Восемнадцать. Танец с отцом.
Мой Телеграм канал @mulifan801 с роликами - https://t.me/mulifan801
Мой ТикТок darkblood801 с роликами https://www.tiktok.com/@darkblood801?is_from_webapp=1&sender_device=pc
Ролик - https://www.tiktok.com/@skymoonblood2/video/7589981236601441548?is_from_webapp=1&sender_device=pc
Если найдете ошибки — пишите в комментариях.
Глава 26
Я раздражённо выдохнула, пытаясь сдуть с лица пряди, выбившиеся из моего некогда идеального "боевого" пучка. Причёска лежала где-то между «потрёпанной ветром» и «только что пережила ураган».
Элайджа стоял в метре от меня, безупречный, невозмутимый и чертовски довольный. На его рубашке не было ни пылинки. Я ненавидела его в этот момент. Почти так же сильно, как и пять минут назад.
«Третья попытка провалилась с треском. Может, действительно поцеловать его, а потом ударить?» — промелькнула в голове абсолютно идиотская, но заманчивая мысль. Отчаяние — великий двигатель безумных идей. А как, скажите, я ещё могу победить Первородного?
— Ты должна найти моё слабое место и воспользоваться им, — его бархатный голос прозвучал прямо у моего уха, заставив кожу на затылке покрыться мурашками. Он двигался так тихо, что даже мой натренированный слух не улавливал шагов. Я вздрогнула, но не от страха, а от чистой досады и этого проклятого, знакомого тепла, что разливалось по телу всякий раз, когда он был слишком близко.
Я отшатнулась, развернулась и, скрестив руки на груди, бросила на него красноречивый взгляд.
— У тебя нет слабого места, — буркнула я, чувствуя, как по спине стекает капля пота.
Он лишь приподнял бровь, наблюдая, как я снова пытаюсь собрать волосы в кулак и закрутить их в тугой узел. Мои пальцы дрожали от напряжения и разочарования.
— У каждого есть слабое место, Эстелла (Это ты! Поэтому, целуй его! Всегда работает), — спокойно произнес он, делая медленный круг вокруг меня, как хищник, оценивающий добычу. — Даже у Первородных. Даже у меня. Вопрос в том, насколько ты готова его искать. И насколько готова им воспользоваться, когда найдёшь.
Я закончила с волосами, встряхнула головой и приняла боевую стойку. Мысль о сальто вертелась в голове навязчивой мелодией. Я была гибче. Быстрее в коротких рывках. Он полагался на грубую силу, выносливость и тысячелетний опыт. Мой козырь — неожиданность, скорость и, чёрт возьми, полное отсутствие чувства самосохранения.
— Ладно, — я позволила губам растянуться в той самой, дерзкой ухмылке, что всегда выводила его из равновесия. — Давай ещё раз. На этот раз я не буду играть по твоим правилам.
Я не стала ждать его ответа. Вместо этого я рванула вперёд не для удара, а для прыжка. Оттолкнувшись от пола, я сделала резкое сальто назад прямо над его головой, рассчитывая приземлиться за его спиной и ударить по почкам. Воздух свистнул в ушах.
Но Элайджа не был бы собой, если бы попался на такую прямолинейную уловку. Он даже не обернулся. Он просто сделал шаг в сторону в последний момент, и моя нога, предназначенная для удара, прошла в сантиметре от его плеча. Я приземлилась в неудобной позе, потеряв равновесие на долю секунды.
Этого хватило.
Его рука обхватила меня за талию, другая мягко, но уверено зажала моё запястье, прижимая его к моей же спине. Я оказалась в его власти, плотно прижатая спиной к его груди.
— Быстро, — одобрительно прошептал он мне в ухо. — Но предсказуемо. Ты слишком полагаешься на акробатику. Это красиво, но в реальном бою против кого-то, кто старше тебя на тысячу лет, красота — роскошь.
Я попыталась вырваться, дёрнув локтем назад, но он лишь сильнее прижал меня, его хватка была стальной.
— Твоё слабое место сейчас это то, что ты пытаешься бить меня, а не обезвредить, — продолжил он. Его голос был низким, но звучал почти поучительно. — Ты злишься. Ты хочешь доказать, что можешь. А я просто... выжидаю.
Я замерла, перестав дёргаться. Он был прав. Чёрт его дери, он всегда был прав. Я вцепилась в свою ярость, как в спасательный круг, а она меня только топила. Я сделала глубокий вдох, пытаясь успокоить бешеный стук сердца.
— А что, если я не буду злиться? — выдохнула я, и мой голос прозвучал тише.
— Тогда, возможно, ты начнёшь думать, — он слегка ослабил хватку, но не отпустил. Его пальцы всё ещё лежали на моём запястье, большой палец водил по чувствительной коже. Этот жест был одновременно и оценкой пульса, и... чем-то другим. Чем-то, что заставляло кровь приливать к щекам по совсем другой причине. — Что, если вместо того чтобы атаковать меня спереди или сзади, ты атакуешь мою опору?
Я задумалась на секунду. Его опора... Он всегда стоял так уверенно, распределяя вес. Но в момент движения...
Не давая себе времени на раздумья, я резко перенесла весь свой вес вперёд, как будто пытаясь вырваться, и заставила его инстинктивно потянуть меня назад, чтобы удержать. В тот миг, когда его центр тяжести сместился, я сделала то, на что не решилась бы никогда в здравом уме.
Я резко опустилась, почти села на корточки, выскользнув из-под его ослабевшей хватки, и одновременно, со всей силы, ударила ребром ладони прямо по коленной чашечке.
Элайджа, не ожидая такого примитивного, но эффективного приёма, непроизвольно подался вперёд, его нога на мгновение подкосилась. Этого было достаточно. Я отпрыгнула в сторону, откатилась и вскочила на ноги, готовясь к следующему движению.
Но следующего движения не потребовалось.
Элайджа не упал. Он даже не застонал. Он просто выпрямился, поправил рубашку и медленно повернулся ко мне. На его лице не было ни боли, ни раздражения. Было... восхищение. И та самая, опасная полуулыбка, которая появлялась, когда он находил что-то по-настоящему интересное.
— Вот видишь, — произнёс он, и в его голосе звучало неподдельное одобрение. — Ты нашла его. Не моё физическое слабое место. Ты нашла слабость в моём восприятии тебя. Я всё ещё подсознательно ожидал от тебя изящных приёмов, магии или акробатики. А ты ударила по-простому. По-грязному. По-настоящему.
Он сделал шаг вперёд, и на этот раз в его движениях не было угрозы. Была странная, почти гордая нежность.
— Это и есть твоя сила, Эстелла. Ты не играешь по чужим правилам. Ты меняешь игру. Даже когда кажется, что проигрываешь.
Я стояла, тяжело дыша, чувствуя, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя странную, сладкую усталость и... удовлетворение. Я не победила его. Я даже близко не была к победе. Но я заставила его сделать шаг назад. В буквальном и переносном смысле.
— Значит, урок усвоен? — спросила я, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. Мой пучок снова развалился, волосы свисали беспорядочными прядями.
— Урок только начинается, — он подошёл совсем близко, его рука поднялась, чтобы убрать с моего лица мокрую прядь. Его пальцы на мгновение задержались на моей щеке. — И я с нетерпением жду следующих уроков. Особенно если в них будет больше таких... неожиданных поворотов.
Я фыркнула, но не отстранилась. Его прикосновение было прохладным и успокаивающим.
— Обещаю, скучно не будет, — прошептала я, глядя ему прямо в глаза.
— В этом я не сомневаюсь ни секунды, — ответил он, и его губы быстро коснулись моего лба в лёгком, почти невесомом поцелуе.
— Ну, что, закончили со своими брачными играми? — с усмешкой прервал наше уединение Кол, появившись на пороге с видом человека, заставшего кого-то за поеданием последнего пирожного. — Или вам нужна ещё пара раундов для полного взаимопонимания? У меня попкорн заканчивается.
Мы не отскочили друг от друга, как школьники, пойманные за руку на запрещённом. Мы даже не отодвинулись. Просто повернули головы в его сторону, сохраняя ту же близость, будто его присутствие было не более чем надоедливым фоновым шумом.
— Это тренировка, Кол, — с искренней, почти уставшей честностью произнесла я, вытирая тыльной стороной ладони пот с шеи. Получилось не слишком элегантно.
— О, конечно, — Кол прислонился к косяку, скрестив руки на груди. — Только у вас ваша "тренировка" всегда выглядела как супружеские игры. Мы же не слепые. Мы всё видели ещё тогда.
«Тогда». Он имел в виду наши прошлые уроки, которые были ещё до отъезда Элайджи.
Я не стала отнекиваться или стесняться. В чём смысл? Во-первых, Кол был тысячелетним вампиром, с нюхом на ложь, как у гончей. Во-вторых, потому что, возможно, так оно и было. Им, наблюдавшим со стороны, было виднее.
Элайджа наконец отступил, чтобы взять стоящую на стуле бутылку воды и протянуть её мне. Движение было плавным, лишённым суеты, но в пространстве между нами что-то дрогнуло.
— Зачем ты пришёл, Кол? — спросил он, и голос звучал настолько ровно, что было ясно: Элайджа уже прокручивал в голове десяток вариантов, как поскорее избавиться от брата.
Кол сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом, и принялся перечислять на пальцах:
— Ну, во-первых, я пришёл напомнить, что через шесть часов начинается та самая вечеринка. Та самая, о которой тебе, дорогая племянница, должно быть известно, если бы твоя голова была занята не только мыслями о том, как свернуть шею моему брату в очередной раз. А во-вторых, — он смерил меня взглядом от макушки до кончиков кроссовок, — кое-кому ещё нужно прийти в себя после этой... интенсивной тренировки. Умыться. Переодеться. Возможно, даже сделать причёску, которая не будет напоминать птичье гнездо. Макияж, если вдруг захочешь. И всё прочее, без чего на светском мероприятии делать нечего, даже если это мероприятие устраивают вампиры в собственном поместье.
Я замерла с бутылкой у губ. Вечеринка? Какая ещё вечеринка? Мозг, всё ещё перегретый от адреналина и близости с Элайджей, отказался выдавать информацию. Я перевела недоуменный взгляд на Элайджу, но и на его обычно безупречном лице мелькнула лёгкая тень... непонимания? Или это было что-то другое?
— Какая вечеринка? — наконец выдавила я, делая ещё один глоток.
И тут Кол выдал свою коронную ухмылку. Ту самую, которая предвещала либо грандиозный скандал, либо не менее грандиозное веселье за чужой счёт.
— Так и знал, что ты забудешь, — вздохнул он с преувеличенной скорбью, как будто сообщал о кончине дальнего родственника. — Сегодня, моя дорогая, слегка отуманенная тренировками Звёздочка, — он сделал паузу для драматизма, — твой день рождения. С восемнадцатилетием, кстати. Поздравляю. Ник сообщил о празднике в твою честь ещё две недели назад. Рассылал приглашения, нанимал музыкантов, заказывал торт размером с небольшой автомобиль. Забыла?
Воздух вырвался из моих лёгких вместе с водой, которой я едва не поперхнулась. Я широко раскрыла глаза, глядя то на Кола, то на Элайджу. А Элайджа... Элайджа медленно закрыл глаза и провёл рукой по лицу. В этом жесте читалась редкая для него усталость и, чёрт возьми, смущение.
— Боже правый, — прошептал он скорее себе, чем кому-либо ещё. — Я действительно забыл.
Кол залился довольным смехом, хлопая себя по бедру.
— О, это великолепно! Вы оба! Она — потому что у неё в голове только драки и поцелуи! А он — потому что слишком увлёкся ролью учителя и... кавалера! — он вытер невидимую слезу. — Ладно, ладно, не смотрите на меня такими глазами, будто я только что объявил о начале апокалипсиса. У вас ещё есть шесть часов. Целых шесть часов, чтобы привести себя в божеский вид или придумать достойное оправдание для Ника, когда он спросит, почему именинница явится на собственный праздник в потной футболке.
Я всё ещё не могла прийти в себя. Восемнадцать. Совершеннолетие. Клаус устраивает вечеринку. А я... я провела утро, пытаясь свалить с ног его брата, и совершенно вычеркнула это из памяти.
Элайджа первым пришёл в себя. Он выпрямился, и вся его мимолётная растерянность исчезла, уступив место привычной собранности.
— Шесть часов, — повторил он. Он оценивающе посмотрел на меня. — Этого достаточно. Но тебе действительно нужно идти. Сейчас же.
— А ты? — невольно вырвалось у меня. Глупый вопрос. Конечно, ему тоже нужно готовиться. Но мысль о том, что сейчас он просто развернётся и уйдёт, оставив меня одну с этой новостью и Колом, который явно не собирался уходить, была... неприятной.
Уголки его губ дрогнули в той самой, едва заметной улыбке.
— Мне тоже нужно... привести себя в порядок, — сказал он, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая насмешка над самим собой. — И подготовить подарок. Который, к слову, уже давно ждёт своего часа. Просто я планировал вручить его при других обстоятельствах. Более приватных.
Кол присвистнул.
— О, ещё один подарок? После того синего сапфирового кошмара на её пальце? Братец, ты рискуешь разориться. Или, что более вероятно, вызвать у Ника приступ ярости, граничащий с желанием тебя прикончить. Опять.
Элайджа проигнорировал его. Он подошёл ко мне, и его пальцы мягко коснулись моей щеки, смахивая капельку пота.
— В шесть, — сказал он тихо. — В главном зале. Постарайся не опаздывать. И... — его взгляд на секунду стал серьёзным, почти нежным, — с днём рождения, Эстелла. Наконец-то.
Затем он развернулся и вышел из тренировочного зала так же бесшумно, как и появился в нём когда-то, оставив меня наедине с Колом и грохочущей в ушах новостью.
Кол подождал, пока дверь за Элайджей не закроется, и затем обернулся ко мне, сложив руки на груди.
— Ну что, именинница? — протянул он. — План действий? Шесть часов — это не так много, если учесть, что тебе ещё нужно отмыться от этого аромата «пот и разочарование», выбрать платье, которое сведёт с ума нашего благородного братца, и придумать, как объяснить Нику, почему ты тренировалась в день своего рождения. Хотя, — он хмыкнул, — я думаю, он и сам догадается. Он же не слепой. И не глухой. Особенно после того, как я ему всё расскажу. В красках.
Я бросила на него убийственный взгляд, но сил на язвительность не было. Только на усталое принятие.
— Ладно, — бросила я, залпом осушая бутылку. — Веди меня. И по дороге рассказывай, что там ещё за сюрпризы приготовил Клаус. Потому что если там будет клоун или живой пони, клянусь, я использую тебя в качестве щита.
Кол рассмеялся и, подхватив меня под локоть, повёл к выходу.
— О, Звёздочка, клоунов не будет. А вот пони... Пони, возможно, будет. Ник в последнее время питает слабость к мелким, мохнатым и раздражающим созданиям. Как ты могла заметить по присутствию щенка в доме.
Я фыркнула, но позволила ему вести себя. Шесть часов. До моего официального совершеннолетия оставалось шесть часов.
***
Я сидела на табуретке перед трюмо в комнате Ребекки, чувствуя себя подопытным кроликом в самой изощрённой лаборатории. После ванны, которая смыла с меня не только пот и пыль тренировочного зала, но, кажется, и несколько слоёв кожи, я благоухала чем-то сладким, приторным и отчётливо молочным. На банке, которую Ребекка вручила мне с религиозным рвением, красовалась этикетка «Мёд и миндальное молоко». Пахла я как огромная, разморенная конфета.
Мои волосы, слегка высохшие естественным путём, лежали на плечах тяжёлыми, чуть вьющимися прядями. Ребекка кружила вокруг меня, как опытный скульптор вокруг бесформенного куска глины, с задумчивым взглядом.
— Думаю, с этим материалом можно работать, — наконец изрекла она, склонив голову набок и подбирая прядь моих волос. — Начесать объём у корней, уложить волны... а потом макияж... — её взгляд скользнул через моё отражение на платье, висевшее на ширме — наш совместный с ней выбор. — Макияж сделаем в тон платью. Неброский, но... подчёркивающий.
Я покорно кивнула, смирившись с неизбежным. Сопротивляться Ребекке в вопросах стиля было всё равно, что спорить с ураганом о целесообразности его пути.
Моя рука сама потянулась к кулону с гербом Майклсонов на моей шее. Ребекка, стоящая сзади с расчёской в руках, уловила этот жест. В зеркале я увидела, как её взгляд слегка смягчился.
— Почему именно одиннадцатое ноября? — спросила она с лёгким любопытством, начиная осторожно распутывать кончики моих волос.
Я подняла глаза, встретив её взгляд в зеркале.
— Он нашёл меня одиннадцатого ноября, — ответила я ровно, опуская руку с кулоном на колени. — Посреди того... беспорядка. Сказал, что раз настоящая дата похоронена вместе с теми ведьмами, то пусть этот день и будет отсчётом. Днём, когда я начала жить по-настоящему. По его мнению.
Ребекка кивнула, и я уловила на её губах тень той мягкой, немного грустной улыбки, которая появлялась у неё, когда речь заходила о брате и его странных, но трогательных проявлениях заботы.
— Знаешь, я ему слегка завидую, — призналась она тише, перебирая мои волосы пальцами, словно оценивая текстуру. — В этом.
Я нахмурилась, пытаясь понять её мысль.
— В чём именно?
— В этой... лёгкости, — прошептала Ребекка, её пальцы на миг замерли в моих волосах. — Я всегда мечтала о семье. Не о той... которая у нас есть, — она сделала паузу, и в её голосе прозвучала знакомая горечь, — а о другой. Обычной. С любовью, с доверием, с детьми... Но будучи вампиром, будучи Майклсон... это почти недостижимо. Каждый раз, когда я пыталась, всё рушилось. Предательства, проклятия, вечная беготня... А Ник... Он просто брал то, чего хотел. Не просил, не ждал разрешения судьбы. Сначала Марсель... а теперь и ты. Он нашёл вас, решил, что вы его, и всё. Никаких сомнений, никакой рефлексии. Просто... принял в свою жизнь. И вы остались.
В её голосе звучала не обида, а глубокая, тысячелетняя усталость. Усталость от одиночества, от вечной игры в прятки со своим прошлым, от невозможности иметь то, что так просто далось её импульсивному, эгоцентричному брату.
— Так почему ты не сделаешь так же? — спросила я, глядя на её отражение. Она замерла с расческой в руке, её глаза в зеркале стали чуть шире. — Если хочешь семью... почему не создать её? Не ждать, пока судьба преподнесёт тебе ребёнка посреди поля боя, как это вышло у Клауса со мной. А просто... взять? Усыновить? Найти того, кому нужна семья так же сильно, как и тебе? Разве это не в духе Майклсонов — не ждать милостей от природы, а отхватить свой кусок?
Ребекка замерла, глядя на меня широко раскрытыми глазами. Кажется, мой вопрос застал её врасплох. Не наивностью, а той самой, безжалостной логикой, которую я переняла у Клауса.
— Ты знаешь, — произнесла она медленно, начиная накручивать прядь моих волос на расческу, — когда ты так говоришь, ты звучишь точь-в-точь как он. Тот же бесстыдный, наглый прагматизм, прикрытый цинизмом, — она усмехнулась. — «Взять и отхватить свой кусок». Боже, он бы так и сказал.
— Конечно, говорю, — я пожала плечами, и в зеркале мои губы дрогнули в улыбке. — Воспитание сказывается. Но я серьёзно, Ребекка. Ты говоришь о мечте как о чём-то недостижимом. Но ты — бессмертная, могущественная, чертовски упрямая женщина с доступом к ресурсам, о которых обычные люди могут только мечтать. Если ты чего-то хочешь... что тебе мешает этого добиться?
Она закончила с одной прядью и принялась за другую, её движения стали более уверенными и резкими.
— Не знаю... — призналась она. — Но... быть матерью это огромная ответственность. И уязвимость. Ты отдаёшь кому-то часть себя, и этот кто-то становится твоим самым большим страхом и самым слабым местом. Я видела, что это сделало с Ником. Как он изменился из-за тебя. И это... прекрасно, но и пугает до чёртиков.
— А быть тётей — не ответственность? — парировала я. — Или сестрой? Мы все уже уязвимы друг для друга, Ребекка. Кол мог бы использовать тебя против Клауса, Клаус — против Элайджи... это наш семейный конвейер по производству боли ещё с самого детства. Добавление в уравнение ещё одного звена... разве это что-то принципиально изменит? Или просто добавит в эту смесь ещё и что-то хорошее? Любовь, которая не основана на долге, крови или тысячелетних обидах. А просто... потому что ты выбрала этого человека. И он выбрал тебя.
Ребекка замолчала. Она закончила с волосами, и теперь мои обычно беспорядочные локоны лежали аккуратными, блестящими волнами. Она отложила расческу и взяла в руки пенку.
— Ты говоришь так, будто это просто, — наконец произнесла она, выдавливая пену на руки. — Найти того, кто захочет быть частью... всего этого. Нашего безумия. Нашей вечной драмы.
— Кто сказал, что нужно искать того, кто захочет быть частью драмы? — я повернула голову, чтобы посмотреть на неё напрямую. — Может, нужно создать такое пространство, где драмы будет меньше. Где будет просто... дом. С тобой в центре. Ты же можешь это сделать. У тебя есть деньги, есть власть, есть целая вечность впереди. Ты можешь построить что угодно. Даже если начнёшь с чего-то маленького. С одного ребёнка из какого-нибудь переполненного приюта, которому нужна не суперсильная вампирская тётя, а просто мама. Которая не умрёт. Которая будет всегда.
Ребекка застыла с пеной в руках. Её глаза в зеркале блестели смесью надежды, страха и того самого азарта.
— Ты... ты действительно в это веришь? — прошептала она.
— Я верю в тебя, — ответила я просто. — И знаю, что если ты чего-то по-настоящему захочешь, то ничто и никто тебя не остановит. Даже твои собственные страхи. Особенно твои собственные страхи. Потому что идти наперекор им — это наше семейное хобби.
Она рассмеялась.
— Чёрт возьми, Эстелла. Иногда я забываю, что ты — дочь Ника. Но ты его дочь, со всеми последствиями. И из-за этого, как ни странно, ты выросла чертовски мудрой. И опасной. Потому что такие идеи... они меняют правила игры.
— Может, пора что-то поменять? — мягко предложила я. — Не в смысле бросить нас всех и уехать. А просто... добавить к нашей вечной саге о предательствах и мести новую сюжетную линию. О любви.
Ребекка глубоко вздохнула и, наконец, прошлась пенкой по моим волосам. Её движения снова обрели точность и уверенность.
— Знаешь что? — сказала она, и в её голосе зазвучала новая, твёрдая нота. — После сегодняшней вечеринки... после того как мы переживём неизбежный скандал, который Ник устроит из-за твоего платья или из-за того, как на тебя будет смотреть Элайджа... мы с тобой сядем и серьёзно поговорим. О том... как это можно сделать. Практически. Без фанатизма. Но... с намерением.
Я улыбнулась, чувствуя странную, тёплую гордость.
— Договорились.
— А пока, — Ребекка потянулась к расчёске и бигуди, её взгляд снова стал сосредоточенным и хищным, — Не двигайся. У нас есть именинница, которую нужно превратить в бомбу замедленного действия, способную взорвать сердце одному конкретному, слишком серьёзному тысячелетнему вампиру. И у нас на это есть всего... — она бросила взгляд на часы, — два с половиной часа. Так что помалкивай и наслаждайся процессом.
Я послушно замерла, закрыв глаза, но улыбка всё ещё не сходила с моих губ.
И вот спустя два часа я сидела перед зеркалом, разглядывая своё отражение с лёгким чувством отчуждения. Причёска, плод усилий Ребекки и коварных бигуди, представляла собой идеальный баланс между уставшим от жизни благородством и приручённым хаосом. Воздушные, волнистые пряди, казалось, увеличили объём моих волос вдвое. Сзади, на затылке, красовался небрежный, но изумительно объёмный пучок, из которого на шею ниспадали мягкие, волнообразные локоны, создавая иллюзию тёмно-медного водопада. У лица она оставила несколько изящно высвобожденных прядей, которые смягчали строгость высокой укладки. Эта высота идеально открывала линию шеи и плеч, обещая стать выгодным фоном для выбранного платья.
Пучок по кругу был заколот невидимками, но не простыми — на их концах сверкали крошечные, но яркие сапфиры, ловящие свет и рассыпающие по волосам голубые искры. Это был её собственный, едкий намёк на кольцо Элайджи, и я не могла сдержать улыбку.
Ребекка отступила на шаг, окинув меня оценивающим взглядом, и удовлетворённо кивнула.
— Спорим, он не сможет отвести от тебя глаз всю ночь, — произнесла она с лёгкой, хитрой улыбкой.
Макияж был готов ещё раньше. Он был лёгким, почти невесомым, но при этом невероятно точным: тонкие, безупречные стрелки, подчёркивающие разрез глаз, серебристые тени с голубым отливом, которые заставляли глаза казаться то зелёными, то серыми в зависимости от освещения, и лишь лёгкий, влажный блеск на губах, делающий их пухлее и... откровенно соблазнительными.
— Возьмёшь его с собой, — констатировала Ребекка, протягивая мне тот самый тюбик с блеском, словно вручая оружие. — А то Элайджа наверняка... оценит его вкус раньше времени.
Я фыркнула, но взяла тюбик, сунув его в крошечную серебристую сумочку, больше похожую на драгоценный аксессуар, чем на функциональный предмет.
— Он не такой, и ты это прекрасно знаешь. Он не станет прижимать меня к стене в тёмном углу, как какой-нибудь перевозбуждённый школьник, прямо посреди бала. У него есть... сдержанность. Чёртова, тысячелетняя, невыносимая сдержанность.
Ребекка злорадно рассмеялась.
— О, моя дорогая, именно эта сдержанность и делает такие моменты в тысячу раз опаснее. Потому что когда она наконец лопнет... — она сделала многозначительную паузу, поднимая брови. — Ну, ты сама была в библиотеке. И в тренировочном зале. Так что не обманывай себя. Он может выглядеть как ледяная статуя, но под этой мраморной оболочкой — вулкан. И ты, в этом платье, с этими губами... ты лучший сейсмограф. Предвкушаю, когда по нему пройдёт первая трещина. В общем, блеск тебе пригодится. Доверься тёте с тысячелетним опытом наблюдения за мужчинами, особенно за своими братьями.
Я повертелась перед зеркалом, наблюдая за тем, как сапфиры в волосах вспыхивают при каждом движении.
— А как ты думаешь, Клаус оценит? — спросила я, вдруг почувствовав лёгкую нервозность. Не из-за его одобрения, а из-за той бури эмоций, которую мой вид наверняка вызовет в нём. Той дикой смеси отцовской гордости, ревнивой ярости и желания одновременно похвастаться мной и спрятать от всех хищных взглядов.
Ребекка прислонилась к туалетному столику, скрестив руки на груди.
— Оценит? Да он взорвётся от противоречивых чувств, как граната. Он будет сиять, как павлин, когда все гости станут шептаться, какая у него ослепительная дочь. И в то же время будет сжимать кулаки так, что кости захрустят, каждый раз, когда на тебя посмотрит кто-то «не тот». И особенно, — она подчеркнула, сделав ударение на слове, — когда на тебя посмотрит Элайджа. Готовься к тому, что Ник будет ходить между тобой и ним всю ночь, как собака на невидимом, но очень натянутом поводке. Это будет... эпичное зрелище.
— Значит, шоу гарантировано, — усмехнулась я, поправляя несуществующую морщинку на идеально гладком шёлке.
— Самого что ни на есть майклсоновского размаха, — подтвердила Ребекка. Её взгляд на мгновение стал мягче, задумчивее. — Знаешь, я рада, что ты здесь. И что всё так... закрутилось. Даже со всей этой сложностью. С Элайджей, с этим кольцом, — она кивнула на мою руку, где сапфировые камни сверкали даже в мягком свете комнаты, — со всей этой адской драмой. Иногда наша вечная семейная сага о предательствах и мести кажется такой утомительной. А сегодня... сегодня просто праздник. Чей-то день рождения. И это... приятно. По-человечески.
Её слова тронули меня больше, чем я ожидала. В этом доме «просто праздник» было редчайшим явлением.
— Спасибо, Ребекка, — сказала я искренне. — За всё. За этот шедевр на моей голове, за то, что не дала мне выйти, похожей на выжившую после кораблекрушения, и за... тот разговор раньше.
Она махнула рукой, отмахиваясь от сентиментальности, но в её глазах светилась та же тёплая искорка.
— Да брось. Просто не дай моим трудам пропасть даром. Иди и заставь их всех обалдеть. Особенно одного. А я... я пойду закончу свой образ. И, может быть, присмотрюсь к гостям. Вдруг кто-то интересный заглянет. Ты же вдохновила меня на... новые проекты.
Она подмигнула мне, и я рассмеялась. Воздух в комнате казался лёгким, наполненным предвкушением не просто вечеринки, а чего-то нового. Для неё. И, как ни странно, для меня тоже.
Я бросила последний взгляд в зеркало.
В отражении на меня смотрела уверенная в себе девушка, которой я почти не узнавала. Всё было идеально. От макушки с её сияющими сапфирами до кончиков пальцев. И платье... платье было заключительным мазком этой картины.
Шелковое сапфировое платье было без рукавов и бретелек, за которые можно было бы зацепиться. Оно просто начиналось от ключиц с, казалось бы, скромным вырезом, который при моей груди третьего размера терял всякое подобие невинности. Спина была открыта лишь частично — шёлк начинался чуть ниже лопаток, обнажая гладкую, бледную кожу и подчёркивая линию позвоночника. А спереди... спереди, от бедра, платье расходилось высоким разрезом, обнажавшим при каждом шаге ногу почти до самого бедра. Да, здесь всё было вызовом. От этого коварного декольте до дерзкого разреза.
Особо выделяющимися деталями был серебряный узор, проходящий по левому боку, словно морозный узор на стекле. А на линии бёдер узор дополняла россыпь вышитых синих шёлковых роз, чьи лепестки казались почти живыми.
Ирония была настолько очевидной, что хотелось смеяться. Казалось, Ребекка специально подбирала всё в тон тем самым синим розам из моей оранжереи. Это был немой, но красноречивый намёк, понятный лишь узкому кругу посвящённых лиц.
Только туфли были чёрными. На высоком, но устойчивом каблуке, с удобной и твёрдой подошвой. Я не собиралась ходить на тонких шпильках, как это могла делать Ребекка. Но туфли были вполне симпатичными. Изящные, лаконичные, с тонким ремешком вокруг лодыжки, который делал ноги визуально ещё длиннее.
Я поднялась, чувствуя, как шёлк платья шелестит, а холодный воздух касается открытой спины. Я была готова. Готова к празднику, к взглядам, к неизбежному спектаклю, который устроит моя семья.
Ребекка, стоящая у двери, обернулась и бросила на меня последний, одобрительный взгляд.
— Иди. И не забудь дышать. Ты выглядишь так, что можно и забыть как это делается.
Я уже собралась парировать ее, но в этот самый миг Ребекка дёрнула ручку на себя. Дверь распахнулась, и она нос к носу столкнулась с Клаусом.
Он замер на пороге, застигнутый врасплох. Очевидно, он подошёл, чтобы лично сопроводить меня вниз, или, что более вероятно, проконтролировать, готова ли я и не перестаралась ли Ребекка. Но всё, что он планировал сказать или сделать, застряло у него в горле в тот миг, когда его взгляд упал на меня.
Клаус застыл, словно статуя. Его обычно столь выразительное лицо обрело каменную неподвижность. Глаза стали просто... огромными. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было ни гнева, ни привычной язвительной насмешки. Было что-то вроде лёгкого шока, быстро переходящего в смесь отцовской гордости и чистейшего, первобытного ужаса.
Ребекка, уловив его реакцию, едва сдержала хихиканье и ловко проскользнула мимо него в коридор, бросив на прощание:
— Всё, я своё дело сделала. Передаю эстафету. Удачи, Ник. Постарайся не скрипеть зубами слишком громко, когда её будут поздравлять.
Она исчезла, оставив нас с Клаусом наедине.
Он всё ещё не мог вымолвить ни слова. Его взгляд путешествовал по моему облику: от сапфировых искр в волосах, в которых он, без сомнения, узнал намёк на подарок брата, по открытым плечам и линии декольте, по шёлку платья, облегающего каждый изгиб, по тому самому, дерзкому разрезу на бедре. Он видел всё. И каждый новый визуальный удар, казалось, лишал его остатков самообладания.
Я выдержала его взгляд, подняв подбородок, но внутри всё сжалось. Это была не та реакция, которой я ожидала. Не саркастичное замечание, не ворчание по поводу «неподобающего» наряда, не театральный вздох. Это была... тишина. И в ней было всё.
Наконец он сделал шаг вперед. Не в комнату. Он просто переступил порог, сократив расстояние между нами. Его движение было медленным, почти осторожным, будто он боялся спугнуть или... разбить иллюзию.
— Боже правый, Стелла, — наконец выдохнул он, и его голос прозвучал сдавленно, будто через силу. Он не сводил с меня глаз. — Ты... — он запнулся, ища слова, и это было так непривычно для него. — Ты выглядишь...
Он снова замолчал. Его рука непроизвольно поднялась, как будто он хотел коснуться моей щеки, поправить прядь, но остановился в сантиметре, пальцы слегка дрожали.
— Совершенно невыносимо, — закончил он шепотом, но в этих словах не было ни капли осуждения. Была констатация факта, полного такого обожания и страха, что у меня перехватило дыхание. — То есть... ослепительно. Чёрт возьми.
Я позволила губам дрогнуть в лёгкой, неуверенной улыбке.
— Это комплимент? От тебя? Я должна записать это в календарь.
Он фыркнул, но звук вышел каким-то сдавленным. Его взгляд снова скользнул по разрезу на бедре, и его челюсть напряглась.
— Это платье... — начал он, и в его тоне наконец-то появились знакомые нотки властного недовольства.
— Было твоим подарком, — мягко перебила я. — Ты сам отдал карту Ребекке и сказал выбрать что-нибудь «достойное». Она выбрала. Вместе со мной.
Он замер, переваривая это. Судя по всему, он представлял себе что-то более... сдержанное. Или, по крайней мере, так он теперь пытался себя убедить.
— Я... представлял себе что-то другое, — пробормотал он, но уже без прежней силы. Его взгляд снова поднялся на моё лицо, на сапфиры в волосах, и в его глазах вспыхнуло что-то тёмное и ревнивое. — И эти... штуки в волосах. Это его идея?
— Ребекки, — поправила я. — Она решила, что раз уж у меня есть кольцо, то нужно поддержать тему. Чтобы все знали, чья я.
Последние слова я произнесла намеренно, глядя ему прямо в глаза. «Чья я». Не в смысле собственности. В смысле принадлежности. Его дочь. Часть его мира. Даже с кольцом другого Майклсона на пальце.
Он понял. Его лицо смягчилось, ярость отступила, уступив место той сложной, мучительной нежности, которую он так редко показывал.
— Ты всегда была моей, — тихо сказал он, и это было не утверждение, а напоминание самому себе. — Независимо ни от чего. И ни от кого.
Он глубоко вздохнул, будто собираясь с силами, и выпрямился, снова становясь тем самым Клаусом Майклсоном — хозяином дома, гибридом, отцом, готовым представить свою дочь миру. Но теперь в его осанке читалась не просто гордость, а некая обречённая решимость.
— Ладно, — произнёс он, и его голос снова приобрёл привычную твёрдость, хоть и с лёгкой хрипотцой. — Пора идти. Там уже все собрались. Ждут именинницу.
Он протянул мне руку. Не для того, чтобы поддержать, как делал, когда я была маленькой. А в старомодном, галантном жесте, приглашая меня составить ему пару.
Я положила свои пальцы на его предплечье, чувствуя под тонкой тканью его пиджака напряжение стальных мускулов.
— Готова? — спросил он, и в его глазах читался последний, безмолвный вопрос: «А ты уверена, что хочешь этого? Хочешь всех этих взглядов, всего этого внимания?»
Я встретила его взгляд и уверенно кивнула.
— Да.
Он тепло усмехнулся.
— Тогда пошли. Покажем им, что такое настоящая Майклсон.
И мы пошли по коридору к лестнице, ведущей вниз, к гулу голосов, музыке и свету. И в тот момент, делая первый шаг навстречу своему совершеннолетию и всем взглядам, которые ждали меня внизу, я поняла, что какой бы сложной ни была наша семья, какие бы бури ни бушевали между нами, есть одна вещь, которая оставалась неизменной: мы всегда шли в бой вместе. Даже когда этот бой был просто днём рождения.
***
Я стояла на лестнице, застыв в этой парадной группировке Майклсонов, как живая иллюстрация к слову «семейный портрет с бомбой замедленного действия». Клаус, занимая центральную позицию, вещал что-то пафосное о чести, семье и долге — стандартный набор для таких случаев. Его голос гремел под сводами холла, но для меня он был лишь фоном, белым шумом, заглушающим собственное бешеное сердцебиение.
Мы с Элайджей не успели даже толком обменяться взглядами. Как только мы с Клаусом появились в дверях парадного фойе, где все уже собрались, он без лишних слов утянул меня на лестницу, поставив перед всей толпой гостей.
«Пусть все увидят», — сказал его молчаливый жест.
Я не смотрела на Элайджу. Не могла. Но я чувствовала его взгляд. Физически. Как луч лазера, прожигающий шёлк на моей спине, скользящий по линии открытой шеи, по руке, лежащей на руке Клауса. Это был не просто взгляд. Это было изучение. Пристальное, почти хирургическое. Но в нём не было холодного аналитического интереса, как в первые дни нашего знакомства. В нём был новый, острый интерес. Интерес мужчины, который видит перед собой не племянницу, не подопечную брата, а женщину.
Клянусь, я чувствовала, как его взгляд скользит по линии бедра, оголённой разрезом, огибает изгиб талии, обтянутой сапфировым шёлком, ловит блеск камней в моих волосах.
И от этого пристального взгляда по моей коже побежали мурашки. Но не от холода. А от волны тепла, которая поднималась изнутри, смешиваясь с адреналином и смущением. Каждый его взгляд был почти осязаемым прикосновением. Я чувствовала, как под этим взглядом учащается пульс, как кровь приливает к щекам, и была безумно благодарна мастерству Ребекки в макияже, которое, надеюсь, скрывало моё предательское волнение.
Кол, стоящий с другой стороны, тихо фыркнул, уловив, должно быть, и мою напряжённую осанку, и ледяную неподвижность Элайджи. Ребекка слегка кашлянула в кулак, скрывая улыбку.
А Клаус, закончив свою речь громким тостом в мою честь, наконец опустил руку с бокалом и слегка повернулся ко мне. Его взгляд, полный отцовского триумфа, скользнул по моему лицу, а затем переметнулся на Элайджу.
Между братьями произошёл мгновенный, безмолвный обмен. Взгляд Клауса кричал: «Видишь? Видишь, на что ты смотришь? Это моя дочь». Взгляд Элайджи, который я всё-таки мельком уловила краем глаза, был непроницаем, но в напряжённой челюсти и чуть прищуренных глазах читался ответ: «Вижу».
Затем Клаус, снова приняв вид радушного хозяина, жестом пригласил гостей наслаждаться вечером. Музыка заиграла громче. Людской гул возобновился. Наша группа на лестнице начала распадаться. Ребекка с Колом спустились вниз, смеясь над какой-то шуткой. Клаус задержался на секунду, его рука снова легла мне на спину, на этот раз в явно собственническом жесте, прежде чем он тоже направился к гостям, бросая на ходу: «Не забудь пообщаться со всеми, дорогая. Ты хозяйка».
И я осталась стоять на ступеньке, чувствуя, как пространство вокруг меня сжимается, заполняясь только его присутствием. Элайджа не ушёл. Он сделал шаг вперёд, закрывая собой от меня бальный зал, огни и людей. Теперь он смотрел на меня открыто, без помех.
Его тёмные глаза, всё ещё прищуренные, медленно скользили по моему лицу, останавливаясь на губах, на сапфирах в волосах, а затем спускаясь вниз, по платью.
— Ну что, — прошептал он, и его бархатный голос прозвучал так тихо, что его было едва слышно даже мне, стоящей рядом. — Кажется, мои опасения насчёт твоего платья были... необоснованными. Оно более чем соответствует случаю. И, — он сделал едва заметную паузу, — своей обладательнице.
Он не сказал «ты красива». Он дал понять нечто большее. Своим взглядом, своим тоном, самой своей позой он говорил, что я — событие. То, на что невозможно не смотреть. И это осознание, подкреплённое жаром его внимания, заставило мурашки пробежать по моей коже снова, на этот раз более явно.
Я собрала всё своё самообладание, доставшееся мне в наследство от Клауса, и подняла на него взгляд, позволив губам растянуться в той самой, чуть вызывающей улыбке, которая, как я знала, сводила его с ума.
— А ты как думал? Ребекка не позволила бы мне выйти в чём-то менее чем... впечатляющем. Особенно сегодня.
Он медленно кивнул, не отрывая от меня взгляда. Его рука поднялась, и кончики пальцев почти коснулись одной из сапфировых шпилек в моих волосах.
— Эти камни... — начал он.
— Намёк Ребекки, — быстро перебила я, чувствуя, как учащается пульс от его близости. — На твой подарок. Она сказала, что раз уж я ношу твоё кольцо, то нужно поддерживать тему.
— Она всегда была остроумна, — пробормотал он, и его пальцы всё же коснулись шпильки, поправив её. Это лёгкое прикосновение к волосам было настолько интимным в этой толпе, что у меня перехватило дыхание. — Но я должен признать, — продолжил он, опуская руку, но не отступая, — что даже без этих сапфиров... даже без этого платья... — его взгляд снова встретился с моим, и в нём горел тот самый, опасный огонь, — ты бы всё равно была центром вселенной в этой комнате. Просто потому, что ты здесь.
Комплимент заставил моё сердце снова пуститься в пляс, но я не подала виду, что он смутил меня. Я лишь сделала игривый книксен, ловко приподняв платье по бокам, чтобы не запутаться в подоле, и бросила на него спокойный, чуть насмешливый взгляд.
— Благодарю за комплимент, — произнесла я, и мой голос прозвучал ровно, с той самой лёгкой дерзостью, которая заставляла его брови подниматься.
Затем я выпрямила спину, склонила голову набок, точно копируя его собственную, оценивающую позу, и прищурилась точно так же, как он делал это мгновение назад.
— Первый танец, как водится, за Клаусом. Это священный семейный ритуал, нарушение которого карается... ну, ты и сам знаешь, чем, — я позволила губам дрогнуть в улыбке. — Но ты, я надеюсь, не побоишься составить мне компанию после? Раз уж так пристально изучал, как это платье будет двигаться в танце.
Элайджа не ответил сразу. Он молча наблюдал за мной, и в его тёмных глазах плескалась смесь восхищения, вызова и того самого, сдерживаемого желания, которое заставляло моё сердце биться чаще. Уголок его губ дрогнул в почти неуловимой усмешке.
— «Побоюсь» — не то слово, которое я бы использовал в данном контексте, — произнёс он наконец, и его голос приобрёл интимную тональность. — «Опасаюсь последствий» — куда ближе к истине. Особенно учитывая, что твой отец в данный момент наблюдает за нами через толпу с выражением лица, говорящим, что он мысленно уже подбирает для меня оптимальный маршрут полёта через ближайшее окно.
Я даже не попыталась проверить. Я и так знала, что Клаус, вероятно, стоит где-то в толпе, держа в руке бокал и сжимая его так, что хрусталь вот-вот треснет, всем своим видом излучая угрозу.
— О, оставь его, — я махнула рукой с театральным безразличием. — У него вечная аллергия на то, что ты находишься в одном помещении со мной. Особенно когда на мне что-то... менее чем мешковатое. Он просто должен с этим смириться. Как и ты — с перспективой быть вышвырнутым через окно. Риск благородного дела.
Элайджа тихо рассмеялся, и этот звук, такой редкий и искренний, заставил мурашки снова пробежать по моей спине.
— В таком случае, — он сделал шаг вперёд, сокращая и без того опасную дистанцию, и его рука поднялась в формальном, безупречном жесте приглашения. — Я с радостью приму твоё приглашение. Но при одном условии.
— И какое же? — я положила кончики пальцев на его ладонь, чувствуя прохладу его кожи.
— Что ты будешь вести себя прилично, — прошептал он, наклоняясь так близко, что его губы почти коснулись моего уха. — Хотя бы первые пять минут танца. А то я не уверен, что моя... сдержанность выдержит слишком активную демонстрацию твоих познаний в акробатике посреди бального зала. У нас же зрители.
Я не сдержалась и всё же рассмеялась в ответ на его слова. А затем, не колеблясь, взяла Элайджу под локоть и повела его вниз по лестнице, навстречу гулу голосов, музыке и морю любопытных взглядов.
Едва мы ступили на твёрдый, отполированный до зеркального блеска пол бального зала, как к нам направилась знакомая группа. Стефан, с его вечной задумчивой сдержанностью, Деймон, чья ухмылка обещала очередную язвительность, под руку с Еленой, которая выглядела немного бледной, но собранной. Рядом с ними — Бонни, Тайлер и Кэролайн. Клаус, конечно, не поленился разослать приглашения и им. Казалось, он решил, что мой день рождения должен стать своеобразным актом всеобщего временного перемирия. Или просто хотел устроить спектакль «посмотрите, как мы все теперь дружим». С Клаусом оба варианта были одинаково вероятны.
Я бросила беглый взгляд за их спины, туда, где минуту назад заметила Клауса. Он все еще стоял там, возле высокого столика. И не один. С ним была Дженна. Они о чём-то тихо говорили. Дженна что-то оживлённо объясняла, размахивая руками, а Клаус слушал, скрестив руки на груди. Его поза была расслабленной, а по довольной улыбке на лице было видно, что он получает от разговора явное удовольствие.
Моё внимание переключилось обратно на приближающихся гостей. Деймон первым нарушил молчание, его глаза скользнули с меня на Элайджу и обратно с явным, насмешливым удовольствием.
— Ну, посмотрите-ка, — протянул он, поднимая бокал в нашу сторону. — Именинница и её... почётный эскорт. А платье-то, платье... Клаус точно одобрил этот фасон? Или он уже в обмороке упал где-нибудь в сторонке?
Елена легонько толкнула его локтем в бок, но в её глазах читалась та же смесь восхищения и лёгкой тревоги.
— Не слушай его, Эстелла. Ты выглядишь потрясающе, — сказала она искренне, и её улыбка была тёплой. — С днём рождения.
— Спасибо, Елена, — кивнула я, чувствуя, как рука Элайджи под моей ладонью слегка напряглась при приближении Сальваторе.
— Да, поздравляю, — добавил Стефан своим ровным голосом. Его взгляд был тактичнее, но и он не смог не заметить перемен в моём облике и той новой дистанции (или близости), что возникла между мной и Элайджей. — Очень... праздничная атмосфера.
Бонни лишь улыбнулась и сделала небольшой, одобрительный жест рукой. Тайлер и Кэролайн присоединились к поздравлениям, хотя Кэролайн не могла удержаться, чтобы не прокомментировать:
— Твои волосы! Эти сапфиры! Это гениально! Ребекка помогла? Она просто волшебница!
— Помогла, — подтвердила я, снова бросая взгляд в сторону высокого столика. Клаус и Дженна всё ещё стояли там, в своём маленьком, изолированном от общего гула мирке. Он что-то сказал ей, и Дженна искренне рассмеялась. Клаус в ответ позволил своим губам растянуться в почти искренней улыбке.
Элайджа, следивший за моим взглядом, тихо произнёс:
— Кажется, у Никлауса тоже есть компания на вечер. Возможно, он отвлечётся и перестанет отсчитывать секунды до нашего танца.
Деймон, услышав это, фыркнул.
— Сомневаюсь. Он может делать десять дел одновременно, и одно из них — всегда следить за тем, кто находится в радиусе трёх метров от тебя, Майклсон. Особенно если этот кто-то — другой Майклсон. Это у вас семейное.
— Мы это уже выяснили, — сухо парировал Элайджа, но в его тоне не было открытой враждебности. Скорее усталая констатация факта.
В этот момент из гостей выделилась Ребекка, подходя к нам с двумя бокалами шампанского.
— Вот, имениннице положено, — сказала она, протягивая один мне, а другой оставляя себе. Её взгляд с лёгкой насмешкой скользнул по компании из Мистик Фоллс, а затем перешёл на Элайджу. — Не задерживай её слишком долго, братец. У неё ещё целая очередь желающих потанцевать и поздравить. И, — она понизила голос, но так, чтобы все слышали, — первый танец, как известно, закреплён за Ником. Так что не наглей.
Элайджа позволил себе лёгкую улыбку.
— Я всего лишь следую указаниям хозяйки вечера, Ребекка. Как и положено джентльмену.
Мой взгляд снова ненадолго устремился через зал. Клаус всё ещё разговаривал с Дженной, но его внимание, похоже, было разделено. Он бросил быстрый, оценивающий взгляд в нашу сторону, встретился глазами со мной и слегка, почти незаметно, кивнул. Жест был одновременно и одобрением («Отлично держишься»), и напоминанием («Не забывай, кто здесь главный»). А рядом Дженна поймала мой взгляд и подмигнула, поднимая в мою сторону свой бокал.
Я вернула своё внимание к нашей маленькой группе, подняв бокал.
— Спасибо всем, что пришли, — сказала я громче, чтобы слышали не только ближайшие лица. — Давайте просто... наслаждаться вечером. Хотя бы несколько часов.
Деймон фыркнул, но поднял свой бокал в ответ.
— За твое здоровье, юная Майклсон. И за то, чтобы твой папочка не устроил драму из-за первого танца с кем-то не с тем.
Все засмеялись, даже Стефан. Напряжение немного спало, сменившись странным, но всё же подобием праздничного настроения.
И именно в этот момент Элайджа, сохраняя лёгкую вежливую улыбку, слегка наклонился ко мне.
— Я полагаю, — произнёс он тихо, но так, чтобы слышали все, — что традиция требует, чтобы именинница пообщалась со всеми гостями. Не задерживайся слишком долго. Помни о своём обещании относительно танца.
Его слова, сказанные с подчёркнутой формальностью, были на самом деле спасательным кругом. Он давал мне вежливый повод уйти следом.
Я кивнула ему с благодарностью, которую, надеюсь, уловил только он.
— Конечно. Я ненадолго.
Затем я снова перевела взгляд на компанию Сальваторе, делая вид, что не замечаю, как взгляд Элайджи всё ещё держит меня. Лишь затем он, с лёгким кивком Стефану и Деймону, отошёл в сторону, как бы давая пространство для разговора, но оставаясь в пределах слышимости.
— Так... — начала Кэролайн, пытаясь разрядить обстановку, её взгляд блуждал между мной и удаляющейся спиной Элайджи. — Вечеринка удалась. Музыка, украшения... Клаус действительно выложился.
— Да, — согласилась я. — Он любит делать всё с размахом. Особенно когда есть повод.
— Повод более чем достойный, — сказал Стефан, и в его голосе прозвучала искренность. — Восемнадцать лет... это важная веха.
Я вежливо кивнула в ответ, сделав для вида глоток шампанского. А затем музыка сменилась на что-то более медленное и томное. Словно сама мелодия приготовилась к главному событию вечера. Я застыла у края импровизированной танцевальной площадки, сжимая в руке почти полный бокал шампанского. Вокруг кипела жизнь вечеринки: смех, разговоры, блеск бокалов и драгоценностей. Но мое внимание плавно перешло к Клаусу.
Едва музыка сменилась, Клаус легко оттолкнулся от столика, бросил Дженне вежливый кивок и зашагал в мою сторону. Его движение было властным, не оставляющим сомнений в намерениях. Он пересек зал по прямой линии, и гости инстинктивно расступались перед ним.
Клаус остановился передо мной. Всё вокруг будто замерло, разговоры притихли. Даже оркестр, кажется, заиграл чуть тише.
Это был тот самый момент.
Он не сказал ни слова. Он просто протянул руку ладонью вверх.
Я медленно, сохраняя безупречную осанку, поставила бокал на поднос проходившего мимо официанта, бросила прощальный взгляд на компанию из Мистик Фоллс и наконец вложила свою руку в его.
Его пальцы сомкнулись вокруг моих с привычной уверенностью. Но в прикосновении не было грубости. Была та самая, странная, почти нежная твердость, с которой он когда-то учил меня ходить.
— Позволь, — произнес он, и его голос был низким, предназначенным только для меня. Но в тишине, воцарившейся вокруг, его услышали все.
Клаус повёл меня в центр площадки. Затем положил одну руку мне на талию. Его другая рука по-прежнему сжимала мою.
— Готова? — спросил он, и в его глазах мелькнуло что-то знакомое. Та самая смесь вызова и редкой нежности.
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
И мы закружились.
Клаус вел безупречно. Его шаги были точными, уверенными, полными той самой древней грации, которую не могли стереть тысячелетия. Он не просто танцевал. Он владел пространством. Он вел меня в этом танце так же, как вел по жизни: направляя, защищая, но никогда не сдерживая слишком сильно, позволяя мне самой находить ритм.
Я следовала за ним, чувствуя, как шёлк платья шелестит вокруг ног. Я не смотрела на него. Смотрела куда-то поверх его плеча, видя размытые пятна лиц гостей, огни, отражения в огромных окнах.
— Ты танцуешь лучше, чем я ожидал, — сказал он наконец, нарушая тишину между нами. — Учитывая, что последний раз мы репетировали, когда тебе было лет двенадцать, и ты наступила мне на ногу так, что я чуть не потерял палец.
Я не смогла сдержать легкую улыбку.
— Ты тогда кричал, что я сведу тебя в могилу раньше, чем кто-либо другой, — припомнила я. — Я тогда подумала, что у тебя талант к драме.
Он фыркнул, и его плечо под моей ладонью слегка вздрогнуло.
— Это не драма, это забота о своем теле. Которое, между прочим, сейчас вынуждено терпеть твои попытки вести.
— Я не веду! — возмутилась я, но он лишь приподнял бровь, давая понять, что видит все мои подсознательные попытки подсказать направление.
Мы сделали еще один плавный поворот. На мгновение в поле моего зрения попала фигура Элайджи. Он стоял поодаль, в толпе людей, но ни с кем не общался. Он просто смотрел. Смотрел на нас.
Клаус, уловив направление моего взгляда, слегка развернулся, снова заслоняя Элайджу от меня. Или меня от Элайджи.
— Не отвлекайся, — мягко, но твердо сказал он. — Этот танец — наш. Только наш.
И в его словах не было ревности. Было утверждение факта. Тысячелетнего, неоспоримого факта нашей связи.
— Знаешь, зачем эта традиция? — спросил он внезапно. Его голос снова стал тише и задумчивее. — Первый танец отца с дочерью на ее совершеннолетии?
— Чтобы показать всем, что она уже не ребенок? — предположила я.
— Отчасти. Но главное — это последний шанс, — он сделал паузу, и его шаги стали чуть медленнее, почти невесомыми. — Последний шанс отца вести свою девочку. В последний раз быть для нее абсолютной защитой, абсолютным авторитетом на этой маленькой, безопасной площадке. Потому что после этого танца... после сегодняшней ночи... ты выходишь на другую площадку. Большую. Сложную. Где моя роль уже не будет прежней. Где ты будешь сама принимать решения. Сама выбирать, с кем танцевать.
Его слова снова что-то задели во мне. Ту самую струну, которую мог задеть только он. Мой отец.
Клаус смотрел на меня, и в его бирюзовых глазах не было привычной насмешки или ярости. Была лишь глубокая, почти невыносимая нежность и горечь прощания с чем-то, что длилось восемнадцать лет.
— Я не перестану быть твоим отцом, — добавил он, и его голос на секунду дрогнул. — Но я... перестану быть твоим щитом в том смысле, в котором был им до сих пор. И этот танец — мой способ отпустить тебя. С достоинством. Со всем пафосом, на который я способен.
— Спасибо, — прошептала я тихо, чтобы никто другой не услышал эту хрупкую, лишённую всякой бравады правду. — За то, что взял меня к себе. Не как ресурс, не как оружие, не как долг. А просто... взял. За то что вырастил. Не перепоручил служанкам, не сдал в интернат для «одарённых». Ты сам меня кормил. Сам читал сказки, даже самые мрачные. Сам учил ходить и терпел, когда я наступала тебе на ноги. И за то, что стал таким отцом, о каком я даже не мечтала. Ты ведь был не обязан. Совсем.
Клаус не сказал ни слова. Он не попытался остановить танец, не сделал ни одного саркастичного замечания. Его рука на моей спине лишь слегка усилила хватку, прижимая меня ближе. Пальцы, обхватывающие мою руку, стали чуть нежнее. Он просто продолжал вести меня в этом медленном вальсе, укрывая своим телом от любопытных взглядов.
— Спасибо, — прошептала я снова, слова вырываясь сквозь ком в горле. — За всё. Даже за то, что не сдал меня в ту службу тогда. Хотя был миллион причин это сделать.
Он сделал еще один плавный поворот и я заметила едва уловимую мягкость в уголках его губ, которую он так тщательно прятал.
— Сдавать тебя куда-либо было бы глупо, — тихо ответил он. — Ты была... интересной проблемой. Маленький комок ярости и вопросительных знаков, валявшийся среди трупов. Слишком дерзкий для младенца. Слишком... живой, чтобы быть просто вещью.
Он замолчал, давая словам повиснуть в воздухе, перемешанными с музыкой.
— А потом... потом ты стала чем-то большим. Чем-то, что я не мог просто записать в активы. Ты ломала мои планы. Требовала моего времени. Отвечала дерзостью на мои приказы, — он хмыкнул, и в этом звуке была не злость, а странная, горькая нежность. — И где-то между твоим грозным «агу» и твоим первым словом «папа»... ты перестала быть проблемой. Ты стала... моей. Моей дочерью. И это, — он сделал паузу, и его голос на секунду сорвался, — это оказалось страшнее любой войны. Потому что войну можно выиграть или проиграть. А вот бояться за кого-то... это навсегда.
Я прижалась к нему еще сильнее, чувствуя щемящее тепло внутри. Он был прав. Мы оба были правы. Он не был идеальным отцом. Он был тираном, манипулятором, существом с тысячью лиц и нулевой терпимостью к неповиновению. Но он был моим. Он выбрал меня. И в его странной, исковерканной вселенной это значило больше, чем любые клятвы на крови.
— Я бы никого другого не хотела, — выдохнула я, и эти слова прозвучали как клятва. — Никакого другого отца. Даже со всем твоим безумием, твоими паранойями и привычкой устраивать допросы в кабинете.
Он рассмеялся. По-настоящему. Звук был глухим, рождающимся где-то глубоко в груди, и от него все внутри перевернулось.
— Ну, я рад, что мои педагогические методы произвели впечатление. Хотя, должен признать, воспитывать тебя было все равно что дрессировать дикую кошку с замашками стратега. Каждый день — новый сюрприз. Новый взрыв. Новая попытка изменить правила игры.
— Ты сам меня такой сделал, — напомнила я, наконец отрываясь от его плеча и смотря ему в лицо. — Ты говорил: «Не играй по их правилам. Меняй игру». Я просто последовала твоему совету.
— И преуспела, черт тебя дери, — произнес он, и в его глазах вспыхнула та самая, опасная гордость, что зажигалась, когда он смотрел на законченную картину или удачно проведенную махинацию. — Посмотри на себя. Восемнадцать лет. Сильнее, умнее и чертовски опаснее, чем кто-либо в этом зале. Кроме меня, разумеется. И ты стоишь здесь, в платье, которое заставляет моего брата терять остатки самообладания, и танцуешь со мной, своим отцом, как будто это самое естественное дело в мире. И это единственная причина, по которой я сейчас не устраиваю резню, видя, как мой брат пожирает тебя глазами с того края зала.
Я фыркнула сквозь невыплаканные слёзы, и звук вышел смешным.
— Он не пожирает.
— Он пожирает, — парировал Клаус, и в его голосе вернулась знакомая, язвительная нотка. — И если он после нашего танца сделает хотя бы один шаг в твою сторону раньше, чем через приличествующие пять минут, я напомню ему о нашей беседе в кабинете. С визуальными пособиями.
Музыка стала затихать, подходя к концу. Мы закончили вращение и замерли в центре зала. Он всё ещё держал меня. Его взгляд снова стал проницательным и оценивающим, но теперь в нём читалась не только отцовская ревность, а и что-то вроде... принятия.
— Ладно, — он тяжело вздохнул и, наконец, отпустил мою талию, но его рука ещё секунду задержалась на моей, прежде чем он аккуратно поднял её и поднёс к своим губам. Это был не поцелуй на тыльной стороне ладони, как у Элайджи. Это был старомодный, почти рыцарский жест, полный нежности и прощания с эпохой. — Танец окончен, принцесса. Твоя очередь. Иди, — он отпустил мою руку и сделал шаг назад, давая пространство. — Но помни: я слежу. Всегда.
Он развернулся и, не оглядываясь, направился обратно к своему столику, к Дженне, которая наблюдала за нами с лёгкой, понимающей улыбкой. Его спина была прямой, осанка безупречной. Он снова был Клаусом Майклсоном, хозяином вечера. Но для меня он навсегда остался тем человеком, который только что практически признался, что я — лучшее, что случилось с ним за тысячу лет.
Я стояла, чувствуя, как платье шелестит в такт моему дыханию, и смотрела ему вслед. А потом медленно обернулась.
Элайджа уже не стоял. Он медленно, но уверенно шёл через зал ко мне. Его взгляд был прикован ко мне, и в нём не было больше прежней ледяной сдержанности. Было обещание, вызов и та самая опасная уверенность, которая заставляла сердце биться чаще.
Он остановился в метре от меня, и его тёмные глаза скользнули по моим мокрым глазам. Что-то в них смягчилось.
— Всё в порядке? — тихо спросил он, и в его голосе не было обычной формальности.
Я кивнула, осторожно промокнув глаза пальцами, чтобы не размазать макияж.
— Да. Просто... семейный момент.
— Понимаю, — он сказал это так, будто действительно понимал всю глубину и сложность того, что только что произошло. Затем он слегка наклонил голову, и в уголках его губ дрогнула та самая, редкая улыбка. — Теперь, если твой отец не имеет возражений... у меня есть вопрос, который я хочу задать имениннице.
Он протянул руку. Тот же жест, что и у Клауса. Но уже другое предложение танца.
Я посмотрела на его ладонь, затем подняла глаза на его лицо. И улыбнулась. По-настоящему.
Я положила свою руку в его.
— Никаких возражений, — прошептала я.
Элайджа сомкнул пальцы вокруг моих, и его прикосновение было уверенным, как и всегда. Он повёл меня обратно в центр зала, где музыканты начали играть новую мелодию.
— Я не спрашиваю разрешения на этот танец, — сказал он мне на ухо, его губы почти касались моей кожи. — Я его беру. Потому что следующий танец после отца, по всем неписаным законам, принадлежит... — он сделал паузу, и его взгляд стал пронзительным, — тому, кто намерен оспаривать его право быть главным мужчиной в твоей жизни. Пусть даже это и приведёт к новым угрозам быть выброшенным в окно.
Я рассмеялась, и этот смех смыл последние следы слёз.
— А ты уверен, что готов к таким последствиям? — спросила я, глядя ему прямо в глаза. — У него богатая фантазия на тему твоего... воздухоплавания.
Элайджа снова улыбнулся. В последнее время он улыбался так часто, что Кол, кажется, уже устал вести счёт и заносить это в свой «Дневник наблюдений за благородным идиотом». Да, у него был такой дневник. И я была почти уверена, что мельком видела там даже графу со ставками. Но на что именно ставки, я рассмотреть не успела.
— Я тысячу лет выживал в гораздо более сложных обстоятельствах, чем гнев моего брата. К тому же, — он притянул меня чуть ближе, и его рука мягко легла мне на спину, чуть ниже открытого участка кожи, с почтительным, но твёрдым намерением, — вид того, как ты танцуешь в этом платье, стоит любого риска.
Мы начали двигаться. Его шаги были другими. Не такими властными, как у Клауса, но такими же уверенными. Он вёл меня не как отец, а как партнёр. Давая пространство, но всегда направляя. И в этом танце не было прощания с детством. Было начало чего-то нового.
***
— Всё в порядке? — тихо спросила Дженна.
Клаус долго смотрел на танцпол, где Элайджа теперь обнимал его дочь, а её рука лежала на его плече с той же естественностью, что и минуту назад на его собственном.
— Нет, — честно ответил он, и в его голосе звучала странная, почти мирная усталость. — Но так и должно быть. Она выросла.
Он повернулся к Дженне, и в его глазах мелькнул тот самый, опасный, знакомый блеск.
— А теперь, Дженна... Может, всё-таки станцуем? Пока я не передумал и не решил, что лучшее применение этому вечеру, это устроить небольшой погром в честь совершеннолетия?
Дженна улыбнулась, и в её улыбке не было ни страха, ни подобострастия. Было понимание, принятие и вызов.
— Только если ты пообещаешь не называть это «последним шансом» (Отсылка к разговору Клауса и Эстеллы. «Последний шанс отца вести свою девочку»), — парировала она, принимая его протянутую руку. — У меня на вас другие планы, мистер.
Клаус громко рассмеялся. И этот смех пронесся над залом, заставив многих обернуться.
И в этот момент, ведя Дженну на танцпол, он понял, что Эстелла была права не только в том, что касалось его. Возможно, в его бесконечной жизни ещё оставалось место не только для отцовства, отпускающего своих детей, но и для чего-то нового. Опасного, сложного и совершенно непредсказуемого.
— Мистер Майклсон, вы меня напугали, — игриво продолжила Дженна, когда он повёл её в танце. — Я уж думала, что после того поцелуя вы совсем потеряли ко мне интерес.
Клаус фыркнул и притянул Дженну к себе ещё плотнее, раз и навсегда закрывая вопрос о своём интересе.
— Было много дел. Да и... — он бросил взгляд в сторону Эстеллы и Элайджи, — новый статус отношений Стеллы заставил меня слегка понервничать.
— У Клауса Майклсона есть нервы? — притворно удивилась Дженна, глядя на него с явным вызовом. — Позволь усомниться. Я думала, у тебя вместо них стальные тросы и вечный цинизм.
Он заставил её сделать резкий, изящный поворот, и она слегка вскрикнула от неожиданности, прежде чем снова оказаться крепко прижатой к нему. Его губы почти коснулись её уха.
— Иметь нервы и позволять им управлять собой — две разные вещи, милая, — прошептал он, и в его голосе смешались угроза и что-то вроде тёмного удовольствия. — Я предпочитаю... перенаправлять энергию. Например, в критику ужасных картин или в планы на следующие сто лет. А иногда, — он сделал паузу, и его рука скользнула чуть ниже по её спине, — в более приятные занятия. Что, кстати, напоминает мне... о том поцелуе.
Дженна не отступила, встретив его взгляд. В её глазах читалось не испытание, а интерес. Равный интерес.
— Что насчёт него? — она подняла бровь. — Ты что, ведёшь учёт? «Поцелуй номер пятнадцать в школьном коридоре, под аккомпанемент криков и лязга металла»?
Клаус тихо рассмеялся.
— Я веду учёт всему, что имеет ценность, — сказал он, и его взгляд стал более пристальным. — И этот поцелуй... он занял отдельную, очень интересную страницу. Потому что он не был запланирован. Не был частью игры. Он был... настоящим. Как и твой порыв его совершить, когда мир вокруг, казалось, рушился. Это... впечатляет.
— А ты любишь впечатляющие вещи, — констатировала Дженна, слегка откинув голову назад, чтобы лучше видеть его лицо. Музыка вокруг была громкой, но они могли бы говорить шёпотом, ведь всё равно слышали бы только друг друга.
— О, да, — он кивнул, и его губы растянулись в очередной хищной улыбке. — Особенно когда они непредсказуемы. А ты, Дженна Соммерс... оказалась весьма непредсказуема. Что делает тебя... очень интересной.
Он снова повернул её, на этот раз так, что её спина на мгновение оказалась прижата к его груди, а его губы почти коснулись её шеи. Она почувствовала, как по коже пробежали мурашки.
— Так что, насчёт интереса, — продолжил он. Его голос стал ещё тише и интимнее, — позволь мне кое-что прояснить. Мой интерес никуда не делся. Он был... отложен. По тактической необходимости. А сейчас, — он отпустил её, чтобы она снова оказалась лицом к лицу с ним, и его взгляд стал тяжёлым, — сейчас, когда самые насущные дела, связанные с предотвращением апокалипсиса и отпусканием взрослеющих детей, решены... у меня, кажется, появилось свободное время. И я намерен потратить его с пользой.
Дженна замерла, чувствуя, как её собственное сердце, которое не должно биться, отбивает ритм этой опасной, захватывающей игры. Она знала, с кем имеет дело. Знала все риски. И всё равно её тянуло к нему, как мотылька к огню. Только этот «огонь» говорил с ней на равных, видел в ней не слабую женщину, а достойного противника. И партнёра.
— Свободное время, говоришь? — она притворно задумалась, делая вид, что просматривает воображаемый график. — У меня, кажется, тоже образовалось окошко. После того как я закончу с обязанностями почётной няньки-гостьи на этом... пышном мероприятии.
— Отлично, — Клаус улыбнулся, и в этой улыбке было столько тёмного, соблазнительного веселья, что у неё перехватило дыхание. — Тогда, возможно, мы могли бы... обсудить возможные варианты проведения этого свободного времени. Где-нибудь в более приватной обстановке. Без, — он бросил убийственный взгляд на Кола, который, танцуя с Ребеккой неподалёку, явно подслушивал, — посторонних ушей и излишне любопытных родственников.
— Звучит как план, мистер Майклсон, — Дженна позволила себе улыбнуться в ответ, настоящей улыбкой. — Но предупреждаю — я требовательная собеседница. Мне нужны хорошая музыка, приличный вид и... отсутствие разговоров об убийствах, колдовстве или семейных драмах. Хотя бы на час.
Клаус снова рассмеялся, и на этот раз в его смехе было что-то почти... лёгкое.
— Обещаю попробовать. Но за отсутствие семейных драм не ручаюсь. Они, кажется, наше естественное состояние. Но для тебя... для тебя я, пожалуй, сделаю исключение. На час.
И под этот смех, под звуки музыки и в полной уверенности, что за ними наблюдает вся безумная семья и половина гостей, они продолжили танец. Уже не как хозяин и гостья. И даже не как два одиноких сердца, нашедших друг друга в хаосе. А как два сильных, опасных существа, которые только что открыли для себя что-то новое.
Комментарий к части:
На что Кол делает ставки? Какие у вас предположения?