и Деймон поднимались с пола. Елена держала ситуацию под контролем, пусть и шатким. А его место... его место было сейчас там, с ней.
Не выпуская Аларика из захвата, Клаус бросил брату короткий взгляд: «Найди её. Привези ко мне. Живой».
Элайджа не стал ждать повторения приказа. Он растворился в темноте коридора с той сверхъестественной скоростью, что была доступна лишь первородным, оставляя за собой лишь лёгкое дуновение воздуха.
Когда серые вены иссушения полностью покрыли тело Аларика, и тот рухнул на пол, Клаус понял, что это ещё не конец. Охотник был не мёртв, а лишь обездвижен. Они не знали, что произойдёт дальше. И если его жизнь была связана с Еленой... а его дочь, судя по ране на животе охотника, уже навредила себе, чтобы ослабить его... Всё было гораздо, гораздо хуже, чем он думал.
Мгновенно подхватив с пола кол из Белого дуба, он сунул его во внутренний карман куртки и резко развернулся к Елене. Та от неожиданности выронила скальпель и отшатнулась. Деймон и Стефан метнулись вперёд, но не успели — Клаус и Елена исчезли из коридора так быстро, словно растворились в воздухе.
Он наконец нашёл слабое место охотника. И вознамерился этим воспользоваться. Убить Елену. И убить Аларика.
***
Элайджа ворвался в дом, словно ураган, что было для него совершенно нехарактерно. Не просто нехарактерно, а категорически чуждо. Сейчас он казался воплощением спокойствия, хотя от него и исходило странное напряжение, которое могли ощущать все в радиусе нескольких метров.
Он сразу же бросил взгляд на Кола, который завис возле бара, попивая бурбон с преувеличенной небрежностью.
— И тебе привет, братец. Что-то ты... — он не успел договорить. Элайджа рванул вперёд, но Кол тут же преградил ему путь, появившись перед ним с вампирской скоростью. — Эй, братец, не кипятись. Отдышись. Я, конечно, знал, что рано или поздно ты рехнёшься из-за нашей рыжей проблемки, но...
— Кол, — слишком спокойно произнёс Элайджа, пытаясь обойти его, но тот, как назло, блокировал каждый манёвр, играя с ним, словно кот с мышкой, и явно наслаждаясь моментом. — Отойди.
И в этом одном слове было столько ледяного, не терпящего возражения приказа, что даже Кол не смог игнорировать. Усмешка сползла с его лица, и он просто отодвинулся, позволяя пройти, но тут же бросился следом с притворно озабоченным возгласом:
— Звёздочка в ванне! Не по-джентльменски врываться в спальню девушки без разрешения!
Когда они поднялись наверх, возле двери Эстеллы, скрестив руки на груди, стояла Ребекка. И Элайджа сразу понял, что что-то не так. На её лице читалась не просто усталость, а странная смесь облегчения и... смущения?
— Элайджа, Эстелла... — начала было она, но он прошёл мимо, игнорируя её, и без стука распахнул дверь, делая шаг в комнату.
И застыл.
— Только что приняла ванну, — закончила Ребекка шепотом, но её слова уже никто не слышал.
Эстелла только что вышла из ванной. Она стояла посреди комнаты, закутанная в огромный банный халат. Мокрые, медные волосы тяжёлыми прядями падали на плечи. Вода стекала по её щекам и подбородку, смешиваясь со следами... слёз? Или это были просто капли воды? Щёки покраснели от пара, но казались влажными.
Халат был накинут небрежно, обнажая ключицы и часть плеча, а из-под полы виднелись бледные, почти фарфоровые от недавней кровопотери ноги.
Она подняла на него взгляд. В её глазах не было ни испуга, ни стыда. Лишь усталая, бездонная пустота, смешанная с тем самым знакомым упрямством. И с чем-то надломленным. Почти болезненным.
Они стояли так, разделённые всего парой метров, и воздух между ними гудел от невысказанного. Элайджа видел бледность её кожи, синеву под глазами, едва заметную дрожь в руках, сжимающих полы халата. И видел то, что она инстинктивно прикрывала тот участок живота, где мгновением раньше появилась рана у Аларика. Как будто ощущала фантомную боль, которая всё ещё преследовала её.
Она не пыталась спрятаться, не выглядела смущённой. Или всё же смутилась, но под красным румянцем от пара этого разглядеть было невозможно. Она просто затянула халат посильнее и спокойно сняла хлопковое полотенце со стула, начиная аккуратно выжимать волосы. Её плечо слегка дёрнулось, будто она хотела сбросить с себя слишком пристальный взгляд... дяди.
И тут он осознал, где стоит и как смотрит. Осознал Кола за своей спиной, который, судя по довольному фырканью, уже мысленно складывал себе в копилку очередную "победу". Осознал Ребекку, которая кашлянула, явно пытаясь разрядить обстановку.
Вежливость, этикет, дистанция — всё это требовало, чтобы он немедленно извинился и вышел. Но его ноги будто вросли в пол. Древний инстинкт, куда более старый, чем любое светское правило, кричал внутри: Опасность миновала. Она жива. Она здесь. Она цела.
— Что-то случилось, дядя? — её голос прозвучал тихо, чуть хрипло от усталости, но в нём была та же ледяная, почти вызывающая невозмутимость. — Ты не часто врываешься в мою комнату без стука. Если посчитать, то вообще никогда.
«Дядя».
Это слово вонзилось в него, как кинжал прямо в сердце. Оно было слишком громким, слишком холодным, слишком... правильным. И оттого — невыносимым. Оно выстроило между ними стену еще выше и прочнее, чем любая дверь. Оно напомнило ему о границах, которые он сам же и переступил, позволив себе чувствовать нечто большее.
«Дядя».
Она не смела называть его так после того, как он... после того, как они... после того, как он понял, что чувствует к ней нечто, выходящее далеко за рамки дядиной заботы.
За его спиной раздался сдавленный, довольный смешок Кола. Не раздумывая, Элайджа резко развернулся и захлопнул дверь прямо перед носом у брата, отрезав незваных зрителей от сцены. Он понимал, что они всё ещё там, за дверью, и, вероятно, ловят каждый звук. Но хотя бы иллюзию приватности можно было создать.
Когда он повернулся к ней снова, привычная маска уже вернулась на его лицо. Но не в глазах. В них пылали ярость из-за её безрассудства, леденящий страх за неё и то самое невыносимое чувство, которое он давно перестал отрицать.
— Что ты наделала? — его голос был тихим, но каждое слово падало, как камень на дно пропасти.
Она перестала вытирать волосы и посмотрела на него прямо.
— То, что должна была. Нашла его слабость. Слабость, которую твоя мать привязала к нам с Еленой. К нашей жизни, — она сделала паузу, её взгляд стал ещё более пронзительным. — Ты же понял, да? Что он умрёт, только если умрём мы. Обе. Окончательно.
— И ты решила проверить это на себе, — это было не вопрос, а констатация факта. — Ты ранила себя, чтобы проверить.
— Это сработало, — парировала она, и в её голосе прозвучала та самая, горькая победа. — Он ослаб. У вас появился шанс. И я узнала то, что нужно было узнать.
— Ценой своей крови? Ценой своего... — он не договорил, но его взгляд скользнул по её животу.
— Ценой, которую я была готова заплатить, — резко отрезала она. — Чтобы выжили вы все. Чтобы Клаусу не пришлось выбирать между мной и его семьёй. Чтобы ты... — она запнулась, и в её глазах на секунду мелькнула та самая уязвимость, что была в склепе, но она тут же погасила её. — Чтобы вы все остались живы.
— Ты могла погибнуть, — его голос сорвался на полтона выше, став жестче. Он сделал шаг вперёд, сам того не замечая. — Ты пронзила себя. Намеренно. Ради того, чтобы нанести ему символический удар?
— Это сработало, не так ли? — её губы искривились в горькой усмешке. — Я почувствовала, как связь дрогнула. Я ослабила его. Этого хватило, чтобы вы получили шанс. Или я ошибаюсь?
Он не мог отрицать. Да, это сработало. Эта отчаянная, безумная жертва дала им те секунды, что отделяли победу от поражения. Но цена...
— Ты не должна была платить такую цену, — прошептал он, и в его голосе прозвучала та самая, редкая уязвимость, которую он показал тогда в машине. — Никто не должен.
Она отбросила полотенце на стул и скрестила руки на груди, обороняясь.
— Не тебе решать, что я должна делать, дядя. Если тебе не нравится, как я действую, можешь снова смыться на месяц-другой. Мы и сами со своими проблемами разберёмся.
Элайджа не шелохнулся, но по его телу, казалось, пробежала лёгкая дрожь. Но не от гнева, а от чего-то более глубокого, более болезненного. Он услышал за дверью сдавленный, неловкий смешок Кола и резкое шиканье Ребекки. Их жалкие попытки скрыть присутствие провалились.
Но для него их больше не существовало. Существовала только она, стоявшая перед ним с вызовом во взгляде, и эта невыносимая стена, которую она снова воздвигла между ними одним лишь холодным, отстранённым словом — «дядя».
Он медленно, очень медленно сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. Его движения были грациозными и полными сдержанной силы, как у большого хищника, приближающегося к добыче, которую он не намерен убивать, но и не намерен отпускать. (Хе-хе-хе. Не отпускай)
— Уехать? — его голос был низким, бархатным, но в нём вибрировала сталь. — Ты действительно думаешь, что после этого... Ты думаешь, я смогу просто уехать? Повернуться спиной и оставить тебя одну с твоими героическими и саморазрушительными порывами?
Он был уже совсем близко. Слишком близко для «дяди». Она не отступила, но её дыхание участилось, и пальцы, сжимавшие полы халата, побелели.
— Ты что, собираешься приставить ко мне няньку? — выпалила она, и в её голосе прозвучала дрожь, которую она тщетно пыталась скрыть за сарказмом. — Ребекку? Или, может, самого Клауса? О, подожди, он, кажется, уже это сделал. И посмотри, как хорошо сработало.
— Нет, — спокойно ответил он, и его тяжелый взгляд впился в неё. — Ни Ребекку, ни Никлауса. Меня.
Он поднял руку, и она замерла, ожидая, что он схватит её, встряхнет, проявит ту самую первородную ярость, которой славились Первородные. Но он не сделал этого. Его пальцы лишь слегка, почти невесомо, коснулись её щеки, смахнув мокрую прядь волос, прилипшую к коже. Прикосновение было таким неожиданно нежным, таким противоположным всему, что происходило между ними секунду назад, что она вздрогнула, будто от ожога.
— Я не буду читать тебе нотаций о безопасности, Эстелла, — его голос опустился до шёпота, предназначенного лишь для них двоих, чтобы за дверью не услышали. — Ты не ребёнок. Ты сильная, умная и, к несчастью, безрассудно храбрая. Я это вижу. И... уважаю.
Его слова ошеломили её. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых смешались непонимание, гнев и та самая, запретная надежда, которую она пыталась в себе задавить.
— Но я также вижу цену, которую ты платишь, — его палец, всё ещё касающийся её щеки, медленно провёл по линии скулы. — Я вижу боль под этой маской равнодушия. Вижу страх, который ты прячешь за гневом. И я не позволю тебе платить эту цену в одиночестве. Не позволю тебе снова взять нож и воткнуть его себе в живот, думая, что это единственный выход.
Эстелла резко отвернулась, разрывая этот опасный, интимный контакт, и ещё сильнее запахнула полы своего халата, словно пытаясь спрятаться в его складках.
— Я выпила кровь Клауса, — произнесла она, и её голос снова стал холодным. Она бросила взгляд на часы на тумбочке. — Если я умру в течение... двадцати двух часов, то я обращусь. Вам останется только решить дела с Еленой. Думаю, она не против будет пожертвовать собой, чтобы спасти своих любимых Сальваторе и друзей. Её моральный кодекс, наверное, это позволяет.
Воздух в комнате снова заледенел, но на этот раз по другой причине. Это была не эмоциональная буря, а тихий, смертельный холодный расчет. Она произнесла это так спокойно, будто обсуждала расписание поездов, а не планировала собственное временное самоубийство. В её тоне не было истерики, не было страха. Была лишь решимость и та самая, леденящая душу прагматика, которую она переняла у своего приёмного отца.
Элайджа застыл, внимательно рассматривая девушку перед собой. Но сейчас он видел не просто девушку в банном халате, а стратега, оценивающего поле боя и жертвующего пешкой, чтобы поставить мат. Только этой пешкой была она сама.
Он медленно опустил руку, которую всё ещё держал в воздухе после того, как она отвернулась. Его лицо стало совершенно непроницаемым, но в глубине глаз бушевала буря.
— Ты планируешь умереть, — произнёс он, и это было не вопрос. В его голосе не было ни шока, ни гнева. Было нечто худшее — тихое, бездонное понимание. И ужас перед этим пониманием.
— Я планирую прервать связь, — поправила она, наконец поворачиваясь к нему лицом. Её глаза были сухими и ясными. Она не плакала. — Это единственный способ обезвредить Аларика, не ставя Клауса перед невыносимым выбором и не подвергая риску всех вас. Моя смерть будет временной. Его — окончательной. Это чистый математический расчёт, Элайджа. И ты это знаешь.
Он знал. Чёрт возьми, он знал. Это был самый логичный, самый эффективный выход из адской ловушки, которую устроила их мать. И это было настолько по-майклсоновски — принести в жертву одно, чтобы сохранить всё остальное. Только обычно Майклсоны приносили в жертву других.
— Нет, — произнёс он ледяным, абсолютно бесстрастным тоном.
— Нет? — она приподняла бровь. — У тебя есть лучший план? Способ разорвать заклинание тысячелетней ведьмы, не тронув её инструменты? Я выслушаю.
— Я не позволю тебе это сделать, — приговорил он, делая ещё один шаг вперёд, и теперь они стояли так близко, что он чувствовал исходящий от неё пар и запах мыла. — Ты не станешь ещё одной жертвой в бесконечной войне моей семьи. Я не допущу этого.
— Ты не можешь меня остановить, — парировала она, и в её глазах вспыхнул знакомый огонь упрямства. — Это моё решение. Моя жизнь.
— С момента, когда ты надела этот герб, — его глаза на мгновение метнулись к кулону, лежавшему на тумбочке, — твоя жизнь и смерть перестали быть лишь твоими. Ты стала частью этого дома. И я не позволю, чтобы один из его обитателей был принесён в жертву, пусть даже по собственному желанию. Ни ради матери, ни ради её творения, ни ради твоего... чрезмерного чувства долга.
***
Я смотрела на него, и в самой глубине души, под толщей страха и решимости, что-то дрогнуло. Сейчас я видела не благородного и отстранённого «дядю Элайджу». Передо мной стояло древнее, могущественное существо, впервые за тысячелетия столкнувшееся с тем, что пошатнуло его безупречный контроль. И виной тому была я.
Это было больно. Невыносимо больно. И я так отчаянно хотела поверить его словам. Поверить, что он действительно не позволит. Что остановит меня. Но я знала, что другого выхода нет. Это нужно было сделать быстро, пока Клаус не вернулся. Я не хотела умирать у него на глазах. Не хотела, чтобы он видел, как я сама поднимаю на себя руку. Не хотела, чтобы он видел, как я сама себя убиваю, зная, что это единственный способ спасти его.
Я не знала, как долго продлится иссушение Бонни. Да и не сможет же она делать это вечно, пока мы ищем способ всех спасти.
Это был самый быстрый и надёжный способ с минимальными потерями. Пусть и не самый красивый с моральной точки зрения.
Но сейчас моя мораль не имела значения. Сейчас мне нужно было, чтобы он ушёл. Чтобы он не стоял так близко. Не смотрел так пристально.
Его присутствие спутывало мысли, будоражило кровь, заставляло сердце биться так громко, что, казалось, он слышал его стук.
Возможно, это в последний раз... когда я вижу его как человек. Чувствую как человек. Дышу как человек. И всё ещё... люблю его как человек.
Клаус говорил, что чувства вампиров обостряются после обращения. Неужели после изменения я буду любить его ещё сильнее? Или... вовсе разлюблю? Я не знала. Но сейчас... сейчас это было неважно. Сейчас я хотела лишь одного. Попрощаться. Попрощаться как человек, как девушка, которая любила его человеческой, хрупкой, смертной любовью. Я знала, что это неправильно. Что нельзя переходить эту черту. Но правила, приличия, запреты — всё это рассыпалось в прах перед лицом того, что я собиралась сделать.
— Элайджа, — я впервые за весь этот сложный разговор назвала его просто по имени. Потому что называть его дядей перед тем, что я собиралась сделать... было бы кощунством. Было бы ложью. И было бы трусостью.
Его глаза, ещё полные бури, сузились, уловив смену интонации, отказ от формальности — той самой, что служила нашей последней защитой.
Я сократила расстояние между нами и, не дав себе ни шанса передумать, поднялась на носки, чтобы коснуться его губ своими.
И мир остановился.
Я ждала, что он оттолкнёт меня. Что его тело вздрогнет от неприятия, что его руки отшвырнут меня прочь с холодным взглядом. Я была готова к этому. Готова заплатить и этой ценой.
Но он не оттолкнул.
Он замер. Его тело напряглось под моим прикосновением, и сначала я подумала, что он действительно оттолкнёт меня. Что ледяная стена вежливости и долга воздвигнется снова, и я упаду в бездну стыда. Но этого не произошло.
Вместо этого его руки медленно, почти нерешительно, скользнули вверх, охватывая моё лицо. Его ладони были прохладными, но их прикосновение обожгло сильнее любого огня. Он не отстранился. Он... ответил.
Это был не страстный, неистовый поцелуй. Он был медленным, глубоким, почти исследующим. Как будто он впервые в жизни пробовал на вкус что-то одновременно запретное и бесконечно желанное. В нём была вся его тысячелетняя сдержанность, вся его осторожность, но под ней бушевал вулкан чувств, котрый он так долго держал взаперти.
Я чувствовала вкус его губ. Ощущала, как его пальцы впиваются в волосы, прижимая меня ближе, будто боясь, что я исчезну. Чувствовала, как сжимаются его пальцы на моей талии. Слышала бешеный стук собственного сердца.
Рвано выдохнув прямо в его губы, я вцепилась в ткань его пиджака ещё сильнее, будто пытаясь удержать этот миг.
Это было прощание. И начало. И признание всего того, о чём я никогда не осмеливалась говорить. В этом поцелуе была вся моя боль, весь мой страх, вся моя любовь, которую я так старательно прятала.
А затем я оторвалась. Быстро, резко, будто обожглась. Я опустилась на пятки, глядя ему прямо в глаза, ожидая увидеть в них шок, осуждение, гнев. Да, что угодно.
Но в его глазах не было ничего из этого. Там была лишь глубокая, бездонная тишина. Тишина человека, который только что получил ответ на вопрос, который, возможно, даже не решался задать. И в этой тишине таилось что-то такое огромное и опасное, что у меня перехватило дыхание.
Он медленно, будто сквозь сопротивление невидимой силы, убрал руку с моей талии. Его пальцы ещё секунду задержались в воздухе, прежде чем он опустил её вдоль тела.
— Эстелла, — произнёс он, и мое имя в его устах прозвучало не как упрёк, а как приговор. Как констатация того, что линия пересечена, и обратного пути нет. — Не делай этого.
Это были не слова мольбы. Это был последний, отточенный аргумент стратега, пытающегося отвести неизбежную катастрофу. Но в его голосе, в той едва уловимой хрипоте, я услышала то, чего он никогда бы не сказал вслух: «Не заставляй меня это пережить».
Я шагнула назад, разрывая последние нити, что ещё связывали нас в этом мгновении.
— Прощай, Элайджа, — прошептала я, и моё сердце разорвалось на части, потому что это было «прощай» не только ему, но и себе — той девушке, которая могла позволить себе такую слабость.
И затем я действовала. Быстро, очень быстро, как учил меня он же в бесчисленных тренировках. Отвлечь. Обезоружить. Обезвредить.
Я применила магию мгновенно, не оставив ему ни шанса среагировать. Сейчас он был явно дезориентирован после поцелуя. Один резкий поворот ладони — и воздух разрезал сухой, чёткий хруст, который я прежде слышала только на тренировках с манекенами.
Идеально.
Его тело, лишённое опоры, тяжело рухнуло на пол. Я не успела его подхватить или хотя бы смягчить падение. Я была слишком шокирована собственным поступком.
Смотря на его безжизненное тело на полу, я понимала, что, возможно, совершила самую ужасную вещь в мире. Снова. Когда он очнется, он возненавидит меня. Из-за поцелуя, и из-за того, что я сейчас сделала. Из-за всего сразу. Но ненависть была лучше, чем наблюдать, как он пытается остановить меня. Ненависть была острее и чище. И она, возможно, заставит его держаться подальше, когда... когда всё случится.
В это мгновение дверь, как по команде, открылась, и на пороге замерли два свидетеля моего поступка. Кол смотрел на меня со странным, безумным восхищением, в то время как Ребекка...
Ребекка застыла, её взгляд метнулся от моей бледной, дрожащей фигуры в халате, к неподвижному телу её брата на ковре, затем к моим глазам, полным отчаяния и решимости, которое уже ничем нельзя было поколебать. На её лице не было ни ужаса, ни гнева. Было глубокое, леденящее понимание. Она всё видела. Конечно, видела. Или всё поняла, просто подслушивая. Не знаю.
— Ох, Звёздочка, — тихо, почти с восхищением, прошептал Кол, присвистнув. — Ты только что свернула шею Элайдже Майклсону. После того, как поцеловала его. Я... я даже не знаю, аплодировать мне или бежать за попкорном. Это новое достижение даже для нашей семьи.
Ребекка резко обернулась к нему.
— Заткнись, Кол! — её голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. Затем она снова посмотрела на меня. — Эстелла... что ты сделала?
— То, что должна была, — ответила я, и мой голос звучал удивительно ровно, учитывая, что внутри всё кричало и разрывалось на части. — Он пытался остановить меня. Выбора не было.
— Остановить от чего? — Ребекка сделала шаг вперёд, но осторожно, как к раненому зверю. — От самоубийства? От этого... твоего безумного плана?
— От единственного выхода, который у нас есть, — поправила я, подходя к кинжалу, лежавшему на тумбе. Я ненароком бросила взгляд на пробковую доску, где раньше висел портрет Элайджи. Хорошо, что я успела его убрать. Наверное, вскоре придётся выкинуть его. — Связь разорвётся только с моей смертью. Человеческой смертью. А с кровью Клауса во мне... у меня есть шанс вернуться. Это простая арифметика, Ребекка. Пожертвовать пешкой, чтобы спасти короля. И всю доску.
— Ты не пешка! — голос Ребекки сорвался на крик, а глаза наполнились слезами ярости и отчаяния. — Ты семья! Ты дочь моего брата! Мы не позволим...
— Другого выхода нет, — перебила я её, поднимая нож. Лезвие опасно блеснуло в свете лампы. — Аларик обязательно очнётся. Через пару часов. Или через день. Мы не можем рисковать. Бонни больше не сможет иссушить его. Да и я не могу вечно замедлять его ценой собственной крови.
Кол перестал ухмыляться. Он смотрел на нож в моей руке, затем на лицо Ребекки, и в его глазах впервые промелькнула не игра, а настоящая тревога.
— Подожди, — сказал он, поднимая руки в умиротворяющем жесте. — Подожди хотя бы до возвращения Ника. Чтобы он... чтобы он мог попрощаться.
Слово «попрощаться» ударило меня, словно отравленный кинжал прямо в сердце. Представить в этот момент лицо Клауса... было выше моих сил. Но именно поэтому нужно было сделать это сейчас. Пока его нет. Пока он не смотрит.
— Нет, — прошептала я, и слёзы, наконец, вырвались наружу, заливая лицо. — Я не смогу, если увижу его. Простите. Простите меня.
Я приставила остриё ножа к груди, напротив сердца. Руки дрожали, но чтобы закончить всё здесь и сейчас, нужен был один точный удар. Никаких сомнений. Никакой паники.
Но это было невыносимо трудно. Нанести себе вред, веря, что всё обойдётся... это одно дело. А вот нанести себе смертельную рану, зная, что это конец... Это уже совсем другое.
Ребекка вскрикнула и метнулась вперёд, но Кол оказался быстрее. Он не бросился отбирать нож. Он просто... исчез, а затем материализовался прямо передо мной, его тело стало живым щитом между мной и Ребеккой. И в тот же миг его рука обхватила мою, сжимающую рукоять.
— Нет, — сказал он тихо, и в его голосе не было ни насмешки, ни игры. Была та самая, древняя мощь Первородного, которая не терпела возражений. — Не сегодня, Звёздочка. Не таким образом.
Я попыталась вырваться, но его хватка была железной. Он не причинял боли, но и не отпускал.
— Ты думаешь, это героизм? — спросил он, глядя мне прямо в глаза с непривычной серьёзностью. — Пожертвовать собой, чтобы все остальные чувствовали себя виноватыми до конца своих бесконечных дней? Чтобы Ник сошёл с ума? Чтобы Элайджа... — он бросил взгляд на тело брата, и его губы дрогнули, — чтобы он никогда себе этого не простил? Это не решение. Это капитуляция. А ты — Майклсон. Мы не капитулируем. Мы находим другой выход. Даже если для этого нужно вырвать клыками глотку самой судьбе.
Я смотрела на него, на этого вечного анархиста и циника, который вдруг заговорил как самый преданный защитник семьи. И в его словах, в этой неожиданной, грубой правоте, что-то надломилось во мне.
Сейчас он так напоминал Клауса. Он тоже так говорит.
Сила покинула меня. Нож выпал из ослабевших пальцев и с глухим звоном упал на пол.
Я обмякла, и Кол тут же подхватил меня, не дав упасть. Он прижал мою голову к своему плечу, и его объятие было на удивление крепким, почти что братским.
— Всё, всё, — пробормотал он, гладя меня по волосам. — Ты невыносимо храбрая и чертовски глупая для Майклсонов. Я буду подавать тебе только плохой пример, чтобы ты стала ещё хуже и не повторяла такой ерунды. А сейчас хватит на сегодня геройствовать. Давай лучше подумаем, как разбудить нашего благородного идиота и объяснить ему, отчего у него болит шея. Это будет куда забавнее, чем твоя мрачная арифметика.
За его спиной Ребекка медленно опустилась на колени рядом с Элайджей, осторожно поправляя его голову. Её плечи тряслись от беззвучных рыданий — смеси облегчения, что я остановлена, и ужаса от всего, что произошло.
А я просто стояла, обняв Кола, и позволяла слезам течь. Потому что битва была проиграна. Не мной. Ими. Их любовью. Их упрямством. Их нежеланием отпускать. И теперь нам всем предстояло искать этот «другой выход». Вместе. Пока тикали часы, отмеряющие мою человеческую жизнь.
И где-то в глубине души, сквозь боль и отчаяние, пробивалась слабая, дрожащая искорка надежды. Может быть, они и правы. Может быть, выход есть. И, возможно, я не должна искать его в одиночку.
Комментарий к части:
Сначала у меня был совсем другой план.
По первоначальному замыслу Эстелла должна была убить себя, а потом, узнав о "смерти" (как в каноне) Клауса, выключить человечность и устроить Элайдже «хэппи-хаус» в лучших традициях.
Но... планы поменялись. Потому что Кол посмотрел на мои наброски (как он делает это в Отражении, просматривая записи Елены), усмехнулся своей фирменной усмешкой и решил иначе. Так что издевательства над «благородным идиотом» временно приостановлены. Герои иногда слишком хорошо знают, что для них лучше.
Концепция рун была взята из фильма «Орудия смерти: Город костей» или сериала «Сумеречные охотники» (книги я не читала). Она наносит их на кожу или предметы. Можно использовать кровь (но Клаус уже запретил это в первых главах). Или чернила/маркер, обязательно наполняя руну магией. Со временем руны исчезают. В общем, они одноразовые.