Признание
Мой Телеграм канал @mulifan801 с роликами - https://t.me/mulifan801
Мой ТикТок darkblood801 с роликами https://www.tiktok.com/@darkblood801?is_from_webapp=1&sender_device=pc
Ролик - https://www.tiktok.com/@skymoonblood2/video/7582945150062595384?is_from_webapp=1&sender_device=pc
Если найдете ошибки — пишите в комментариях.
Глава 22
Кол ворвался в поместье Локвудов примерно в тот момент, когда Клаус уже наполнил два мешочка драгоценной кровью двойника.
Как он и планировал, Клаус намеревался устранить Аларика, убив Елену. Но это не означало, что от крови двойника можно было просто так отказаться. Она была стратегическим ресурсом.
Поэтому Клаус решил избавиться от Елены уже после того, как выкачает из неё максимум, или же просто даст ей умереть. Чистая прагматика.
Он отлично понимал: Дженна не простит его после этого. И то, что так стремительно вспыхнуло в школе, тот поцелуй, навсегда останется в его памяти лишь горько-сладким воспоминанием в его бесконечной коллекции. Как только дело будет сделано, он уедет. Заберёт Эстеллу и увезёт её в другую страну. Возможно, братья и сестра последуют за ним — он не знал, но надеялся на это.
А эта смерть, смерть двойника, даст им шанс жить без вечной угрозы над головой. Как когда-то давно...
— Стоп, стоп, стоп, — запротестовал Кол, на вампирской скорости подбегая к Елене и выдёргивая у неё из рук трубки, которые выкачивали кровь из её вен. Он быстро сорвал верёвки с её запястий, дав ей освободиться.
— Кол! — гневно прошипел Клаус, набрасываясь на брата. Он лишь на мгновение отвлёкся, чтобы отложить пакеты с кровью, и его брат тут как тут. — Что ты делаешь?
— Спасаю наши задницы, если повезёт, — проговорил Кол, издевательски протягивая двойнику своё запястье, словно предлагая ей крови. Но та, скривившись, отвернулась. Кол не стал настаивать.
— Мне кажется, ты только что сделал ещё хуже, — Клаус ринулся вперёд, но Кол встал между ним и двойником, что удивило и Елену, и Клауса. — Я избавляюсь от проблемы. Умрёт она — умрёт охотник. Или ты вдруг проникся к двойнику тёплыми чувствами?
— Дело не в ней, Ник, — спокойно, но с нехарактерной для него серьёзностью произнёс Кол, ни на миллиметр не двигаясь с места. — Дело в том, что наши проблемы гораздо, гораздо хуже. И если ты избавишься от неё, ты не убьёшь Аларика.
Клаус резко остановился. Его тело замерло, плечи напряглись, а в глазах, ещё секунду назад пылавших яростью, вспыхнуло леденящее душу понимание, быстро сменяющееся ужасом.
— Нет... — невольно вырвалось у него.
Клаус не был дураком. Он узнал о связи Елены с Алариком. А перед этим видел кровавое пятно на теле охотника... И его слова... Он отказывался об этом думать, вытеснял эту мысль, но теперь она обрушилась на него со всей своей чудовищной очевидностью.
— Да, Ник, да, — тихо, но чётко подтвердил Кол его худшие опасения. В его голосе не было ни тени обычной насмешки. — Наша Звёздочка тоже связана с ним. И смерть двойника тебе ничем не поможет. Только лишит тебя ценного ресурса.
— О чём вы? — хрипло прошептала Елена, смотря на первородных. Она поняла, что её, кажется, не планируют убивать прямо сейчас, хотя из-за головокружения и слабости плохо соображала.
— Ну, милая, — Кол развернулся к ней, но его улыбка была безрадостной. — Тебе крупно повезло. Наша матушка связала жизнь охотника не только с твоей, но и с жизнью нашей ведьмочки. Поэтому, чтобы избавиться от него...
Договорить он не успел. За его спиной раздался оглушительный грохот — Клаус с силой швырнул массивный дубовый стол в стену. Древесина треснула, разлетевшись на щепки.
— Где она? — рык Клауса был низким, почти звериным, полный такой чистой, неконтролируемой ярости, что даже Кол инстинктивно отступил на шаг. Клаус шагнул вперёд, и пространство между ними, казалось, закипело от его эмоций. — Почему Элайджа мне не сообщил?!
— Потому что твоя дочь сначала свернула ему шею, а потом попыталась заколоть себя, — выпалил Кол. — Я её остановил. Ребекка с ними. Она жива. Пока что. Но если ты сейчас не остынешь и не начнёшь думать головой, то мы все в очень большой жопе.
Клаус замер. Весь его гнев, вся ярость, казалось, мгновенно схлынули, сменившись бездонным холодом. Его взгляд стал пустым.
— Она... что? — это был даже не вопрос. Это был звук ломающегося внутри чего-то очень важного.
— Она провела эксперимент в том старом склепе, — Кол говорил быстро, чётко, давая брату всю информацию. — Выяснила, что связь работает только в одну сторону. Затем воткнула себе в живот нож, чтобы проверить, отзовётся ли боль в Аларике. Отозвалась. Она поняла, что единственный способ убить его — убить их обеих. И рассудила, что раз в её жилах твоя кровь, то её смерть будет временной. А смерть Елены... ну, ты и сам всё понимаешь.
Клаус стоял неподвижно. Он не дышал. Казалось, он даже не моргнул. Вся комната, весь мир сузился до этих слов. До образа его дочери, вонзающей в себя нож в пыльном склепе. В одиночестве. Пытаясь найти выход. Решившей, что её смерть — это приемлемая цена.
— Она хотела сделать это без меня, — прошептал он, и в его голосе звучало нечто худшее, чем ярость. Звучала абсолютная, всепоглощающая пустота. — Чтобы мне не пришлось... видеть.
— Она хотела спасти тебя от выбора, Ник, — тихо сказал Кол. — От выбора между ней и нами. Между ней и... всем остальным. Матушка знала, куда бить.
Клаус медленно закрыл глаза. Когда он открыл их снова, в них уже не было ни боли, ни гнева.
— Хорошо, — произнёс он ровным, бесстрастным тоном, от которого по спине у Елены пробежали мурашки. Он посмотрел на брата. — Значит, убийство двойника бесполезно. Значит, нам нужен другой план.
— Да, — кивнул Кол, видя, что брат вернулся в привычное для себя состояние. — И нам нужно придумать его быстро. Потому что Аларик очнётся. И наша Звёздочка, если мы не найдём ничего лучше, может решить, что её план был не так уж и плох.
— Она не решит, — сказал Клаус, и в его голосе прозвучала та самая, безоговорочная уверенность, что не оставляла места для сомнений. — Потому что мы найдём другой путь. И потому что я не позволю ей. Никогда.
Он повернулся к Елене, и его взгляд, теперь лишённый всякой личной неприязни, стал расчетливым.
— Ты идёшь с нами. Ты — часть уравнения. И пока мы не решим его, ты остаёшься жива. Поняла?
Елена, всё ещё бледная и слабая, кивнула. Выбора у неё не было. И, глядя в эти холодные глаза, она поняла, что сейчас Клаус Майклсон был опаснее, чем когда-либо. Потому что теперь он сражался не за месть или власть. Он сражался за своё дитя. А для такого существа, как он, не было ничего страшнее.
Но Клаус не успел и шагу ступить к двойнику, как в комнате материализовались три фигуры, атаковавшие их с разных сторон.
Это была отчаянная и безумная попытка. Деймон, Стефан и Тайлер не могли застать Первородных врасплох, но внезапность и слепая ярость подарили им одну драгоценную секунду.
Кол и Клаус среагировали мгновенно, будто их тела были запрограммированы на такие ситуации.
Клаус парировал удар Деймона, отшвырнув его в стену с таким треском, что штукатурка посыпалась дождём. Кол, со своей хищной ухмылкой, схватил Тайлера, который оскалил клыки, и с размаху бросил его в Стефана. Двое вампиров сцепились в клубок, вылетев в соседнюю комнату.
Это была не драка, а бойня. Клаус, движимый леденящей яростью и новой, животной потребностью вернуться к дочери, не церемонился. Он бил на поражение, его удары были быстрыми, точными и невероятно жестокими.
И в самый разгар этого хаоса, когда казалось, что стены вот-вот рухнут, Елена, шатаясь, поднялась на ноги. Её голова кружилась от кровопотери, но адреналин и отчаяние давали ей силы. Она увидела, как Деймон, с окровавленным лицом, снова бросился на Клауса, и как Стефан, вырвавшись из-под Тайлера, попытался атаковать Кола сзади.
И она закричала. Не просто громко. А так, что её голос, полный чистого ужаса и мольбы, на секунду перекрыл все остальные звуки.
— ХВАТИТ!
Все замерли. Не потому что её крик обладал магической силой, а потому что в нём звучала та самая, абсолютная грань. Грань, за которой уже не было ни тактики, ни ненависти, только потребность остановить бессмысленное сражение.
Клаус, сжимавший Деймона за горло, медленно повернул голову. Его глаза, полные ярости, встретились с её взглядом. Кол, прижавший Стефана к полу коленом, тоже обернулся.
— Хватит, — повторила Елена, и её голос дрожал, но был твёрдым. — Вы убьёте друг друга. И это... это никому не поможет. Не поможет мне. Не поможет Эстелле.
Она произнесла её имя. И это слово, как холодная вода, обрушилось на пылающую ярость Клауса.
— Она пыталась убить себя, чтобы спасти всех, — выдохнула Елена, глядя прямо на Клауса. — Чтобы тебе не пришлось выбирать. Разве вы сейчас делаете что-то лучшее? Убивая друг друга здесь, пока она... пока она там, одна, думая, что это единственный выход?
В наступившей тишине было слышно лишь тяжёлое дыхание Деймона и приглушённый стон Стефана. Даже Тайлер, выбравшийся из-под обломков стола, замер.
Клаус медленно разжал пальцы. Деймон рухнул на пол. Кол, не выпуская Стефана полностью, ослабил хватку.
— Хватит тратить время, — прошептала Елена. Она сделала шаг вперёд, её ноги подкашивались, но она устояла. — Отпустите их. Возьмите меня. И отвезите меня к ней. К Эстелле. Может быть... может быть, вместе мы что-нибудь придумаем. Вдвоём. Две части одной связи. Разве это не логично?
Клаус смотрел на неё. На эту хрупкую, истекающую кровью девушку, только что предложившую себя в обмен на прекращение бойни. В её словах сквозила чудовищная, безумная логика. Логика отчаяния. Та же самая, что двигала его дочерью.
Он медленно кивнул.
— Хорошо, — произнёс он, и в его голосе снова появилась та властность, что не оставляла места для споров. Он посмотрел на Деймона и Стефана. — Вы слышали. У вас есть выбор. Остаться здесь и пытаться остановить меня — и тогда я убью вас и всё равно возьму её. Или... — он сделал паузу, — позволить ей попытаться быть частью решения. Шансы малы, но они есть. Выбирайте.
Деймон, потирая горло, поднял на него взгляд, полный ненависти и боли. Но в глубине его глаз читалось понимание. Понимание того, что Клаус сейчас говорил не как мучитель, а как командир, оценивающий ресурсы на поле боя. И Елена была ключевым ресурсом.
— Чёрт с тобой, — хрипло выдохнул Деймон, отползая назад. — Но если с ней что-то случится... я найду способ тебя уничтожить. Даже если на это уйдёт вечность.
— Присоединяюсь, — прошептал Стефан, его взгляд был полон той же решимости.
Клаус усмехнулся. Но в этой усмешке не было насмешки, скорее, что-то похожее на уважение.
— Как мило. А теперь, — он повернулся к Елене и протянул ей руку не для того, чтобы ударить или схватить, а как... приглашение. — Пора идти. У нас мало времени.
Елена, шатаясь, сделала шаг и положила свою руку в его. Это был самый странный и самый опасный союз в её жизни. Но сейчас это был единственный возможный путь.
***
Элайджа устало вздохнул, опираясь рукой о каминную полку. Это было странно. Вампирам не нужно было дышать, и они не чувствовали усталости так, как люди. Но сейчас... сейчас ему казалось, что если он не сделает этого глубокого, почти рефлекторного вдоха, то что-то внутри сломается окончательно.
Он чуть не сорвался. Впервые за тысячу лет ледяное самообладание дало такую глубокую, опасную трещину. Когда она прикоснулась к его губам, когда он почувствовал вкус её отчаяния и прощания — он забыл всё. Протокол, дистанцию, долг, сам смысл своего существования. Он просто... ответил. И в этом ответе было всё, что он так тщательно скрывал: страх, ярость, обожание и безумная, запретная нежность.
А потом — хруст. Она свернула ему шею не как враг, а как союзник, знающий слабое место и применяющий минимально необходимую силу. Как он сам когда-то учил её обезвреживать угрозы. Ирония была настолько горькой, что он чуть не рассмеялся, лежа на полу её комнаты, глядя в потолок и слушая, как Кол отпускает свои язвительные комментарии.
Но поцелуй...
Сначала было холодное, отстранённое «дядя». Стена. Последний бастион её защиты и его мук. А затем — этот взрыв. Этот поступок, лишённый всякой логики и всякого расчёта. Она думала, что это её последние мгновения как человека. И она подарила их ему. Не как благодарность, не как утешение. А как признание. Как самую страшную и самую прекрасную правду, которую она больше не могла носить в себе.
И он, ослеплённый собственным смятением, этого не понял. Он увидел лишь отчаяние и слепую готовность к жертве. Он попытался остановить её силой, включив ту самую первородную авторитарность, которую она так ненавидела. И тем самым лишь толкнул её навстречу пропасти.
«Она думала, что я снова уеду. Что оставлю её одну разбираться с этой болью».
Мысль ударила его с такой силой, что он едва не согнулся пополам. Его отъезд тогда, после того случая в машине... После её слёз, когда его голова лежала у неё на коленях. Это был не тактический ход. Это была трусость. Бегство от собственных чувств, которые он счёл невозможными, опасными и разрушительными.
Он думал, что защищает её, отступая на безопасную дистанцию. А на самом деле он нанёс ей рану. Он заставил её поверить, что её чувства — это её проблема. Что он может просто уйти, когда они станут для него неудобны.
И теперь, когда она стояла на краю, готовая шагнуть в пропасть ради них всех, она использовала это самое слово — «дядя», как щит. Как последнюю невольную попытку оттолкнуть его, чтобы не причинять ему боли своим уходом. Чтобы он не пытался её остановить. Чтобы... чтобы он не видел, как она умирает.
«Прощай, Элайджа».
Это было не прощание с дядей. Это было прощание с мужчиной, которого она полюбила. С тем, кем он был для неё в те редкие моменты, когда сбрасывал маску благородного первородного и становился просто... собой.
Он открыл глаза и уставился на свои сжатые кулаки. Кости действительно хрустели от напряжения. Он хотел взлететь по лестнице, вломиться в её комнату, вытащить её оттуда и... И что? Кричать? Требовать объяснений? Приковать к себе навеки, чтобы она никогда больше не могла даже подумать о таком?
Нет.
Он медленно разжал пальцы, сделал глубокий, хотя и ненужный, вдох. Ярость отступила, оставив после себя холодную, ясную пустоту. Пустоту, в которой жила только одна, неоспоримая правда.
Он ошибался. Он вёл себя как дурак. Он пытался навязать ей свою волю, свои представления о безопасности, свою тысячелетнюю мудрость, которая в данном случае оказалась бесполезной. Он забыл самое главное: она не была хрупкой беззащитной девочкой. Она была равной. По силе духа, по упрямству, по готовности идти до конца. Она была Майклсон. И с Майклсонами нужно говорить на одном языке — языке уважения, стратегии, безусловной лояльности и иногда... наглости.
Он не пойдёт к ней сейчас. Не будет требовать объяснений за поцелуй. Не будет упрекать её за сломанную шею. Он примет это. Как часть их новой, сложной, болезненной реальности.
Но он также не позволит ей уйти. Не таким способом. Если она хочет пожертвовать собой, то пусть делает это, зная все факты. Зная, что есть другой путь. Зная, что он будет рядом, не как надзиратель, а как союзник. Как партнёр. Как... человек, который любит её достаточно сильно, чтобы бороться за неё не силой, а умом. Чтобы найти выход там, где она видит только стену.
Он отвернулся от камина, его осанка снова стала безупречной, а лицо спокойным. Но внутри горела новая решимость. Он докажет ей, что её жертва неприемлема. Что это не единственный вариант.
И если для этого ему придётся признаться в своих чувствах, нагло снести эту проклятую стену между «дядей» и... кем он был на самом деле, то он сделает это. Потому что цена молчания и дистанции оказалась слишком высокой. Она почти забрала у него её. А это было единственное, чего он больше не мог допустить.
***
Когда Клаус, Кол, Елена и внезапно увязавшиеся за ними Стефан и Деймон ввалились в дом Майклсонов, на пороге их встретила Ребекка. Она удивилась такой разношёрстной компании, но ничего не сказала, лишь бросила красноречивый взгляд в гостиную, где в кресле восседал Элайджа. Он был спокоен, как всегда, но его семья, те, кто знали его всю его долгую, бесконечную жизнь, сразу поняли что-то не так. Однако Клаус не стал задавать вопросов. Не сейчас. Сейчас его единственной мыслью было попасть к дочери.
Кол прошмыгнул вперёд, в гостиную, в то время как Деймон, Елена и Стефан осторожно проследовали за ним, оглядывая роскошный и пугающий интерьер. Элайджа никак не отреагировал на них, казалось, он был полностью погружён в свои мысли.
— Где она? — практически прорычал Клаус, не обращая внимания ни на кого, кроме сестры.
Ребекка вовремя преградила ему путь к лестнице, подняв руку.
— Она спит. Я дала ей снотворное. Ей нужно нормально отдохнуть, — её голос звучал твёрдо, с той материнской властностью, которая иногда просыпалась в ней. — После того, что случилось, мы должны дать ей время. А со всем остальным, — она бросила взгляд на Сальваторе и Елену, которые, казалось, пришли сюда не по своей воле, но всё же пришли, — мы разберёмся сами.
Её последние слова не были угрозой. Они были констатацией факта. Каким-то образом они все оказались в одной лодке. И Клаус, скрипя зубами, был вынужден признать, что для спасения Стеллы ему, возможно, придётся пойти на компромисс и заключить временный, хрупкий союз даже с теми, кого он презирал.
Деймон, стоявший чуть позади, язвительно усмехнулся.
— О, как трогательно. Семейный совет по спасению маленькой ведьмочки. А я-то думал, вы просто решите, кого из нас прикончить первым.
— Заткнись, Деймон, — устало проговорил Стефан, но его взгляд был прикован к лестнице, ведущей наверх. К Эстелле.
Кол, устроившийся на диване с видом зрителя в первом ряду, громко хрустнул яблоком, которое он откуда-то достал.
— Ну что, братец, — обратился он к Элайдже, явно пытаясь вывести того из задумчивости. — Планируешь стратегию спасения или просто наслаждаешься атмосферой общего недоумения?
Элайджа медленно поднял на него взгляд. В его тёмных глазах не было ни привычного раздражения, ни холодной вежливости. Было лишь абсолютное равнодушие, которое было страшнее любой ярости.
— Я планирую, — тихо произнёс он, и его голос прозвучал так, будто он взвешивал каждое слово на весах судьбы, — как разорвать заклинание тысячелетней ведьмы, не принося в жертву никого из находящихся в этой комнате. Или, — его взгляд на секунду задержался на Елене, — минимально необходимых жертв.
В воздухе повисло напряжённое молчание. Все поняли, что он не шутит. И что «минимально необходимые жертвы» — это не метафора.
Клаус, наконец, оторвал взгляд от лестницы и обвёл собравшихся тяжёлым взором. Его ярость никуда не делась, но теперь она была сжата жёстким знанием: поддаваться эмоциям сейчас было нельзя.
— Хорошо, — прошипел он. — Значит, мы все здесь. У нас есть проблема. И у нас есть... ограниченное время, чтобы её решить. Так что предлагаю прекратить эту пародию на светскую беседу и начать думать. Потому что если мы не найдём иного выхода, — его взгляд, полный решимости, встретился с взглядом Елены, — то я сделаю то, что должен буду сделать. И ни один из вас не остановит меня.
— Остановит, — спокойно, но с непоколебимой уверенностью произнёс Кол, окидывая оценивающим взглядом каждого члена их разношёрстной компании. Его глаза, обычно полные насмешки, сейчас были серьёзны. — Потому что, если ты убьёшь двойника, то твою дочь ничто не остановит. Она завершит начатое. И обратится. А ты этого, как я прекрасно знаю, не очень-то хочешь.
В комнате повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Даже Деймон не знал что ответить. Все взгляды были прикованы к Клаусу. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах бушевала настоящая буря.
— Я хочу, чтобы она выбрала это, — наконец, сдавленно проговорил он, и в его голосе прозвучала не ярость, а глубокая, почти невыносимая горечь. — А не делала это из страха. Или чувства долга. Или потому что видит в этом единственный выход. Я хочу, чтобы она захотела вечности. По-настоящему.
Элайджа медленно поднял голову. Казалось, слова брата снова вывели его из глубокого раздумья. Его взгляд перешёл на Сальваторе.
— Куда вы дели тело Аларика? — равнодушно спросил он. Но его взгляд не оставлял сомнений: соврать не получится.
— Пока что мы заперли его в стальном сейфе в подвале школы, — язвительно ответил Деймон, пожимая плечами. — У нас не было времени устраивать ему пышные похороны, если ты не помнишь, мы были немного заняты спасением Елены.
— Ты думаешь, это его не удержит? — произнёс Стефан, но в его тоне не было вопроса. Его взгляд искал подтверждения во взгляде Элайджи.
— Эстелла говорила, что связь между ними нельзя разорвать или поглотить, — спокойно, словно перебирая в памяти каждое слово, начала Ребекка. Она стояла, прислонившись к дверному косяку, и выглядела смертельно уставшей. — Она сказала, что видела, как магия вплетается в самую суть их жизненной силы. И если её рана, — Ребекка невольно коснулась живота, — смогла навредить Аларику и ослабить его, то это лишь вопрос времени, когда он преодолеет иссушение. А потом он вернётся. И тогда его не удержит никакая сталь. Никакие замки. Он вырвется. И станет сильнее, потому что будет знать, что его слабость раскрыта.
Элайджа кивнул, как будто подтверждая свои собственные расчёты.
— Значит, у нас может быть чуть больше времени, — произнёс он. — У нас есть время, пока держится иссушение Бонни Беннетт. Плюс, возможно, несколько часов после его пробуждения, пока он не придёт в себя. Меньше суток. Возможно, гораздо меньше.
— Чёрт, — выдохнул Деймон, проводя рукой по лицу. — Значит, мы сидим на бомбе с двойным таймером. Один — на вашей ведьме, другой — на Елене.
— Именно, — согласился Кол, снова откусывая от яблока. — Так что, дорогие союзники по несчастью, предлагаю перестать меряться взглядами и начать мозговой штурм. Потому что если мы не найдем способа разорвать эту адскую связь, то нам всем предстоит стать свидетелями либо очень быстрого, либо очень медленного апокалипсиса. В зависимости от того, кто из этих двоих окажется упрямее, — он бросил взгляд на Клауса, а затем на лестницу. — А я, честно говоря, не уверен, на кого бы поставил.
Клаус долго смотрел на Элайджу, ловя малейшие оттенки в его выражении лица. Кол поведал о том, как именно Эстелла свернула шею Элайдже. И что она совершила до этого. И во взгляде Клауса сейчас не было уже ни гнева, ни подозрения. Было лишь тяжёлое, усталое принятие. Он отвернулся, обращаясь ко всем остальным.
— Хорошо. Пока Эстелла спит, мы работаем. Кол, Ребекка — вы обеспечиваете безопасность дома. Никто не входит, никто не выходит без моего разрешения. Сальваторе, — он повернулся к ним, — вы связываетесь с Бонни. Готовьте всё, что ей может понадобиться для ритуала разрыва или анализа связи. И ищите информацию. Всё, что можете найти, о симбиотических заклятиях и способах их нейтрализации. Элайджа... — он сделал паузу. — Ты займёшься Алариком. Узнай, что с ним происходит сейчас. Оцени, сколько у нас времени. И... подготовь его. Для того, что должно будет произойти.
Элайджа медленно поднялся с кресла. Его движение было плавным, полным скрытой силы.
— Как скажешь, брат.
В его тоне не было ни тени прежней холодной отстранённости. Была лишь готовность. Готовность идти до конца.
***
Меня разбудил не щебет птиц. И, честно говоря, разбудил меня даже не утренний свет. Когда я очнулась, был уже вечер. Голова гудела тяжёлой, тупой болью — то ли от передозировки снотворного, то ли от хронического недосыпа. Я не знала. Я не помнила, в какой именно момент так беспамятно вырубилась.
С глухим стоном я села на кровати, схватившись за голову, и тут же заметила на себе домашнюю майку, в которой обычно сплю. И всё бы ничего, если бы я не помнила наверняка: я не переодевалась.
— Что произошло? — хрипло спросила я сама у себя, вообще и не надеясь на ответ.
— Я бы тоже хотел знать, милая, — неожиданно раздался насмешливый, усталый голос Клауса. Я вздрогнула и повернулась на звук.
Клаус стоял возле папки с моими рисунками, с интересом разглядывая их. Он не смотрел на меня, но когда он развернулся, в его руке был тот самый портрет Элайджи, который я собиралась выкинуть, но так и не решилась, лишь запрятала поглубже.
— Почему ты его спрятала?
Его вопрос был настолько неожиданным, что я на мгновение замерла, пытаясь найти в нём двойной смысл или скрытый укор. Но, не найдя, резко встряхнула головой, чтобы прогнать туман.
— Можешь выкинуть его.
— Это не ответ на мой вопрос, — с лёгким прищуром ответил он.
— Ты тоже пока не ответил на мой, — парировала я.
Он медленно, почти небрежно положил папку на стол, засунул портрет обратно и закрыл её. Затем, мгновение, и он уже возле меня. Либо он переместился на вампирской скорости, либо я туго соображала. Скорее, и то, и другое.
— Почему ты это сделала? — его голос прозвучал совсем рядом, когда он устроился на краю кровати. Он не кричал, не злился. Его голос просто был тихим и задумчивым.
— Ты и сам знаешь почему, — тихо ответила я, не отводя от него взгляда. Спорить и лукавить было бесполезно. Он всё видел. Всегда видел.
Клаус тяжело вздохнул, наклонив голову, и провёл рукой по лицу. В этом жесте была непривычная усталость, тысячелетняя тяжесть, которую он редко позволял себе показывать.
— И почему ты выросла такой... храброй. Наглой. И чертовски глупой, — произнёс он, и слова прозвучали не как упрёк, а как горькое, полное любви признание.
Видимо, это была усталая, горькая констатация факта. Как будто он просматривал каталог моих поступков и никак не мог понять, где допустил ошибку в моём воспитании.
— Ты сам дал мне свободу выбора, — тихо напомнила я. — Сказал, что я сама решу, когда захочу бессмертия и силы. Но я не хотела бессмертия. Я хотела спасти тебя. Спасти всех вас. И это... это был самый быстрый способ.
— Самый быстрый способ разбить мне сердце, — поправил он, и его голос на секунду дрогнул, выдавая ту самую боль, которую он так тщательно скрывал за маской цинизма. — Я тысячу лет строил стены, Стелла. Тысячу лет убеждал себя и других, что мне нечего терять. А ты... ты ворвалась и взорвала их все. Сделала меня уязвимым. И теперь, когда я наконец понял, что значит... бояться за кого-то, ты решаешь вырвать это из меня самым жестоким способом.
Я смотрела на него, и комок подступил к горлу. Я видела его настоящего. Не гибрида, не тирана, не расчётливого стратега. Я видела отца, который боялся потерять своего ребёнка. И в этом страхе не было ничего от того величественного, всемогущего Клауса Майклсона. Это был просто человек. Напуганный, уставший и безумно любящий.
— Прости, — прошептала я, и слёзы наконец потекли по щекам. — Я не хотела причинять тебе боль. Я просто... я видела только один выход.
— Выходов всегда больше одного, — он мягко положил руку мне на голову, его пальцы запутались в моих спутанных волосах. — Просто иногда они слишком хорошо спрятаны. И чтобы их найти, нужна не одна голова. Особенно если эта голова принадлежит упрямой, самоуверенной девчонке, которая считает, что должна всё решать за всех.
Я слабо фыркнула сквозь слёзы.
— Я научилась этому у тебя.
— О, не смей сваливать это на меня, — он усмехнулся, но в его глазах промелькнула тень той самой, редкой нежности. — Я хоть и эгоист, но не настолько самоубийственен. А ты... ты пошла дальше. Ты решила, что лучше пожертвовать собой, чем позволить кому-то другому сделать этот выбор за тебя. Это уже не храбрость, Стелла. Это мазохизм высшей пробы.
Он встал и на мгновение снова стал тем самым Клаусом — непробиваемым, циничный и всемогущим. Но прежде чем выйти, он обернулся у двери.
— И портрет не выкидывай, — бросил он через плечо, и в его голосе снова зазвучала знакомая ехидная нотка. — По крайней мере, пока не выслушаешь, что он сам об этом думает. Думаю, у вас будет что обсудить.
Дверь тихо закрылась, оставив меня наедине с гулом в ушах и странным, тёплым ощущением в груди. Страх никуда не делся. Боль тоже. Но теперь они были придавлены чем-то более тяжёлым и прочным. Его словом. Его выбором. Его... любовью.
Я посмотрела на прикрытую папку с рисунками. На тот портрет, что лежал внутри. Кажется, всё только начиналось.
***
С момента моего пробуждения прошло восемь часов. Восемь часов лихорадочных, бесплодных поисков, не продвинувших меня ни на шаг к спасению.
Аларик, помещённый в стальной сейф, был закован в цепи и сброшен в озеро прямо со скалы. Элайджа позаботился о том, чтобы в случае освобождения тому пришлось потратить немало времени не только на набор сил, но и на то, чтобы снова выйти на наш след. У нас была небольшая, но важная фора.
Кол, конечно, не преминул пошутить, что стоило бы скинуть его тело в действующий вулкан... Но будить вулкан ради того, чтобы сжечь в его жерле существо, которое могло пережить и это, казалось сомнительной затеей.
Сейчас же я вместе со Стефаном сидела в библиотеке, в очередной раз перерывая пыльные фолианты в поисках хоть какого-нибудь способа. Бонни, Кэролайн, Елена, Дженна и Тайлер прочёсывали свои источники в надежде найти способ разорвать связь, не убивая при этом ни меня, ни Елену. Если точнее, то это в основном Бонни штурмовала свои гримуары и пыталась выведать что-то у духов ведьм. Ко мне же местные колдуньи питали стойкую антипатию, так что обращаться к их призракам было делом абсолютно безнадёжным. Оставалось надеяться на удачу Бонни.
Когда в нашем доме остались только я, Клаус, Элайджа, Кол и внезапно оставшийся Стефан, который, видимо, решил стать мостиком связи между нами и его командой, мы решили разделиться. Кол, в своём фирменном стиле провокатора, устроил жеребьёвку. Я не сопротивлялась, остальные тоже. Так я осталась в паре со Стефаном. Кол был с Клаусом, а Элайджа — с Ребеккой.
— Ты что-нибудь нашёл? — отрываясь от книги, поинтересовалась я.
Это было бесполезно. Мы не знали, что именно ищем, а половина теоретически возможных способов были слишком энергозатратными и опасными. Применять их вслепую было безумием. Я чувствовала, что мы что-то упускаем, но не могла понять что.
Я и Бонни снова и снова пытались прощупать эту связь. И она подтвердила: все наши попытки тщетны. Поэтому моё поспешное решение убить себя, хоть и было отчаянным, в той ситуации казалось... единственно логичным.
Я не знала, сколько у нас осталось времени, и боялась, что из-за моего промедления погибнут те, кого я люблю. Потому и решилась. Но этот поступок был высшей степенью эгоизма.
— Ничего, — спокойно произнёс Стефан, откидываясь на спинку стула и косясь в сторону двери.
Я сидела к ней спиной, в то время как Стефан видел всех, кто вторгался в наше уединение, раньше меня. И это было к лучшему. Я специально села так, чтобы не поглядывать каждую секунду на выход в надежде... В надежде, что Элайджа появится.
Я не была дурой. Ладно, возможно, слегка наивной и... нет, забудем о невинности. Даже без памяти о прошлой жизни я отдавала себе отчёт, что тогда была кем угодно, но только не невинной девочкой. Опыт, чувства, эмоции — они никуда не деваются, даже если их источник стёрся, как сон. Семнадцать лет, как-никак. Люди порой не помнят, что ели вчера, а я хочу в деталях вспомнить прошлую жизнь? Смешно.
Так что, несмотря на мой физический возраст и на то, что я порой и правда вела себя как подросток, я хорошо разбиралась во взрослых вещах и их подводных камнях. Именно из-за этих самых камней мне было трудно общаться со сверстниками. Просто невыносимо делать вид, что их проблемы значимы, когда для меня они казались сущими пустяками.
Но как бы то ни было, и я, такая вся умная и "опытная", попала в ту же ловушку. И просто взяла и влюбилась как дура. И в кого? В Элайджу. В брата моего, хоть и приёмного, отца.
И если логикой, головой и тем прошлым опытом я понимала, что мне нельзя, не стоит любить его так, и это чувство рано или поздно должно исчезнуть как и все в этом мире, то сердце... Глупое, физическое сердце в моей груди полностью отключало всё, что я себе там напридумывала. Правильно же кто-то говорит, что любят не за что-то, а вопреки. И, кажется, моё сердце решило выбрать Элайджу вопреки разуму. Вопреки приличиям. Вопреки самой себе.
И теперь каждый звук шагов за дверью заставлял это сердце бешено колотиться, а когда шаги проходили мимо — оно болезненно сжималось. Это было невыносимо. И по-детски глупо. И чертовски прекрасно в своей мучительной остроте.
Я вздохнула, пытаясь сконцентрироваться на пыльной странице перед собой, но буквы плыли, сливаясь в бессмысленные узоры. Всё, что я могла думать, это о том, как его пальцы коснулись моей щеки, как его губы ответили на моё отчаянное, глупое прощание. И о том, как потом хрустнули кости под силой моей магии.
«Дядя».
Я назвала его так специально. Чтобы оттолкнуть. Чтобы защититься. Чтобы напомнить нам обоим о той пропасти, что лежала между нами. А потом... потом переступила через эту пропасть одним поступком, от которого до сих пор горели губы и сжималось сердце.
— Он не придёт, — тихо сказал Стефан, не отрываясь от своей книги. Но его голос прозвучал слишком уж осведомлённо.
Я вздрогнула и подняла на него взгляд.
— О чём ты?
— Элайджа, — уточнил он, наконец поднимая глаза. В них не было насмешки, лишь усталое понимание. — Он не придёт сюда проверять тебя. Он даст тебе время.
— И с чего ты взял, что я хочу чтобы он пришел? — не смогла удержаться я. Вопрос прозвучал резче, чем я хотела.
Стефан усмехнулся.
— Это очевидно. То, что происходит между вами, видно всем, — беззлобно произнёс он, откладывая книгу в сторону. — Я начал замечать это ещё во время нашего путешествия. Заметил, как он смотрит на тебя, когда ты не видишь. Как он всегда знает, где ты в комнате, даже не поворачивая головы. Как его голос меняется, когда он говорит с тобой. Становится... тише.
Его взгляд был не осуждающим, а... аналитическим. Как будто он изучал интересный психологический феномен.
— И сейчас он отступает. Он строит план. Как разорвать эту связь. Как спасти тебя. И, возможно, — его взгляд стал чуть более проницательным, — как разобраться с тем... что произошло между вами. Но он не будет делать это второпях. Он придёт, когда будет готов. Со стратегией.
Его слова почему-то успокоили меня. Потому что они были правдой. Элайджа не был человеком импульсивных действий. Даже его ярость была холодной и расчётливой. И если сейчас он где-то там, с Ребеккой, ищет решение, значит, он не отвернулся. Не списал меня со счетов как очередную проблему. Он работал.
— Спасибо, — прошептала я, возвращаясь к книге. На этот раз буквы стали немного чётче.
— Не за что, — Стефан пожал плечами. — Просто... не повторяй моих ошибок. Не замыкайся в себе, думая, что ты одинока в своих чувствах. Особенно с такими, как они. С Майклсонами. Они... они чувствуют всё. Просто не всегда показывают.
Он говорил с такой грустью, с таким знанием собственных потерь, что мне стало неловко. Стефан ведь тоже любил. Безумно, безрассудно. И терял. Не раз.
— А ты? — не удержалась я. — Что ты сейчас чувствуешь? По отношению к Елене? После всего...
Он замолчал, его пальцы замерли на странице.
— Я не знаю, — честно признался он. — Когда-то давно я думал, что знаю. Что любовь — это всепоглощающий огонь, ради которого можно сжечь мир. А теперь... теперь я вижу, что иногда любовь — это тихий долг. Это быть рядом, даже когда всё кончено. Это позволить ей делать свой выбор, даже если он разбивает тебе сердце, — он посмотрел на меня. — Как твой отец позволил тебе расти. Как Элайджа... позволяет тебе быть собой, даже когда это сводит его с ума.
«Даже когда это сводит его с ума», — как эхо прозвучали его слова в моей голове.
Это был ещё один факт, который я заметила. Возможно, я и поступила глупо, поцеловав его, когда сначала надо было просто, чёрт возьми, поговорить. Но всё равно этот поцелуй принёс мне понимание...
Он мог и не отвечать на него. Он мог просто позволить мне поцеловать себя, остаться пассивным. Оттолкнуть, отругать, прочитать лекцию о границах и приличиях. Но то, как он ответил мне... это точно была не дядина забота. Не снисходительная терпимость к вспышке эмоций напуганной девочки.
В этом ответе была встреча. Равная, страстная, полная того же запретного огня, что пылал и во мне. В этом ответе была вся его тысячелетняя сдержанность, сломленная в один миг. И ярость, и страх. И желание, настолько древнее, что оно, кажется, испугало даже его самого.
Теперь я по-другому видела напряжение, возникшее между нами после его возвращения. Я думала, что это из-за того, что я возвела стену между нами. А это было из-за того, что мы оба хотели сделать, но не решались. Это напряжение висело в воздухе с того самого дня, когда он вернулся и я увидела его снова. Оно было в каждом украдкой брошенном взгляде, в каждом намеренно сокращённом разговоре, в той странной, почти болезненной осторожности, с которой мы обходили друг друга.
И этот поцелуй... он стал тем самым прикосновением. Он взорвал бомбу. И звук был таким оглушительным и таким... правильным, что теперь отступать было некуда. Стена рухнула. И за ней не оказалось пустоты. Там оказался он. С его тёмными глазами, в которых я наконец-то прочитала то же самое, что и в своих собственных.
У него есть чувства ко мне.
Чувства, которые он, возможно, до конца не осознаёт или отказывается принять. Или уже принял, но всё равно не решается действовать. Потому что он, в некотором роде, такой же, как я. Он боится разрушить тот хрупкий мир, что создал Клаус, впустив меня в их жизнь. Боится, что одно неверное движение все разрушит. И на этот раз под обломками окажутся не только они, но и я.
Стефан вскинул голову, мгновенно привлекая моё внимание. Я так глубоко ушла в себя, что позабыла о происходящем. Его взгляд впился в дверь, глаза неестественно расширились. Я даже не обернулась, потому что уже чувствовала. Чувствовала, кто там. Энергия была знакомой. Я без проблем определила у дверей Элайджу.
Стефан перевёл взгляд с Элайджи на меня, словно не понимал, что ему делать, и почему он молчит. В его позе читалась готовность либо встать на защиту, либо тактично удалиться.
— Эстелла, мне необходимо с тобой поговорить, — прозвучал безупречно вежливый, не оставляющий возражений голос Элайджи. Подтекст был ясен как день: «Сейчас. И наедине».
Это был не приказ. Это было... предложение. Возможность. И в его тоне не было ни гнева, ни упрёка. Была лишь та самая, сдержанная серьёзность, которая заставляла сердце биться чаще. Как если бы от этого разговора зависело что-то гораздо большее, чем просто прояснение ситуации.
Я медленно обернулась на стуле. Он стоял в дверном проёме, залитый мягким светом из коридора. Его пиджак был безупречен, волосы аккуратно зачёсаны. Идеальная картина невозмутимости.
Я встретилась с его взглядом и кивнула. Слов у меня не было. Было только это странное, щемящее ожидание и глухая надежда, что он пришёл не для того, чтобы возвести стену заново. А для того, чтобы, наконец, начать разбирать обломки старой.
Стефан, поняв намёк, молча встал, собрал свои книги и с лёгким, почти незаметным кивком в мою сторону («Удачи»), вышел из библиотеки, осторожно обойдя неподвижную фигуру Элайджи.
Я развернулась обратно к столу, уже слыша, как за моей спиной закрывается дверь. А затем раздались два отчётливых щелчка. Два красноречивых щелчка поворачиваемого ключа. Я резко обернулась на звук и застала Элайджу, прячущего в карман ключи от библиотеки.
Он запер нас. Наедине.
Зачем, чёрт побери?! Разве для простого разговора нужно запираться?
Он двинулся вперёд, и в каждом его движении была странная, хищная грация, словно он пришёл не для беседы, а для того, чтобы... выследить меня и поглотить. (Да... Хе-хе. Извините, не сдержалась). Я инстинктивно вскочила со стула, отступая назад, пока поясницей не упёрлась в край стола. Напряжение сдавило горло. Древние инстинкты вопили внутри: бей или беги.
Я невольно бросила взгляд в сторону двери за его спиной. Он сразу заметил это.
— Я запер её, чтобы никто нам не мешал, — пояснил он. И его голос был, как всегда, спокоен. — Как ты знаешь, в этом доме много любопытных ушей.
Я кивнула, понимая его правоту. И чуть-чуть расслабилась. Немного.
Что он хотел обсудить? Что я должна сказать?
«Прости, что свернула тебе шею после того, как поцеловала?»
«Прости, что поцеловала тебя?»
«Извини, но мне кажется, что ты ко мне неравнодушен, поэтому давай поговорим об этой ситуации?»
Вопросов было много, но ответов не было. Но, судя по взгляду Элайджи, моё молчание в данной ситуации его вполне устраивало.
Он спокойно, будто ситуация к этому располагала, снял пиджак и аккуратно, слишком преувеличенно аккуратно, повесил его на спинку стула.
И тут в моей голове зазвенело: «ЗАЧЕМ ЕМУ СНИМАТЬ ПИДЖАК, ЧЁРТ ВОЗЬМИ?» (Это моя фантазия).
Я всегда замечала, каким мощным кажется Элайджа в пиджаке. Но когда он его снимал... то визуально становился вдвое массивнее, словно обнажая не просто тело, а сконцентрированную, древнюю силу. И сейчас эта живая гора, этот ураган, закованный в безупречную ткань рубашки, стоял напротив меня и медленно, с преувеличенной серьёзностью, подворачивал рукава своей безупречной рубашки.
«Зачем?» (У меня фетиш такой).
Я зависла, чувствуя, как сердце предательски стучит в груди, но не от страха. От чего-то иного. Он не просто снял пиджак. Он как будто готовился к чему-то. И этот жест был куда красноречивее любых слов.
Он закончил с рукавами, и его взгляд снова устремился на меня.
— Теперь, — произнёс он, и его голос был тише, но оттого ещё более проникающим, — мы можем поговорить без... помех. И без возможности для одной из сторон преждевременно ретироваться.
Он сделал ещё один шаг вперёд, сокращая дистанцию до опасной. Я не отступила. Не потому что была храбра, а потому что ноги будто вросли в пол. Вся комната сузилась до пространства между нами, до его взгляда, до звенящей тишины, нарушаемой лишь бешеным стуком моего сердца.
— О чём? — выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло.
Уголок его губ дрогнул. Это не была улыбка. Это было что-то более опасное. Словно он решил разом переступить через все условности и правила, и просто ринуться в атаку.
— О границах, Эстелла, — медленно произнёс он, и каждое слово падало, как камень в бездонный колодец. — О том, где они проходят. И о том, что происходит, когда кто-то решает их пересечь. Намеренно.
«И для этого обязательно снимать пиджак?» — пронеслось у меня в голове, совершенно не к месту.
Он сделал ещё один шаг в мою сторону, и я снова не отступила и вовсе не потому, что ноги онемели, а потому, что лишь сейчас до меня дошло: я уже упиралась в стол. Двигаться было некуда. Разве что нырнуть под него или вскарабкаться наверх в отчаянной попытке бегства.
— Я планировал сделать это правильно, — продолжил он, и его голос приобрёл странную мягкость. — Медленно. Постепенно. Как положено. Дождаться, пока ты вырастешь. Пока ситуация... стабилизируется. Дать тебе время. Дать себе время. Но то, что ты сделала вчера...
Он не закончил. Вместо этого он провёл рукой по лицу, и в этом жесте впервые за весь наш разговор я увидела подлинную, почти человеческую усталость.
— Перечеркнуло все мои планы, — закончил он уже тише, и его взгляд стал пронзительным и слишком цепким. — Ты не просто пересекла границу, Эстелла. Ты её уничтожила. Одним движением. И теперь мне приходится иметь дело не с той девушкой, которую я знал, а с той, которая способна на такое. И это... меняет правила игры.
Я чуть не ахнула от облегчения. Значит, нотаций не будет. Наверное...
Но, несмотря на это, с губ сам собой сорвался тот самый глупый вопрос, который я не смогла сдержать, отчаянно пытаясь вернуть хоть каплю нормальности в этот сюрреалистичный кошмар:
— Зачем ты снял пиджак?
Этот неуместный вопрос повис в воздухе как детский лепет посреди дуэли титанов.
Элайджа замер. Его брови медленно поползли вверх. На его лице появилось выражение, которого я никогда раньше не видела — смесь изумления, досады и... неуловимой, чёрной усмешки.
— Потому что, — он произнёс это с преувеличенной серьёзностью, делая ещё один, сокращающий дистанцию шаг, — если ты снова решишь свернуть мне шею, я хочу, чтобы у тебя не было преимущества в виде того, за что можно было бы ухватиться перед этим.
Ирония в его голосе была настолько очевидна, что ее услышал бы даже глухой. Он стоял теперь так близко, что я чувствовала запах дорогого парфюма. Его глаза изучали моё лицо, словно наблюдая за моей реакцией на его откровенность.
— И кроме того, — добавил он уже шёпотом, — это позволяет мне двигаться свободнее. На случай, если разговор... примет неожиданный оборот.
В его словах не было угрозы. Было обещание. Обещание чего-то неизвестного, опасного и безумно притягательного. И в этом моменте я поняла, что мы говорим не о границах и не о вчерашнем дне.
Мы говорили о чём-то гораздо более важном. О том, что висело между нами с самого начала. О том, что он, наконец, перестал игнорировать. Поэтому и снял пиджак, словно снимая маску благородного Элайджи Майклсона.
«На случай, если разговор... примет неожиданный оборот», — мысленно повторила я.
Эти слова, эти жесты — всё это было не от того Элайджи, которого я знала. Этот Элайджа не выстраивал стену, не отталкивал холодом. Этот Элайджа действовал. И после его слов что-то щёлкнуло в моей голове, сбросив оцепенение.
Я ведь была не просто девочкой. Даже не просто сифоном. Я была Эстеллой Майклсон, а Клаус учил меня не уклоняться от вызова, а встречать его, оскалив зубы.
Если он решил действовать... Что ж. Я позволю ему сделать первый шаг. Но отступать не стану. Вызов принят.
Я заставила себя выпрямиться во весь рост и с вызовом устроилась на краю стола за моей спиной, скрестив руки на груди. Я встретила его взгляд с той самой, отточенной годами дерзостью.
— Ты же знаешь, что если я захочу поцеловать тебя, то мне не обязательно хвататься за пиджак? — я позволила губам растянуться в той самой, усвоенной у Клауса ухмылке, полной вызова и опасной игры. — У тебя всё ещё есть шея. Она, кажется, прекрасно себя чувствует после вчерашнего.
Элайджа не моргнул. Но в его тёмных глазах вспыхнул настоящий огонь. Не гнева. Не раздражения. А чего-то дикого и безмерно опасного. Как будто он только и ждал, когда я покажу клыки.
— Ты быстро учишься, — произнёс он, и его бархатный голос приобрёл новую, низкую тональность. Он сделал ещё один, почти незаметный шаг вперёд, и теперь между нами оставалось лишь пару сантиметров. — Никлаус научил тебя бросать вызов, но не научил оценивать последствия.
— Последствия? — я приподняла бровь, делая вид, что задумываюсь. — Давай посчитаем. Я поцеловала тебя. Ты ответил. Я свернула тебе шею. Ты пришёл сюда и говоришь о границах. Пока что счёт один-один. Или ты уже решил, каким будет твой следующий ход?
Это была авантюра. Чистейшей воды блеф. Но я смотрела ему прямо в глаза, и в моём взгляде не было ни капли сомнения. Клаус говорил: «Никогда не показывай им, что ты боишься. Даже если внутри всё замерло».
Элайджа замер на мгновение, а затем тихо рассмеялся. Это был не тот насмешливый смех, который он использовал в светской беседе. Это был низкий, искренний, почти восхищённый звук.
— Мой следующий ход, — прошептал он, и его голос стал ещё тише, интимнее, — зависит от твоего. Ты начала эту игру, Эстелла. Вчера. Когда решила, что прощание должно быть... запоминающимся. Так что скажи мне — ты всё ещё играешь? Или ты уже готова к последствиям?
Он не угрожал. Он предлагал. Предлагал продолжить то, что начали. Но уже на новых условиях. Без стен. Без лжи. Без глупых титулов вроде «дядя».
Я неожиданно для себя рассмеялась, осознав, как всё это должно выглядеть со стороны. Я вспомнила нашу первую встречу, где он допрашивал и раздражал меня, а потом, на протяжении всего нашего путешествия, изучал так пристально, словно я была лабораторной мышью. И всё это привело нас сюда. В запертую библиотеку. К этим словам, что висят в натянутом до предела молчании, готовые вот-вот прозвучать.
— Когда это всё вообще началось? — устало выдохнула я, понимая, что у меня не было ответа. И потому что эта игра, этот опасный, прекрасный флирт, внезапно показался слишком сложным, слишком... выдуманным. Мне нужна была правда. Даже если она будет болезненной.
Моя ухмылка сползла с лица, уступив место искреннему, измотанному недоумению. Я больше не откидывалась на стол с вызовом. Я просто сидела, смотря на него, и ждала.
Этот вопрос повис между нами, разряжая напряженную атмосферу. Элайджа замер. Огонь в его глазах не погас, но сменился на что-то более глубокое, более задумчивое. Он отступил на полшага, давая нам обоям пространство подумать.
— Я не знаю, — признался он наконец, и его голос потерял всю театральность, став удивительно... обычным. Немного усталым. — Возможно, тогда, в той квартире Зальцмана, когда ты захлопнула дверь у меня перед носом, затем назвала меня «занудным педантом». Или позже, когда с невозмутимым видом наблюдала, как Никлаус и я чуть не разнесли комнату в пыль, — он провёл рукой по волосам, и этот жест был лишён привычной безупречности. — А может, ещё позже. Когда я впервые увидел, как ты смотришь на него — не со страхом, не с подобострастием, а с той самой, вызывающей нежностью, которую он, как ни странно, заслужил. И понял, что ты видишь в нём то же, что и я. Не монстра. Не тирана. А... его самого. Со всеми его трещинами.
Он замолчал, его взгляд ушёл куда-то вдаль, в воспоминания.
— А потом... потом я наблюдал. Видел, как ты парируешь мои вопросы. Как ты не боишься спорить. Как в твоих глазах светится тот же самый, опасный ум, что и у него, но смягчённый чем-то... другим. Чистым. Своим. И с каждым днём мне становилось всё труднее видеть в тебе просто инструмент Никлауса или интересную загадку. Ты стала... личностью. Очень раздражающей, очень дерзкой и бесконечно притягательной.
Он посмотрел на меня, и в его глазах не было больше ни игры, ни расчёта. Была лишь правда, которую он, кажется, и сам до конца не осознавал, пока не произнёс её вслух.
— А потом я уехал, — его голос стал тише. — Потому что испугался. Испугался этих... чувств. Испугался того, что они могут сделать с моими планами, с моей лояльностью, с тем хрупким перемирием, что я выстроил с братом. Я думал, что дистанция всё исправит. Что я забуду, — он горько усмехнулся. — Как же я ошибался.
Я слушала, затаив дыхание. Каждое его слово било прямо в сердце, смывая остатки страха и сомнения. Это была не исповедь в любви. Это было что-то большее — признание в поражении. Поражении его безупречного контроля перед чем-то, что оказалось сильнее.
— А когда я вернулся, — продолжил он, и его взгляд снова стал острым и цепким, — ты уже возвела стену. Вчера ты назвала меня «дядей». И это было... умно. Жестоко. И совершенно невыносимо. Потому что за этой стеной я видел ту же самую девушку. Только теперь она защищалась от меня. И я понял, что своими попытками держать себя в узде, своими действиями и своим бегством я сам заставил тебя возвести эту стену.
Он снова сделал шаг вперёд, но на этот раз медленно, осторожно, как бы давая мне время отступить.
— Так что, отвечая на твой вопрос... — его рука легла на стол в опасной близости от моего бедра, так и не коснувшись меня, — всё началось давно. Но по-настоящему... всё перевернулось вчера. Когда ты стёрла границу между нами одним поступком. И показала, что я не просто наблюдатель в твоей жизни. Что я уже давно стал её частью. Именно тогда я и понял, что действовал неправильно. Что не учел твоих чувств. Не учел... тебя.
Я смотрела на него, и мир вокруг перестал существовать. Не было больше библиотеки, не было Аларика, не было угрозы смерти. Были только он, его слова и странное, щемящее чувство освобождения, разливающееся в груди.
— А сейчас? — мои губы едва шевельнулись. — Что сейчас?
— Сейчас, — он медленно поднял руку и кончиками пальцев, едва касаясь, провёл по моей щеке, смахивая незаметную слезинку, которую я сама не ощутила, — сейчас я здесь. Без пиджака. Без планов. Без готовых ответов. Я здесь, чтобы спросить тебя: что ты хочешь, Эстелла? Потому что я устал гадать. Устал строить предположения. И, честно говоря, — его губы дрогнули в чём-то, похожем на улыбку, — я устал быть «дядей».
На мгновение в комнате вновь повисла тишина, но на сей раз не гнетущая, а полная ожидания.
— Я хочу знать, — мой голос прозвучал тихо, но чётко, разрезая тишину между нами, — что если мы пойдём на это, то ты не отступишь и не сделаешь шаг назад. Возможно, мы не знаем друг друга так хорошо, как мы думали, потому что оба цеплялись за дистанцию, которая в итоге нас не спасла. И я хочу, чтобы, когда ты увидишь другие мои версии, самые безумные, тёмные и ужасные, ты не отступил. Не сбежал. А просто принял. Какой бы я ни оказалась.
Эти слова вырвались сами, как признание и как последний барьер, который я ставила не перед ним, а перед собой. Потому что боялась не его отказа. А боялась его разочарования. Боялась, что та тень, что пряталась во мне, окажется для него слишком чудовищной. Слишком... несовместимой с его идеалом благородного джентльмена.
Элайджа не ответил сразу. Его пальцы, всё ещё касающиеся моей щеки, замерли. Его взгляд стал тяжёлым и проницательным, будто он заглядывал не в мои глаза, а прямо в душу, в тот самый тёмный уголок, где прятались все мои страхи.
— Эстелла, — произнёс он, и моё имя в его устах прозвучало не как ласковое обращение, а как приговор. — За те месяцы, что мы путешествовали, я видел тебя в гневе. Видел, как ты парируешь язвительные шутки Никлауса с убийственной точностью. Видел, как ты с холодным расчётом оцениваешь угрозы. Я видел, как ты истощила себя до крови, пытаясь спасти нас всех. И я видел, — его голос опустился до шёпота, — как ты свернула мне шею, чтобы я не помешал тебе умереть.
Он сделал паузу, и его глаза впивались в мои с такой силой, что казалось, он читает каждую мою мысль.
— Ты думаешь, после этого я могу испугаться каких-то «других версий»? — в его голосе прозвучала та самая, редкая усмешка. — Я тысячу лет жил бок о бок с Никлаусом, чьи «другие версии» включают в себя массовые убийства, психологическое насилие и привычку жечь города дотла в приступах ярости. Я пережил Кола в его самые маниакальные периоды. Я видел, во что превращается Ребекка, когда её предают. Я сам не святой, как бы мне ни хотелось иногда им прикинуться.
Он убрал руку с моей щеки, но не отступил. Напротив, он сделал ещё один шаг вперёд, сокращая последние сантиметры между нами.
— Я не ищу идеала, Эстелла. И не жду его от тебя. Я ищу... цельности. Силы. И правды. Ту правду, что ты явила мне вчера, отбросив все стены и титулы. Да, она была болезненной. Да, разрушительной. Но она была настоящей. И от этой правды, — его голос вновь зазвучал твёрдо, как сталь, — я не намерен бежать. Не намерен отступать. И уж точно не намерен жалеть.
Он наклонился чуть ближе, заставив мое сердце замереть.
— Так что задай себе другой вопрос. Не «примет ли он меня». А «готова ли я принять его». Со всей его древней яростью, с его маниакальной потребностью всё контролировать, с его привычкой прятать свои чувства под маской благородства. С его прошлым, которое длиннее, чем ты можешь себе представить, и которое оставило на нём шрамы, о которых он никогда не расскажет. Готова ли ты к тому, что я не всегда буду тем невозмутимым джентльменом из твоих фантазий? Что иногда я буду таким же жестоким, таким же циничным и таким же опасным, как и мой брат?
Я смотрела в его глаза и видела в них не угрозу, а вызов. Такой же вызов, какой я бросила ему минуту назад. И в этом вызове не было страха. Было доверие. Доверие к тому, что я достаточно сильна, чтобы принять его целиком. Со всем его чёрным, белым и всеми оттенками серого между ними.
— Я уже приняла. Сама того не осознавая, — выдохнула я, и эти слова прозвучали как освобождение. — Возможно, когда ты пытался отговорить меня от моего плана, хотя знал, что это бесполезно. Или сейчас, когда ты стоишь здесь, без пиджака, и говоришь правду, которую я так боялась услышать. Я уже приняла тебя. Всё это время я просто боялась, что ты не примешь меня.
Он медленно кивнул, и в его глазах вспыхнуло что-то тёплое, почти нежное.
— Тогда, — прошептал он, — возможно, нам стоит перестать бояться и начать... узнавать друг друга. По-настоящему. Без стен. Без бегства. Без глупых титулов. Что скажешь?
Он не целовал меня. Он ждал. Давал мне выбор. Последний шанс отступить, построить стену заново, сказать «дядя» и похоронить всё это под грузом условностей.
Но я устала от стен. Устала от бегства. И я хотела знать. Хотела узнать его — не того, кем он был для всего мира, а того, кем он мог быть для меня. Со всеми его трещинами, его яростью, его древней, израненной душой.
Я ничего не сказала. Просто аккуратно спустилась со стола, поднялась на цыпочки и коснулась его губ своими.
На этот раз, это не было прощанием. Это было начало.
Он ответил мне. Но ответил уже не с той сдержанной, исследовательской осторожностью, что была в первый раз. Его ответ был ответом мужчины, который сбросил последние цепи.
Я почувствовала, как его руки охватывают мою талию, поднимая меня на несколько сантиметров от пола. Инстинктивно я обвила его шею руками, и пальцы впились в его волосы, сминая безупречную укладку. Стол позади заскрипел под моим весом, когда он мягко усадил меня на него, не разрывая поцелуя.
Его губы двигались уверенно, требовательно, но без жестокости. Они словно исследовали, запоминали, утверждали своё право находиться здесь. Его язык коснулся моей губы, и я позволила ему войти, встретив его своим. Вкус его был знакомым и новым одновременно.
Его руки скользнули с моей талии на спину, прижимая меня ближе к его телу, и я почувствовала каждую мышцу его торса сквозь тонкую ткань рубашки.
Он оторвался на секунду, чтобы перевести дыхание, которого ему, как вампиру, не было нужно. Но его грудь поднималась и опускалась в такт моему собственному учащённому дыханию.
— Вот видишь, — прошептал он, его голос был хриплым, — никакого пиджака не понадобилось.
Я коротко рассмеялась. Воздуха катастрофически не хватало. А затем снова потянулась к нему, но он удержал меня на расстоянии, его пальцы мягко сжали мои бёдра.
— Медленно, — сказал он, и в его глазах снова появилась тень той самой, стратегической осторожности. Но теперь она была направлена не на то, чтобы оттолкнуть, а на то, чтобы не сжечь всё в один момент. — У нас есть время. И у нас есть... многое, что нужно обсудить. Но сначала... — его взгляд стал пронзительным, — я хочу, чтобы ты точно понимала, на что соглашаешься. Это не игра, Эстелла. Это не флирт. Это не «что-то, что просто случилось». Если мы сделаем этот шаг, назад пути не будет. Для любого из нас.
Я смотрела ему в глаза и видела в них не сомнение, а ответственность. Он брал её на себя. За нас обоих. И в этом была его любовь. Не в страстных речах, а в этой готовности быть якорем, быть тем, кто не позволит этому чувству разрушить нас.
— Я понимаю, — выдохнула я, и слова прозвучали твёрже, чем я ожидала. — И я согласна. На всё. На сложности. На боль. На риск. Потому что альтернатива, — я горько усмехнулась, — это просто ждать, пока эти чувства сами собой растворятся.
Он кивнул, и его лицо смягчилось. Он провёл большим пальцем по моей нижней губе.
— Тогда, — он снова поцеловал меня, но на этот раз коротко, почти нежно, как будто ставя печать на нашем договоре, — мы начинаем. Сейчас. С этого момента. Но сначала... — он оглянулся на дверь, затем на разбросанные книги, и в его глазах мелькнула знакомая искорка здравого смысла. — Сначала нам стоит, возможно, выйти отсюда, пока нас не застали в таком... компрометирующем положении. Никлаус, я уверен, оценил бы иронию, но его чувство юмора в вопросах, касающихся тебя, оставляет желать лучшего.
Я снова рассмеялась, на этот раз свободнее, чувствуя, как камень сваливается с души. Он был прав. Нас могли в любой момент обнаружить. И объяснять Колу или Ребекке, почему мы заперты в библиотеке, а у Элайджи растрёпаны волосы, а у меня, вероятно, запыхавшийся вид... это было не в списке приоритетов.
— Знаешь что? — я спрыгнула со стола, чувствуя лёгкое головокружение, то ли от поцелуев, то ли от эмоционального выброса. — Я думаю, ты прав. Давай... давай просто выйдем. А потом... потом разберёмся. Со всем. С Алариком. С Еленой. С этой чёртовой связью. А потом... — я посмотрела на него, и в моих глазах, наверное, светилась та самая, новая, бесшабашная надежда, — потом посмотрим, что из этого выйдет.
Он улыбнулся. По-настоящему. Это была не та кривая усмешка, не эхо улыбки. Это была настоящая, широкая, почти мальчишеская улыбка, которая преображала всё его лицо, делая его моложе и человечнее.
Его рука потянулась к моему лицу, но не чтобы коснуться щеки, а чтобы обхватить его ладонью и притянуть к себе. Его губы коснулись моего виска в мягком, почти благоговейном поцелуе. Это был жест, полный не страсти, а обещания.
— Тогда выходим, — прошептал он мне в волосы, и его голос вибрировал у самого уха, заставляя по спине пробежать приятную дрожь.
Он отпустил меня, сделал шаг назад и поправил рукава своей рубашки. Потом подошёл к стулу, где висел его пиджак, и накинул его на плечи. Казалось, вместе с тканью на него вернулась и привычная маска сдержанности, но теперь я видела трещины в этой маске. Видела тепло в его взгляде, когда он обернулся, протягивая мне руку.
— Готова?
Я посмотрела на его протянутую ладонь, затем подняла глаза на его лицо. И кивнула. Не как покорная девочка, а как равная. Как партнёр. Я положила свою руку в его, и его пальцы сомкнулись вокруг моих.
Он подвёл меня к двери, повернул ключ, и щелчок замка прозвучал в тишине библиотеки громче любого слова. Когда дверь открылась, в коридоре никого не было. Только тихий полумрак и запах старого дерева.
Мы вышли, и он снова закрыл дверь, уже не запирая её. Его рука не отпускала мою, пока мы шли по коридору.
На лестнице мы столкнулись с Колом, который поднимался наверх с пустым бокалом в руке. Его острый взгляд мгновенно скользнул по нашим сцепленным рукам, затем перешёл на моё, вероятно, всё ещё запыхавшееся лицо и на слегка растрёпанные волосы Элайджи. Его брови поползли вверх, а губы растянулись в самой широкой, самой довольной ухмылке, которую я когда-либо видела.
— Ну что, братец, — протянул он, его глаза блестели чистейшим злорадством. — Нашёл способ «разорвать связь»? Похоже, довольно... интимный метод.
Элайджа не моргнул. Он лишь слегка приподнял бровь, встречая взгляд брата с ледяным спокойствием.
— Это не твоё дело, Кол, — произнёс он ровным тоном, но в его глазах мелькнуло предупреждение.
— О, разумеется, — усмехнулся Кол, пропуская нас вперёд. — Но сначала расскажи, каково это — быть тем, кто наконец "распечатал" нашу Звёздочку? Небось гордишься? А может... ревнуешь? Бьюсь об заклад, Ник уже внизу оттачивает клыки, мечтая открутить тебе голову.
— Кол, — я прервала его, чувствуя, как щёки горят, но в голосе не было смущения, лишь лёгкое раздражение. — Заткнись.
Он притворно ахнул, прижав руку к сердцу.
— Она уже защищает его! Рычит на своего любимого дядю, — он вытер невидимую слезу. — Прелесть. Ну что ж, удачи вам, голубки. Только постарайтесь не разнести дом, пока будете... разбираться со всем этим.
И он скрылся наверху, а его смех ещё долго висел в воздухе лестничного пролёта.
Элайджа вздохнул, но в его вздохе не было раздражения, лишь усталая покорность судьбе. Он снова посмотрел на меня.
— Как я и говорил. Любопытные уши.
— И длинные языки, — добавила я.
— Особенно у одного из них.
Мы спустились в гостиную. Там, у камина, стоял Клаус. Он не сидел, не пил. Он просто стоял, глядя в огонь, его спина была напряжена. Когда мы вошли, он медленно повернул голову к нам. Его взгляд мгновенно оценил ситуацию: наши сцепленные руки, моё лицо, позу Элайджи. Но на его лице не отразилось ни удивления, ни гнева. Было лишь глубокое, тяжёлое понимание. И что-то вроде... облегчения.
Он долго смотрел на нас, и тишина в комнате стала густой, как смола. Потом он кивнул. Это не было одобрением. Это было признанием. Признанием факта, который он, возможно, предчувствовал, но до конца надеялся, что пронесёт.
— Решили, — произнёс он, и его голос прозвучал слишком безэмоционально.
— Да, — в тон ему ответил Элайджа.
Клаус перевёл взгляд на меня. В его глазах бушевала буря, но он держал себя в руках.
— И ты согласна с этим? Со всем, что из этого выйдет?
Я выпрямила спину, не отпуская руку Элайджи.
— Да.
Он ещё секунду смотрел на меня, и в его взгляде мелькнула та самая, редкая боль. Боль отца, отпускающего дочь во взрослую жизнь, зная, что путь этот будет тернист и опасен. Но вместе с болью там была и гордость. Гордость за мою смелость. За мой выбор.
— Хорошо, — наконец сказал он, и его плечи, казалось, слегка обвисли, сбросив невидимое бремя. Он подошёл к нам и положил руку Элайдже на плечо, наклонившись так близко, чтобы его слова были слышны только брату. Но я все равно услышала.
— Если ты причинишь ей боль, — прошипел Клаус, и в этих тихих словах звучала вся тысячелетняя ярость первородного, — я не стану тебя убивать. Я сделаю так, что ты сам будешь молить о смерти веками. Понял меня?
Элайджа не отшатнулся, не изменился в лице. Он лишь слегка сжал мою руку — жест одновременно успокаивающий и предостерегающий. Затем он медленно кивнул, встречая взгляд брата с той же серьёзностью.
— Понял, — ответил он так же тихо. — Но позволь и мне кое-что сказать. Если кто-то причинит ей боль, будь то ты, я или сама судьба, я не буду молить о смерти. Я просто уничтожу источник этой боли. Без колебаний. И без угрызений совести.
В воздухе между ними на секунду повисло напряжение. Древнее, первобытное напряжение, как битва двух альфа-самцов за право защиты своей стаи. Но затем Клаус усмехнулся. Не зло, а как-то по-доброму. По-братски. В этой усмешке было признание. Признание равного. Признание того, что его дочь нашла не слабого защитника, а такого же хищника, как и он сам.
— Договорились, — произнёс Клаус громче, отступая и снова превращаясь в того невозмутимого гибрида, каким его знал мир. Но в его глазах ещё оставался отблеск той странной, тёплой гордости.
Затем он перевёл взгляд на меня, и его выражение смягчилось.
— Ну что, — сказал он, и в его голосе снова зазвучала привычная, язвительная нежность. — Похоже, моя девочка наконец-то начала играть по-крупному. Только смотри не проиграй. Мне будет скучно без твоего сарказма за ужином.
Я улыбнулась, чувствуя, как комок в горле понемногу тает, а затем протянула вторую руку и сжала его ладонь, как делала это в детстве, когда болела.
— Ты же понимаешь, что, несмотря ни на что, ты для меня самый лучший?
Эти глупые, детские слова вырвались сами собой, но они были настолько искренними, что у меня даже не возникло желания забирать их назад. Потому что это была правда. Без всяких «но» и оговорок. Он был моим первым защитником, моим учителем, моим отцом во всём, кроме крови. И никакие новые чувства, никакие поцелуи в запертой библиотеке не могли этого изменить.
Клаус замер. На его лице пронеслась целая буря эмоций — шок, удивление, что-то невероятно мягкое и уязвимое, что он тут же попытался скрыть под маской привычного высокомерия. Но он не успел. Я видела. Видела, как его глаза на мгновение заблестели неестественной влагой, и как его челюсть сжалась, будто он с трудом сдерживал что-то внутри.
Он не вырвал свою руку. Он сжал её в ответ, крепко, почти больно, так, как будто пытался удержать что-то хрупкое и безумно ценное.
— Чёрт возьми, Стелла, — прохрипел он, но в его голосе не было ни капли раздражения. Была только та самая, неприкрытая нежность, которую он позволял себе так редко. — Говоришь такие вещи, когда у тебя за спиной стоит тот, кому ты только что отдала своё сердце. Неосторожно. Он может решить, что его место пошатнулось.
Элайджа, всё ещё державший мою вторую руку, не сказал ни слова. Но его пальцы слегка сжали мои, как бы говоря: «Я здесь. И я это слышу». В его взгляде не было ревности или обиды. Было понимание. Глубокое, почтительное понимание той связи, что существовала между мной и Клаусом. Он не пытался встать между нами. Он просто... принимал. Как факт. Как часть меня.
— Его место не пошатнётся, — уверенно заявила я, глядя то на Клауса, то на Элайджу. — Потому что это разные места. И оба... незаменимы.
Я сама не знала, как это объяснить. Как можно любить двух людей так по-разному, но так сильно, что кажется, будто без одного из них мир рухнет. Любовь к Клаусу была фундаментом. Она была домом, безопасностью, той самой точкой отсчёта, с которой началась моя настоящая жизнь.
А то, что я чувствовала к Элайдже... это было что-то новое. Что-то, что росло медленно, пробиваясь сквозь камни недоверия и стен. Это было притяжение ума, вызов равного, та самая, щемящая нежность, которую я пыталась задавить, потому что боялась её силы. Это была не замена. Это было дополнение.
Клаус долго смотрел на меня, его взгляд был настолько пронзительным, будто он выискивал в моих глазах малейшую тень фальши. Не нашёл. Он вздохнул, и этот вздох был таким усталым, таким... древним.
— Хорошо, — произнёс он наконец, и в его голосе слышалась капитуляция. Не горькая, а спокойная. — Тогда, видимо, мне придётся с этим смириться. Только, чёрт возьми, — он бросил убийственный взгляд на Элайджу, — если ты когда-нибудь назовёшь меня «тестем» (Он уже видит ее в свадебном платье), я вырву тебе язык. Ясно?
К моему удивлению, Элайджа не просто улыбнулся, он тихо рассмеялся. Похоже, ирония ситуации его откровенно забавляла.
— Не сомневаюсь в твоих способностях, брат. Но, думаю, мы можем обойтись без столь экстремальных форм обращений, — он посмотрел на меня, и в его глазах снова мелькнула та самая, тёплая серьёзность. — Для нас двоих ты всегда будешь просто Клаусом. Или Никлаусом. Если она захочет.
Это был дипломатичный, мудрый ответ. Он не пытался претендовать на место Клауса. Он просто обозначил свои границы и уважил границы брата. И в этом жесте было больше уважения и понимания, чем в тысяче клятв.
Клаус фыркнул, но, кажется, остался доволен. Он отпустил мою руку и сделал шаг назад, снова становясь центром комнаты.
— Ладно, хватит этой сентиментальной ерунды, — буркнул он, но в его тоне уже не было прежней резкости. — У нас всё ещё есть катастрофа, которую нужно предотвратить. И раз уж вы двое решили усложнить мою жизнь ещё и своими... эмоциональными терзаниями, предлагаю вернуться к делу. Кол где-то нашёл старый гримуар нашей матери. Говорит, там может быть что-то полезное. А ты, — он ткнул пальцем в мою сторону, — должна отдохнуть. Ты всё ещё бледна как смерть. И если умрёшь от истощения раньше, чем мы всё решим, я буду чертовски зол.
Это было его «заботься о себе», завёрнутое в привычную упаковку угроз и сарказма. И я это знала. Я улыбнулась.
— Буду стараться, пап.
Он закатил глаза, но уголки его губ дёрнулись. Затем он развернулся и направился к выходу, бросив на прощание:
— Элайджа, проследи за ней. А я пойду поищу Кола, пока он не решил, что найденный им гримуар — это инструкция по вызову демонов для развлечения.
Дверь за ним закрылась, оставив нас с Элайджей одних в гостиной. Тишина снова стала интимной, но теперь в ней не было прежнего напряжения. Была лишь лёгкая, странная усталость и чувство... завершённости. Как будто какая-то важная глава наконец закончилась, и началась новая.
Элайджа всё ещё держал мою руку. Он повернулся ко мне, его взгляд был мягким и оценивающим.
— Ты действительно в порядке? — спросил он тихо. — Это был... сложный день.
Я кивнула, чувствуя, как наваливается усталость. Не физическая, а эмоциональная. Но вместе с ней пришло и странное спокойствие.
— Да. Я... в порядке. Лучше, чем в порядке. Просто... всё произошло очень быстро.
— Такое имеет свойство случаться, — он поднял мою руку к своим губам и мягко коснулся её тыльной стороны. Это был старомодный, джентльменский жест, но в нём была такая нежность, что у меня снова перехватило дыхание. — Но теперь у нас есть время. Чтобы всё обдумать.
Он отпустил мою руку и сделал шаг назад, давая мне пространство.
— А сейчас, — сказал он, и в его голосе снова появились ноты той самой, стратегической серьёзности, — тебе действительно стоит отдохнуть. Я провожу тебя наверх. А потом присоединюсь к поискам. Чем быстрее мы решим проблему с Алариком, тем быстрее у нас появится время на... всё остальное.
Я не стала спорить. Он был прав. Моё тело просило покоя, а разум передышки, чтобы переварить всё, что случилось за последние сутки. Я просто кивнула и позволила ему положить руку мне на спину, проводя к лестнице.
По дороге наверх мы не говорили. Нам, кажется, и не нужно было слов. Тишина между нами была комфортной, наполненной обещаниями и пониманием. Когда мы остановились у двери моей комнаты, он снова посмотрел на меня долгим и нежным взглядом.
— Спокойной ночи, Эстелла, — произнёс он, и моё имя в его устах снова прозвучало как что-то драгоценное.
— Спокойной ночи, Элайджа.
Он наклонился и снова поцеловал меня. Быстро, нежно и почти по-братски. Но в этом поцелуе было обещание. Обещание продолжения.
— Я зайду проведать тебя позже, — прошептал он мне в губы, и от этих слов по спине пробежали мурашки.
Затем он развернулся и исчез в темноте коридора, оставив меня стоять у двери с тёплым, трепещущим чувством в груди и странной уверенностью, что каким бы страшным ни было наше будущее, теперь мы будем встречать его вместе. Не как «дядя» и «племянница». Не как стратег и его загадка. А как два человека, которые наконец признали правду, так долго скрывавшуюся у них под носом.