Инспекция. Вердикт.
Мой Телеграм канал @mulifan801 с роликами - https://t.me/mulifan801
Мой ТикТок darkblood801 с роликами https://www.tiktok.com/@darkblood801?is_from_webapp=1&sender_device=pc
Ролик - https://www.tiktok.com/@skymoonblood2/video/7586765940373703948?is_from_webapp=1&sender_device=pc
Если найдете ошибки — пишите в комментариях.
Глава 25
Мы вернулись домой ровно в девять утра. Воздух в машине был густым от знакомого напряжения перед грядущей "инспекцией". Клаус ясно высказал пожелание привести Элайджу для знакомства после завтрака, но его расплывчатые временные рамки были классическим приёмом. Сразу? К полудню? До вечера? Неопределённость была его излюбленным оружием, заставляющим других нервничать и делать ошибки.
Я смотрела в окно, пытаясь разглядеть тени за стеклами особняка, прекрасно зная, что это бесполезно. Они не будут маячить на виду. Они будут наблюдать. Выжидать.
— Зная их всех, я почти уверена, что они поджидают нас с секундомером, — произнесла я, поворачиваясь к Элайдже.
Его рука лежала на рычаге коробки передач, прикрывая мою ладонь. Пальцы нежно скользили по коже, натыкаясь на кольцо. Движение было гипнотическим. Это была не столько ласка, сколько тактильное утверждение факта: ты здесь, со мной, и этого уже не изменить.
Я не могла понять, кого он этим успокаивал — меня или себя. Скорее всего, нас обоих.
— Скорее всего, — согласился он. Его голос был ровным, но в нём слышалась та самая стальная нота, что появлялась в моменты принятия вызова. — Ребекка, возможно, с секундомером. Кол — с блокнотом для записи наших «проколов». А Никлаус... — он сделал небольшую паузу, и в уголке его рта дрогнула усмешка, — Никлаус будет просто стоять с таким видом, будто мы опоздали ровно на триста лет и тем самым оскорбили всё его тысячелетнее существование.
Я невольно усмехнулась, представляя эту картину. Точнее, не представляя, а зная. Это было бы именно так.
— Ты не боишься? — спросила я, уже не впервые за эти часы, но на сей раз тон был иным. Не испытующим, а... сопереживающим.
Он на секунду задумался, его взгляд устремился вдаль, за лобовое стекло, на фасад дома.
— Страх — это роскошь, которую я не могу себе позволить, — произнёс он наконец, и это была не бравада, а простая констатация факта его существования. — Я испытываю... уважение к моменту. К его значимости. И я испытываю решимость пройти через него достойно. Для тебя. И, как ни парадоксально, для него.
Машина плавно остановилась на гравийной площадке перед парадным входом. Дом казался погружённым в тишину, но мы оба чувствовали напряжение, исходящее из-за его стен. Как будто само здание затаило дыхание.
Элайджа заглушил двигатель. Звенящая тишина, прерываемая лишь щебетом ранних птиц, накрыла нас с головой. Он повернулся ко мне, по-прежнему не выпуская моей руки из своей.
— Готова? — спросил он, и его голос не дрогнул ни на миг, выражая полную готовность.
Я глубоко вдохнула, чувствуя, как тяжёлое кольцо непривычно давит на палец.
— С тобой? Всегда, — ответила я, и мои слова прозвучали так же твёрдо, как и его.
Он коротко кивнул, как будто ставя точку в каком-то внутреннем разговоре. Затем отпустил мою руку, вышел из машины и, обойдя капот, открыл мне дверь. Его движения были безупречны, полны той старой, неотъемлемой грации, которая не покидала его даже в самых критических ситуациях. Сейчас он предлагал мне руку не как кавалер даме, а как союзник союзнику, вступающим вместе на поле боя.
Я приняла его руку, и мои каблуки мягко врезались в гравий, заставив на миг потерять равновесие. Но Элайджа удержал меня.
Мы поднялись по ступеням к массивной дубовой двери. Но прежде чем Элайджа успел коснуться ручки, дверь распахнулась изнутри, прямо как в дешёвом фильме ужасов.
На пороге стоял Кол. Он был одет, но выглядел так, будто только что поднялся с постели. Однако глаза его сияли чистейшим, ненасытным любопытством. В руке он сжимал огромную чашку с дымящимся кофе.
— Ну наконец-то! — воскликнул он, отхлёбывая из чашки и изучая нас с ног до головы оценивающим взглядом. Его взгляд скользнул по моему лицу, по платью (всё ещё вечернему, что само по себе было красноречиво), задержался на моей левой руке, и его брови поползли вверх почти до линии волос. — Ох, Звёздочка, я вижу, вечер прошёл... продуктивно. И дорого. Очень, очень дорого.
Он ухмыльнулся, переводя взгляд на Элайджу, который стоял чуть позади меня, его осанка, как всегда, была безупречной, а лицо вежливо-непроницаемым.
— Братец, — протянул Кол, делая глоток кофе. — Рад видеть тебя целым и невредимым. А то мы тут уже начали беспокоиться. Ник даже предложил отправиться за вами. Правда, я отговорил его, сказав, что, скорее всего, тебя просто прикончили в какой-нибудь тёмной аллее за чрезмерную... галантность.
— Твоё беспокойство трогательно, Кол, — парировал Элайджа, его тон был безучастным. — Но, как видишь, оно было излишним.
— О, я вижу много чего, — Кол сделал шаг в сторону, приглашая нас войти. Его взгляд снова прилип к кольцу. — И мне не терпится услышать отчёт во всех красочных деталях. Но сначала, — он понизил голос до конспиративного шёпота, — советую пройти прямиком на кухню. Ник сидит там с видом человека, который прождал всю ночь, а теперь решил, что лучшее применение его времени — это критиковать мои кулинарные навыки. Он уже успел назвать мои омлеты «оскорблением для всего человечества».
Мы вошли в холл. Откуда-то сверху, с лестницы, донеслось весёлое тявканье Илии, который, судя по звуку, нёсся вниз, чтобы поприветствовать нас. Но Кол ловко перехватил щенка на полпути, подхватив его под мышку.
— Не сейчас, пушистый комок хаоса, — пробурчал он, но почесал Илию за ухом (Отношения Илия/Кол - лучшие в этом фанфике). — Взрослые решают важные вопросы. Иди лучше к Ребекке, она, кажется, на кухне.
Он отпустил собаку, и та, фыркнув, помчалась прямиком на кухню, будто поняла слова Кола. Или она действительно поняла?
Сам Кол жестом указал нам в ту же сторону, и его ухмылка стала ещё шире.
— Удачи, — прошептал он нам вслед. — Я буду наблюдать со стороны с попкорном. Или... с этим омлетом. Если Ник к тому времени не скормит его мусорному ведру.
Когда мы вошли на кухню, она была залита утренним солнцем. За большим дубовым столом, спиной к окну, сидел Клаус. Перед ним стояла тарелка с практически нетронутым омлетом и чашка чёрного кофе. Он не пил. Он просто сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на вход. Его взгляд встретил нас ещё на пороге.
Он не сказал ни слова. Просто наблюдал, как мы входим. Его глаза скользнули по мне, задержались на платье, затем перешли на Элайджу, и в них вспыхнула знакомая смесь ярости, ревности и... чего-то ещё. Что-то вроде усталой смиренности, смешанной с острым, почти хищным любопытством.
Ребекка, стоявшая у тумб с ножом в руке, обернулась и улыбнулась нам. Она явно играла роль миротворца в этой утренней драме. (Ага. С ножом)
— Доброе утро, — сказала она слишком бодро, нарушая тягостное молчание. — Кофе? Я как раз сделала свежую порцию.
— Спасибо, Ребекка, — вежливым и ровным тоном ответил Элайджа. Он подошёл к столу и замер на почтительном расстоянии от Клауса, не делая попытки сесть. Я последовала за ним, и каждый мой шаг гудел в натянутой тишине. — Доброе утро, Никлаус.
Клаус медленно, очень медленно, сделал глоток кофе. А затем поставил чашку на блюдце с тихим, но отчётливым звоном.
— Доброе, — произнёс он наконец. Его голос был низким и практически безэмоциональным. Он перевёл взгляд на меня. — Ты хорошо провела время?
Вопрос прозвучал не как забота, а как первый выстрел. Испытание.
— Очень, — ответила я, встречая его взгляд без колебаний. — Ресторан был прекрасным. Сад — волшебным. И утро... — я позволила губам дрогнуть в лёгкой усмешке, — утро, кажется, обещает быть не менее интересным.
Клаус хмыкнул, и в этом звуке было что-то вроде одобрения. По крайней мере, он оценил мой ответ. Затем его взгляд упал на мою руку, лежащую на столе. На кольцо.
Он замер. Его глаза сузились, изучая сапфиры, сверкавшие в утреннем свете. В воздухе повисла настолько густая тишина, что, казалось, её можно было разрезать ножом. Даже Ребекка у тумбы застыла, переводя взгляд с одного брата на другого.
Клаус медленно поднял глаза сначала на меня, затем на Элайджу. В них не было ни ярости, ни шока. Была холодная, хищная оценка. И глубокое понимание. Он видел не просто украшение. Он видел заявление. Видел тот самый «продуманный беспорядок», о котором мы говорили с Элайджей. И видел, что момент для игр и недомолвок окончательно прошёл.
— В мой кабинет. Живо, — приказал он Элайдже, его голос был ровным, но в нём вибрировала сталь, не терпящая возражений. Это был не вопрос и не просьба. Это был вызов на дуэль.
Затем он развернулся ко мне, и его взгляд смягчился на долю секунды, став почти... усталым.
— А ты иди и приведи себя в порядок. И не мешай мне вести разговор с твоим кавалером.
В этих словах не было пренебрежения. Была граница. Чёткая, проведённая отцовской рукой. «Это наш разговор. Мужской. Ты сделала свой выбор. Теперь позволь нам разобраться в его последствиях». И подтекст, который я услышала ясно: «Потому что если я сейчас сорвусь, то лучше тебе этого не видеть».
Я задержала взгляд на Элайдже. Он стоял неподвижно, его лицо было маской вежливого внимания, но в глубине тёмных глаз читалась готовность. Не к бою, а к переговорам. Он кивнул мне, почти незаметно. «Всё будет в порядке». Или, может быть, «Доверься мне».
Затем он мягко взял мою руку с кольцом, поднёс её к своим губам и коснулся тыльной стороны ладони. Поцелуй был быстрым, почти церемонным, но в контексте происходящего он прозвучал громче любого вызова.
— Извини, мне нужно ненадолго отлучиться, — произнёс он, и его голос был таким же тихим, как у Клауса, но в нём не было угрозы. Была... уверенность. — Приведи себя в порядок. Отдохни. Я скоро вернусь.
А затем не оглядываясь, он направился к выходу из кухни, зная дорогу в кабинет Клауса так же хорошо, как и в свой собственный.
Клаус поднялся, отодвинув стул с резким скрипом. Он прошёл мимо меня, и на миг его плечо почти коснулось моего. Он остановился и, не глядя на меня, произнёс уже без прежней ярости:
— Иди. Переоденься. Поешь. Не заставляй меня думать, что он тебя ещё и не кормит.
Это был не приказ. Это была... забота. Завёрнутая в грубую, раздражённую оболочку, но забота. Он боялся. Не за свою репутацию или власть. Он боялся, что я устала, что мне плохо, что эта новая, хрупкая реальность для меня непосильная ноша. И этот страх выливался в командный тон.
Я кивнула, не говоря ни слова. Слова сейчас были бы лишними и могли всё испортить. Я повернулась и вышла из кухни, чувствуя на себе тяжёлый взгляд Клауса и Ребекки.
У лестницы я столкнулась с Колом, который, судя по всему, всё это время подслушивал за углом. Он прижал палец к губам, но его глаза сияли таким ликующим, почти безумным восторгом, что я едва не фыркнула. Он сунул мне в руки кружку с дымящимся кофе, которую, видимо, успел прихватить на кухне.
— На, выпей. Тебе понадобятся силы, — прошептал он. — А я... я пойду обеспечу музыкальное сопровождение к этому историческому моменту. Может, включу что-нибудь драматическое из оперы.
— Кол, не надо, — прошептала я, но было уже поздно. Он с хихиканьем исчез в сторону гостиной.
Я поднялась по лестнице, чашка с кофе в моих руках слегка подрагивала. Войдя в комнату, я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и зажмурилась. Из-за стен не доносилось ни единого звука. Тишина в доме была гробовой, словно перед самым взрывом.
Я подошла к окну, выходящему в сторону кабинета Клауса. Шторы были раздвинуты, и я видела только уголок крыши соседнего флигеля и верхушки деревьев. Ничего. Ни голосов, ни звуков борьбы. Только пение птиц, которое сейчас казалось издевательски беззаботным.
Подняв руку, я посмотрела на кольцо. Сапфиры искрились в утреннем свете, напоминая мне о вчерашнем вечере.
«Символ признания», — сказал он.
Признания моей силы. Моего выбора. И теперь этот выбор проходил проверку в огне отцовской ярости.
Я сделала глоток кофе, слегка поморщившись. Кол насыпал туда столько сахара, что аж зубы свело. Его бы даже молоко не спасло.
«Просто будь собой», — сказала я ему. Теперь оставалось только ждать. И верить. Верить, что Элайджа, с его непоколебимым самообладанием и тысячелетним опытом дипломатии (и не только), сможет найти слова после которых Клаус не захочет снести половину дома.
Потому что альтернатива... альтернатива была немыслима. Не для меня. Не для нас. И, как ни странно, я была почти уверена — не для самого Клауса. Потому что он сам говорил, что он хочет, чтобы я была счастлива. Даже если это счастье было с его братом. Даже если оно было таким... сложным, опасным и абсолютно непредсказуемым.
Я понимала его потребность защищать меня. Понимала, почему сейчас, даже дав согласие и вроде бы приняв наши отношения, он вдруг стал проявлять тот самый «контроль», о котором он вчера сказал. Ведь дать разрешение на отношения — это одно, а видеть их вживую — совсем другое.
Клаус всегда был неугомонным. Его могло перебрасывать из крайности в крайность, словно лодку в шторм.
Но я любила его, даже несмотря на его неугомонный, взрывной характер. Однако иногда... иногда мне отчаянно хотелось, чтобы он просто отпустил вожжи, а не пытался контролировать каждый мой шаг. Но это было не в его природе.
Я отставила кружку на тумбу и, снимая по дороге платье, отправилась прямиком в ванную. Клаус был прав: мне надо переодеться, прийти в себя и позавтракать.
А мужчины... Они сами разберутся между собой. В конце концов, им не по два года.
***
— Итак, — Клаус произнёс это слово с театральной, показной строгостью, поднимая со стола блокнот в кожаном переплёте. Облокотившись на стол, он коснулся перьевой ручкой листов, исписанных его размашистым, агрессивным почерком. — Как вас зовут?
Элайджа, до этого момента сидевший в кресле с видом человека, ожидающего деловых переговоров, а не допроса в камере предварительного заключения, медленно приподнял бровь. Взгляд его говорил красноречивее любых слов: «Ты серьёзно? Ты действительно опустился до уровня ревнивого отца из дешёвой мелодрамы?»
Он тяжело, почти сценически вздохнул. Это был звук, который означал лишь одно: «Ладно, я буду играть по твоим правилам, но знай, я делаю это из снисхождения, а не из страха».
— Элайджа Майклсон, — произнёс он ровным голосом, в котором не дрогнула ни одна нота.
Клаус сделал вид, что выводит что-то в блокноте. Перьевая ручка скрипела с преувеличенной громкостью.
— Сколько вам лет? — спросил он, не отрываясь от листа.
— Я перестал считать после девятисот, — парировал Элайджа с той же ледяной вежливостью. — Счёт лет, Никлаус, как ты сам прекрасно знаешь, становится довольно бессмысленным занятием после определённого рубежа. Это всё равно что считать песчинки на пляже. Увлекательно, но совершенно бесполезно.
Клаус помотал головой, изображая глубокое разочарование в брате, и снова что-то зачеркнул в блокноте. Или, скорее, сделал вид, что зачеркнул. Весь этот спектакль был настолько нелепым, что даже стены, казалось, съёжились от неловкости.
— Ваше финансовое состояние? — продолжил он, и в его голосе впервые прозвучала не притворная строгость, а настоящее, острое любопытство. Это был вопрос, который его действительно волновал. Не потому что он нуждался в деньгах, а потому что для него это был показатель серьёзности, стабильности и способности обеспечить беззаботную жизнь его дочери. Старая, патриархальная логика, въевшаяся в кость за тысячу лет.
Элайджа медленно откинулся на спинку кресла, сложив пальцы на коленях. Его осанка оставалась безупречной, но в уголках губ играла та самая, едва уловимая усмешка, означавшая: «Хорошо, брат, если ты хочешь играть в эту комедию, то я буду играть».
— Достаточное, чтобы обеспечить вашей дочери, — он сделал микроскопическую паузу, подчёркивая слово, — уровень жизни, к которому она привыкла. Включая неограниченный доступ к редким гримуарам, синим розам любого оттенка и ежедневному шоколадному ганашу, если на то будет её желание. Если же тебе нужны конкретные цифры, — он слегка наклонил голову, — я могу предоставить отчёты моих управляющих за последние три столетия. Но предупреждаю, чтение займёт некоторое время.
Клаус хмыкнул, не глядя на него, и снова что-то записал. Или скорее всего, просто водил ручкой по бумаге, рисуя загогулины.
— Источники дохода? — продолжил он, поднимая взгляд. В его бирюзовых глазах вспыхивали искорки смеси раздражения и своеобразного удовольствия от процесса. — Легальные, надеюсь? Или в твоём портфолио до сих пор числятся грабежи карет и махинации с землями малолетних наследников?
— Мои инвестиции полностью легальны по меркам соответствующих эпох и юрисдикций, — ответил Элайджа с убийственной вежливостью. — В настоящее время я предпочитаю пассивный доход от недвижимости, искусства и... нескольких технологических стартапов, которые показались мне перспективными. Ограбления карет, — он позволил губам дрогнуть в ухмылке, — я оставил в прошлом веке. Как и некоторых особенно скучных наследников.
Клаус фыркнул, снова что-то зачеркнул в своём блокноте с видом следователя, нашедшего несостыковку в показаниях. Затем он бросил на Элайджу взгляд, в котором смешались лукавство, вызов и та самая, древняя братская язвительность.
— Жена? — задал первый провокационный вопрос Клаус, ставя галочку в воображаемой графе.
Элайджа, сидевший напротив с осанкой английского лорда на королевском приёме, лишь слегка наклонил голову.
— Нет. Жены нет. Никогда не был женат, — спокойно ответил Элайджа, продолжая играть в эту глупую игру, будто дело шло о приёме на службу, а не о его личной жизни.
Его пальцы автоматически потянулись поправить идеально ровные манжеты, словно говоря: «Я выше этого цирка, но участвовать в нем буду».
— Отлично, — Клаус сделал пометку каракулями, которые смахивали на древние руны проклятия. — Дети? Законные, незаконные, случайно зачатые в пылу страсти, забытые по всей Европе?
Элайджа медленно поднял на брата взгляд. В его тёмных глазах отразилось столько немого сарказма, что хватило бы на всех комиков мира. Весь его вид кричал: «Ты что, серьёзно? Мы же тысячу лет знакомы».
— Нет, — ответил он, и в его голосе зазвучала терпеливая усталость учителя, в сотый раз объясняющего, что дважды два, будет четыре. — Как тебе отлично известно, природа Первородного щедра на многие дары, но биологическое продолжение рода в неё не входит. Увы.
Клаус кивнул с видом человека, записывающего «подозреваемый алиби не подтвердил», и снова вгрызся в бумагу.
— Семья имеется? — бросил он следующее, уже глядя поверх блокнота.
— Три брата. И сестра, — отчеканил Элайджа, словно зачитывая список обвиняемых.
— Применяли ли вы когда-либо физическое насилие в отношении членов своей семьи? — Клаус выдавил это с мрачной торжественностью судьи, выносящего смертный приговор.
На мгновение в кабинете повисла тишина. Её нарушил лишь приглушённый смех за дверью, моментально заглушённый чьим-то шипением: «Тссс!». Клаус и Элайджа синхронно перевели взгляды в сторону шума, но даже бровью не повели. Их разборки, связанные с Эстеллой, давно превратились в цирковое представление для всей семьи.
— Да, — наконец признал Элайджа. — Время от времени приходится применять... воспитательные меры. В основном, чтобы вернуть чьё-то здравомыслие на место. Или просто от невыносимой скуки.
Клаус удовлетворённо хмыкнул и поставил жирную галочку. Затем отложил перо и блокнот, сложил ладони домиком и прищурился. Настал момент казни.
— Итак, финальный вопрос, — он сделал паузу, растягивая удовольствие. — Что конкретно вы можете ей предложить? И почему я, чёрт возьми, должен давать своё благословение на... отношения с моей дочерью?
Элайджа не ответил сразу. Он откинулся на спинку кресла, и его лицо, наконец, смягчилось, сбросив маску светской холодности.
— Потому что мы оба её любим, Никлаус. Каждый по-своему, до безумия, до боли... И мы оба хотим для неё одного — счастья. И если я окажусь тем, кто сможет его ей дать... я сделаю для этого всё. Всё, что в силах бессмертного.
— Красиво сказано, братец. Очень благородно. Но мы оба знаем, что слова — это одно, а реальность — другое, — он сделал паузу, отодвинувшись от стола, на который до этого опирался. — Если через год, десять или сто лет она поймёт, что её счастье — не ты? — Клаус впился в него взглядом, в котором не было уже ни шутки, ни провокации. Только древняя, выстраданная боль. — Если она захочет нормальной жизни? Семью, детей, седину у висков и этот чёртов белый забор? Ты отпустишь её?
Этот вопрос впился в сердце Элайджи, как сотни шипов той самой синей розы, что вырастила Эстелла. Словно напоминая ему, как глубоко она сумела пробраться внутрь.
Он представил её с детьми. Представил ту самую, человеческую жизнь, которую она теоретически могла выбрать. И эта картинка вызывала не ревность, а глухую, леденящую пустоту, будто в его вечности внезапно образовалась пропасть.
Он долго молчал, глядя куда-то мимо Клауса, будто просчитывая все варианты, все возможные будущие, и не находя в них ни одного, где он мог бы просто... отпустить.
Тишина затянулась. Клаус ждал красивой, благородной лжи: «Конечно, я отступлю ради её блага». Он был готов к ней, готов был тут же разнести её в пух и прах.
Но Элайджа удивил.
— Я не знаю, — тихо сказал он, и в этих трёх словах была страшная, обезоруживающая честность.
Клаус замер. Все его заранее подготовленные язвительные контраргументы, все насмешки застряли в горле. Он смотрел на брата и видел не идеального рыцаря, а такого же растерянного, раненого бессмертного, как и он сам.
Удивил. Чёрт возьми, действительно удивил.
Из щели под дверью больше не доносилось смеха. Цирк, кажется, только что увидел нечто настоящее. И от этого стало как-то не по себе.
— Ты не знаешь, — медленно произнёс Клаус, откладывая блокнот. Весь этот нелепый фарс «допроса» испарился в одно мгновение, оставив после себя лишь тяжёлую реальность. Его голос утратил театральность и стал тихим, почти человеческим. — Это первый искренний ответ за весь наш разговор.
Элайджа не отвёл взгляда. Всё его напускное спокойствие, броня из вежливости и сдержанности, дала трещину. Он не стал лгать. Не стал прятаться за красивыми, благородными фразами, которые так ждал услышать Клаус. Вместо этого он признался в самом страшном для существа, привыкшего всё контролировать: в незнании.
— Я не могу пообещать то, в чём не уверен, — произнёс Элайджа, и его голос, наконец, приобрёл ту самую, глубинную хрипотцу, которую он обычно скрывал. — Если бы она захотела уйти, я бы... попытался её отпустить. Потому что так будет правильно. Так будет благородно. Но... — он замолчал, и впервые за тысячу лет Клаус увидел в глазах брата не холодную ярость или расчёт, а чистую, животную боль. — Но я знаю себя, Никлаус. И знаю, что моя «благородность» имеет пределы. Где-то очень глубоко, там, где живёт всё то, что ты так презираешь во мне, сидит древний хищник, который уже пометил свою территорию. И он не понимает таких понятий, как «белый забор» и «правильно». Он понимает только «моё». И если она станет по-настоящему «моей»... (Ну, вы поняли, да?)
Он не договорил, но Клаус всё понял.
За дверью не было слышно даже дыхания. Даже Кол, судя по всему, замер, подавив смех.
Клаус долго смотрел на брата, и что-то в его собственном взгляде смягчилось. Не одобрение. Не согласие. А странное, горькое уважение. Уважение к этой неприкрытой, чудовищной честности.
— Вот видишь, — наконец сказал Клаус, и в его голосе не было уже ни сарказма, ни издёвки. — Вот это я и хотел услышать. Не сказки о рыцарской добродетели. А правду. Правду о том, какой ты монстр на самом деле. Такой же, как и я. Просто в другой упаковке.
Клаус подошёл к камину и уставился на пламя, не глядя на Элайджу.
— Знаешь, почему я затеял весь этот фарс с допросом? — спросил он, не оборачиваясь, и его слова прозвучали не как риторический вопрос, а как исповедь. — Потому что, когда вы вчера уехали, я внезапно понял, что упустил одну важную деталь. Возможно, для меня ты и являешься братом. Но для неё ты не мой брат. Для неё ты — мужчина. А она для тебя — просто женщина, а не моя дочь.
Он сделал паузу, и в тишине кабинета было слышно, как потрескивают угли в камине.
— И ваши отношения... их нужно принимать с учётом всего того, что происходит между мужчиной и женщиной.
Он наконец повернулся. Его лицо в свете угасающего огня казалось усталым. В его глазах не было ни гнева, ни осуждения. Была только та самая пугающая правда.
— И это показалось мне пугающим, — тихо признался он. — И все эти театральные вопросы, этот блокнот... это был последний бастион. Последняя попытка удержать её в роли моей маленькой девочки, а тебя — в роли благородного, но далёкого дяди. Потому что если снять эти маски... Останутся просто мужчина и женщина. Со всей той... животной физиологией, которая следует за этим. Поцелуи. Прикосновения. Страсть. И всё то, что происходит дальше.
Он произнёс это не как обвинение, а как констатацию чудовищного, неизбежного факта. Его голос сорвался на хриплый шёпот.
— И это... это пугает меня больше всего. Потому что против этого у меня нет оружия. Никаких заклятий, никаких кинжалов. Только это... это знание, что она уже не та девочка, которую я нёс на руках, когда у неё была температура. Что у неё есть тело, которое может хотеть... и мужчина, который может это дать. И этот мужчина — ты.
Элайджа не шелохнулся. Он видел не гнев гибрида, а панический ужас отца. Этот страх был знаком ему до боли, ведь он сам только что признался в чём-то подобном. Страх потерять контроль. Страх перед силой чувств, которые ломают все правила.
— Я понимаю, — тихо сказал Элайджа. Это были не слова утешения, а признание равного страха. — И ты прав. Между нами... между мной и ею... уже не будет прежней дистанции. Не будет безопасных титулов. Это территория, где даже тысячелетние правила не работают.
Он медленно поднялся с кресла, но не для того, чтобы сократить дистанцию, а чтобы стоять на одном уровне с братом.
— Но эта «животная физиология», как ты её назвал, это лишь часть. Маленькая часть. До неё было многое другое. Были споры в путешествии. Была её дерзость. Было её безумие, когда она воткнула в себя нож, чтобы спасти нас всех. Был её смех. Были синие розы, которые она выращивала, скучая... — он сделал паузу. — Это не начиналось с желания, Никлаус. Оно начиналось с уважения. С признания в ней равной. Со страшного, опасного и прекрасного ума, который не боится меня. Желание... желание пришло позже. Как естественное следствие всего этого.
Клаус слушал, его челюсть была сжата, но ярость в глазах понемногу уступала место тяжёлому, вынужденному пониманию.
— И что ты предлагаешь? — спросил он, и в его голосе звучала усталая капитуляция. — Чтобы я просто... смирился? Дал благословение и отошёл в сторону, пока вы... — он не договорил, махнув рукой.
— Я предлагаю довериться, — сказал Элайджа, и в его голосе не было просьбы. Было предложение. Как между равными стратегами. — Не мне. Ей. Довериться её выбору. Её силе. Ты же сам её такой воспитал — сильной, умной, способной принимать решения. Даже самые безумные. Даже те, что сводят нас с тобой с ума.
Он сделал шаг вперёд, но не угрожающе. Скорее, чтобы его слова прозвучали яснее.
— Я не прошу разрешения обладать ею, Никлаус. Обладание — это твоя категория. Я прошу... возможности быть рядом. На тех условиях, которые определит она. И я даю тебе слово, но не как брат, а как мужчина, который... который тоже боится её потерять, — его голос на секунду дрогнул, — что если она когда-нибудь скажет «стоп», я... отступлю. Даже если этот «хищник» внутри будет разрывать меня на части. Потому что её выбор — для меня важнее, чем моё «хочу».
Это была высшая форма уважения, которую Элайджа мог предложить. Не клятва вечной верности, которая в их мире ничего не стоила. А признание её права на окончательное решение. И готовность подчиниться ему, какой бы страшной ни была цена.
Клаус замер. Он смотрел на брата, и в его взгляде шла последняя, тихая битва. Битва между отцовским инстинктом запереть дочь в самой высокой башне и... гордостью за ту женщину, в которую она выросла. За ту силу, которую он в ней видел и которую сейчас видел в глазах Элайджи.
— Чёрт тебя дери, — наконец выдохнул он, и в этих словах не было злобы. Была горькая и усталая капитуляция. — Чёрт тебя дери, Элайджа. Ты всегда умел находить самые... правильные слова. Самые невыносимые.
Он отвернулся, снова глядя в камин. Его плечи, недавно еще такие напряжённые и готовые к бою, слегка обвисли.
— Хорошо, — прошептал он так тихо, что этого было почти не слышно. — Но если ты причинишь ей боль... если ты сломаешь её, попытавшись загнать в ту клетку, в которую мы все себя так или иначе загнали...
— Разве мы уже не проходили этот этап? — с непроизвольной усмешкой, которой он сам от себя не ожидал, спросил Элайджа.
Клаус резко развернулся, вновь впившись взглядом в брата:
— Много угроз не бывает. Особенно от меня. Если понадобится, я буду напоминать тебе об этом каждый божий день и каждый час.
Они стояли так ещё мгновение. Два альфа-самца, два древних хищника, снова заключившие самое опасное и самое важное перемирие в своей жизни. Их сражение, казалось, никогда не прекратится.
Потом Клаус тяжело вздохнул и отступил, снова поворачиваясь к камину.
— Ладно, — пробормотал он, больше себе, чем брату. — Ладно, чёрт возьми. Только, — он вновь резко обернулся, и в его глазах снова вспыхнул тот самый, острый блеск, — если я когда-нибудь застану вас в... компрометирующей обстановке в гостиной, в библиотеке или где-то ещё, то я вышвырну тебя в окно. И неважно, на каком этаже мы будем. Понял?
Уголок губ Элайджи дрогнул в той самой, редкой, настоящей улыбке.
— Принято к сведению. Я постараюсь ограничить... проявления наших чувств более приватными помещениями.
Клаус фыркнул, но в этом фырканье уже не было прежней ярости. Была усталая, горькая, но искренняя капитуляция.
***
Элайджа вошёл в комнату Эстеллы ровно в тот момент, когда она сидела у туалетного столика в банном халате и вытирала влажные волосы полотенцем. В его сознании всплыл тот день. Тот самый день, который перевернул всё. Она тоже тогда была в халате, заявила, что убьёт себя, а потом поцеловала его так, будто хотела либо спасти, либо окончательно погубить. Или и то, и другое одновременно.
Сейчас же она смотрела в зеркало, но Элайджа видел... её взгляд был направлен на него. Она наблюдала за ним через отражение, как зверь в засаде, оценивая каждый его шаг, каждую микроскопическую перемену в выражении лица. В её глазах не было ни тревоги, ни вопроса. Был только выжидающий, слегка утомлённый интерес.
— Ты долго там стоять будешь? — спросила она, не оборачиваясь, продолжая методично выжимать пряди. Голос звучал ровно, почти обыденно, будто она спрашивала о погоде, а не о том, зачем тысячелетний вампир застыл на пороге её спальни, пока она полураздета.
Этот бытовой, почти раздражённый тон контрастировал с громадностью только что произошедшего в кабинете Клауса.
Он мягко закрыл дверь за собой и сделал несколько шагов вглубь комнаты. Его взгляд скользнул по её отражению в зеркале, по влажным прядям волос, по линии плеча, выходящей из-под махрового ворса халата.
— Ровно столько, сколько потребуется, чтобы понять, что эта картина куда приятнее предыдущей, — произнёс он, и в его голосе зазвучала лёгкая, почти неуловимая усмешка. Он остановился в шаге от её стула, не касаясь её, но его присутствие ощущалось каждой клеточкой кожи. — Здесь нет запаха крови. Нет отчаяния в воздухе. И, что самое главное, — он слегка наклонился, и его пальцы коснулись мокрой пряди у её виска, — здесь нет готовности попрощаться.
Он выпрямился, и его взгляд в зеркале снова встретился с её взглядом.
— А есть лишь девушка, которая устала после долгого дня. И, надеюсь, немного более спокойна насчёт своего будущего.
Эстелла позволила полотенцу упасть на колени и медленно повернулась на стуле, чтобы посмотреть на него уже не через отражение, а напрямую. В её глазах не было прежней брони. Была усталость, да. Но и чувство, будто камень, который она носила в себе, наконец сняли.
— И каков же вердикт? — спросила она тихо, её пальцы беспокойно теребили деревянную спинку стула. — Отпустил он тебя живым? Или мне стоит готовиться к реквиему по безвременно ушедшему дяде?
Элайджа позволил себе тихую, искреннюю улыбку, которая на этот раз достигла его глаз, согнав с них тысячелетнюю тень.
— Вердикт... неоднозначен, — ответил он, делая ещё один шаг вперёд. — С одной стороны, угрозы физической расправы при любом нашем... неосторожном поведении в общественных местах прозвучали весьма убедительно. С другой, — он осторожно, почти невесомо, коснулся кончиками пальцев её руки, лежащей на спинке стула, — я получил нечто вроде... молчаливого, крайне неохотного, пропитанного сарказмом, но признания. Признания того, что ты — не его маленькая девочка. А я — не просто его брат.
Его пальцы мягко обвили её запястье, и большой палец провёл по чувствительной коже внутренней стороны, там, где пульсировала кровь.
— Это не благословение, Эстелла. Это снова перемирие. Поддерживаемое исключительно твоим счастьем и... моим обещанием не превращать гостиную, библиотеку и прочие общественные комнаты в место, неподобающее для светских бесед.
Она сдавленно рассмеялась.
— О, боги, — выдохнула она, качая головой. — Он действительно это сказал? О комнатах?
— Дословно, — подтвердил Элайджа, и его улыбка стала шире. — С упоминанием конкретных этажей и физической невозможности некоторых действий, которые, по его мнению, могут там произойти. Его воображение, надо сказать, в некоторых аспектах остается весьма... буйным.
Он наклонился ещё ближе, и теперь его губы были в сантиметре от её уха.
— Но, — прошептал он, и его голос стал низким и интимным, предназначенным только для неё, — он ничего не сказал о приватных помещениях. Так что, похоже, в этом аспекте у нас остаётся некоторая... свобода манёвра.
От его слов по её спине пробежали мурашки. Она подняла на него взгляд, и в её глазах снова вспыхнул тот самый, опасный и прекрасный огонёк, который он так любил.
— Свобода манёвра, — повторила она, обвивая его шею руками, ещё влажными от полотенца. — Звучит многообещающе. Хотя, учитывая твою привычку к планированию, я почти уверена, что у тебя уже есть стратегия по использованию этой «свободы».
— Есть наброски, — признался он, его губы коснулись её виска в лёгком, почти воздушном поцелуе. — Но, как и всё лучшее в жизни, они требуют импровизации. И участия заинтересованной стороны.
Он отстранился, чтобы смотреть ей в глаза, и его выражение стало серьёзнее, но не холодным. А тёплым и признательным.
— Спасибо, — прошептал он неожиданно.
— За что? — удивилась она.
— За то, что не убежала тогда. В библиотеке. За то, что дала мне шанс... быть не «дядей». И за то, что сейчас сидишь здесь, смотришь на меня без страха. После всего, что я сказал твоему отцу. После того, что я... есть.
Она медленно покачала головой, и её пальцы запутались в его волосах на затылке.
— Тебе не за что благодарить, — прошептала она. — Это был мой выбор. С самого начала. И сейчас... сейчас я просто рада, что этот выбор нас не уничтожил. А, наоборот, — её губы растянулись в улыбке, — дал нам повод избегать гостиной по вечерам. Что, согласись, само по себе уже достижение.
Он тихо рассмеялся. И этот непривычный звук заполнил комнату, вытеснив все призраки прошлого.
— Тогда, возможно, нам стоит начать разрабатывать план по освоению этих... приватных помещений, — предложил он, и в его глазах снова заиграли те самые, тёплые и опасные искорки, которые, казалось, были у всех Майклсонов. — Прямо сейчас. Пока в доме тихо, и никто не ждёт нас в гостиной с секундомером и критикой.
Эстелла улыбнулась, притягивая его губы к своим. Этот поцелуй уже не был ни отчаянным, ни утверждающим, ни страстным. Он был... домашним.
Но в этот раз Элайджа не позволил ей задать тон. Едва её губы коснулись его, он сам взял инициативу, углубив поцелуй с той самой, хищной нежностью, которая заставляла её колени подкашиваться. Его рука легла ей на затылок, мягко, но неоспоримо направляя её, а его язык уверенно скользнул в её рот, вытесняя любое пространство для сомнений или игры.
И когда они наконец разорвали поцелуй, в комнате снова воцарилась тишина. Но теперь это была тишина глубокого, общего покоя. Покоя после бури. Покоя, в котором можно было просто быть вместе.
Он взял полотенце с её коленей и медленно, почти ритуально, начал вытирать её волосы. А она закрыла глаза, позволяя ему это делать. И в этом простом жесте было больше нежности и принятия, чем в тысяче слов.
***
Кол нагло развалился на стуле, и его смех грохнул по столовой, заставив задрожать хрусталь на столе. Вечер был в полном разгаре, и мы все — я, Клаус, Элайджа, Кол и Ребекка — вроде как ужинали. Но на самом деле, мы лишь изображали трапезу, в то время как Кол вытягивал из меня историю нашего с Элайджей знакомства, смакуя каждую пикантную деталь.
— И ты его при первой встрече заколола кинжалом? — опять переспросил Кол. Его глаза блестели чистейшим, ненасытным злорадством.
— При второй встрече, — напомнила я, отправляя в рот кусок стейка и стараясь выглядеть невозмутимой. Я сделала уточняющий жест вилкой в сторону Элайджи. — И не заколола. Просто... нейтрализовала. Временно.
Кол махнул на меня рукой, будто эта техническая деталь не имела ни малейшего значения в свете такого эпического сюжета.
— И позволь поинтересоваться, чем же не угодил тебе наш благородный братец? — с преувеличенным интересом спросил Кол, уткнувшись подбородком в сложенные ладони. Он напоминал психоаналитика из дешёвого сериала, готового выудить самую сочную травму. — Что такого он сделал? Предложил неподходящий сорт чая? Носил носки не в тон пиджаку? Или, о ужас, перебил тебя на полуслове?
Клаус, сидевший во главе стола, скрестил руки «домиком» и наблюдал за нами с хищной улыбкой. В его взгляде читалось знакомое сочетание: отцовская гордость за мою дерзость, вечная язвительность и то странное удовольствие, которое он получал, когда его семья устраивала подобные спектакли. Он не вмешивался. Он наслаждался зрелищем.
Я бросила взгляд на того самого «благородного братца». Он сидел напротив, неторопливо попивая красное вино. Его лицо было безупречной маской учтивого внимания, но в глубине его тёмных глаз я уловила ту самую, едва заметную искру, которую теперь научилась распознавать.
Он был спокоен. Или мастерски делал вид, что спокоен.
— Он меня... раздражал, — честно, без прикрас, ответила я, откладывая нож и вилку. — И немного выводил из себя.
В столовой повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Даже Илия, валявшийся у ног Клауса, приподнял ухо.
— Раздражал, — с театральным изумлением повторил за мной Кол, откидываясь на спинку стула. — Ты, дорогая моя, точно дочь Ника. Отправляешь родственников в вынужденный сон только потому, что они тебя раздражают. Я бы сказал, это новый уровень семейных отношений. Не спор, не крики, а сразу летаргический сон. Эффективно, надо признать.
Ребекка, сидевшая рядом с Колом, скрестила руки на груди и откинулась на спинку стула, переводя заинтересованный взгляд на Элайджу. Её молчаливый вопрос витал в воздухе: «И что ты на это скажешь?»
Именно в этот самый момент, как по сценарию какой-то абсурдной комедии, ко мне подошёл Илия. Он бесшумно подкрался сбоку и жалобно, но настойчиво тявкнул, привлекая внимание. Его умные глаза смотрели то на мой стейк, то прямо мне в лицо, а хвост вилял с такой скоростью, что мог бы создать сквозняк. Видимо, семейные дебаты о кинжалах и раздражении казались ему менее важными, чем перспектива получить кусочек мяса.
Я не удержалась и усмехнулась, глядя на его мохнатую, полную надежды морду. Всеобщее напряжение мгновенно спало, сменившись чем-то более тёплым и житейским.
— Даже пёс протестует против такой упрощённой версии событий! — воскликнул он, указывая на Илию. — Говори, Звёздочка, говори. Что же такого ужасного он совершил? Может, он критиковал твой выбор книг? Или, — Кол прищурился, делая вид, что только что сообразил нечто гениальное, — он посмел усомниться в твоём вкусе к синим розам? Вот это уже действительно смертельное оскорбление!
Все взгляды снова устремились на меня. Даже Клаус перестал улыбаться, его взгляд стал более пристальным, аналитическим. Ему тоже было интересно. Не столько формальная причина, сколько... суть.
Я вздохнула, отодвигая тарелку, и посмотрела прямо на Элайджу через стол. Он встретил мой взгляд, и в его глазах не было осуждения. Было... ожидание. Как будто он и сам хотел услышать этот ответ, озвученный вслух.
— Он задавал вопросы, — наконец сказала я, и мой голос в тишине столовой прозвучал громче, чем я планировала. — Постоянно. Вежливо, безупречно, но с таким... с таким проницательным, изучающим взглядом. Как будто я была не человеком, а интересным экспонатом под стеклом. Он пытался разобрать меня на части, понять механизм, просчитать логику, — я сделала паузу, чувствуя, как жар от камина и внимания разливается по щекам. — А я... я не люблю, когда меня разбирают на части. Особенно когда я сама не до конца понимаю, как устроена.
Наступила тишина. Даже Кол перестал ухмыляться. Ребекка медленно кивнула, как будто что-то поняла. Клаус лишь одобрительно хмыкнул.
А Элайджа... Элайджа поставил бокал на стол. Звук хрусталя о дерево прозвучал слишком громко.
— Это справедливая критика, — произнёс он своим низким, бархатным голосом, и все взгляды переметнулись на него. — В тот период я действительно видел в тебе в первую очередь... загадку. Очень сложную и притягательную загадку, связанную с моим братом. Мой подход был... клиническим. Что, как я теперь понимаю, — уголки его губ дрогнули в чём-то, что было почти извиняющейся улыбкой, — является одной из самых раздражающих черт в мире. Прошу прощения.
Он произнёс это не как формальное извинение, а как констатацию факта.
Кол присвистнул, впечатлено качая головой.
— Ох, братец. Признание ошибок. Публичное самоуничижение. Действительно серьёзные намерения. Ник, ты слышишь? Он просит прощения за то, что был занудой. Это уже больше, чем мы все когда-либо слышали от него.
Клаус не ответил. Он смотрел на Элайджу, и в его взгляде шла какая-то внутренняя работа, переоценка.
А Илия, почуяв, что драматический накал спал, снова жалобно тявкнул и ткнулся носом мне в ногу, требуя внимания и, желательно, кусочек мяса.
Я не выдержала и рассмеялась, снимая тем самым последнее напряжение. Отрезав кусочек стейка, я протянула его ему.
— Вот, возьми. За то, что прервал самый неудобный вопрос в моей жизни.
Илия с радостью схватил угощение, а Кол, видя, что сенсация исчерпана, снова развалился на стуле.
— Ну что ж, — провозгласил он, поднимая свой бокал. — Выпьем за то, что наша Звездочка решает проблемы изящно! За семью, которая никогда не бывает скучной! И за то, чтобы старшие братья учились задавать вопросы в подходящее время — например, никогда!
Все, кроме Элайджи, который лишь приподнял бокал в молчаливом тосте, рассмеялись. Даже Клаус позволил себе короткую усмешку.
И в этом смехе, в этом свете камина, под бдительными взглядами моей безумной семьи и собаки, выпрашивающей еду под столом, я вдруг с абсолютной ясностью поняла: да, это мой дом. И я, кажется, наконец-то научилась в нём не просто выживать, а жить.