Гарантия выбора
Мой Телеграм канал @mulifan801 с роликами - https://t.me/mulifan801
Мой ТикТок darkblood801 с роликами https://www.tiktok.com/@darkblood801?is_from_webapp=1&sender_device=pc
Ролик - https://www.tiktok.com/@skymoonblood2/video/7589981236601441548?is_from_webapp=1&sender_device=pc
Если найдете ошибки — пишите в комментариях.
Глава 27
Свежий ночной воздух обволакивал кожу, а музыка из зала теперь звучала как далёкое, приглушённое эхо. Я облокотилась спиной на холодный каменный парапет, наблюдая, как Элайджа поворачивает защёлку стеклянной двери на террасе. Тихий щелчок прозвучал как точка, поставленная в конце долгого предложения этого вечера.
— У меня дежавю с библиотеки. Запертая дверь, ты и я наедине, — с лёгкой ухмылкой проговорила я, чувствуя, как нервное напряжение вечера начинает медленно таять, сменяясь чем-то тёплым и томным. Шёлк платья шуршал при движении, а сумочка, висевшая на локте, больше не казалась чем-то инородным.
Он повернулся ко мне. Улыбка, которая появилась на его губах, была не той светской, сдержанной маской. Это была другая улыбка. Более личная, с лёгкой усталостью в уголках глаз и тем самым скрытым огнём, который я теперь читала безошибочно. Он не стал ничего говорить. Просто снял свой пиджак и, перебросив его через руку, мягко накинул мне на плечи, как плед. Я не стала просовывать руки в рукава. Просто втянула носом запах его одеколона.
— Не хочу, чтобы ты замёрзла, — тихо произнёс он, и в его голосе звучала та самая, забота, что заставляла сердце сжиматься и биться чаще одновременно. Его пальцы поправили полы пиджака на моих плечах, случайно коснувшись обнажённой кожи у ключицы. Прикосновение было мимолётным, но от него по всему телу пробежали приятные мурашки.
Я не ответила. Я просто вцепилась пальцами в дорогую ткань его рубашки, чувствуя под тонкой материей твёрдые мышцы и странную, успокаивающую прохладу его тела. Мой взгляд упал на идеально завязанный галстук, темный шёлк, контрастировавший с белизной сорочки. Безотчетно, почти на автомате, мои пальцы потянулись к узлу.
— Эстелла, — он произнёс моё имя не как предупреждение, а скорее с лёгким удивлением. Но он не стал останавливать меня.
Мои пальцы скользнули по шёлку, нащупывая узел. Я не стала его развязывать. Вместо этого я медленно, почти нежно, потянула его конец вниз, ослабляя напряжение, заставляя узел съехать чуть в сторону, нарушая безупречную симметрию. Шёлк мягко скользнул под моими пальцами, и галстук повис свободнее, открывая ещё одну пуговицу на его рубашке. Небольшой, но красноречивый акт неповиновения его вечному порядку.
Я подняла на него взгляд. Его лицо было в тени от высокой колонны, но я видела, как в его тёмных глазах вспыхнули знакомая смесь удивления, одобрения и того самого, сдерживаемого огня, который так редко вырывался наружу. Он не двигался, позволяя мне это. Позволяя нарушать его порядок.
— Теперь ты выглядишь менее... официально, — прошептала я, не отпуская шёлк. — Более... по-домашнему.
Он наклонился чуть ближе, и его губы почти коснулось моего лба.
— Ты имеешь в виду — более доступно? — его голос стал низким и интимным, предназначенным только для пространства между нами.
Я позволила губам дрогнуть в улыбке, чувствуя, как блеск, нанесённый Ребеккой, липнет к ним.
— Возможно.
Он поднял руку, и большим палацем провёл по моей нижней губе, смазывая блеск. Его прикосновение было твёрдым и властным, но в нём не было грубости. Это было изучение. И молчаливое напоминание о тех границах, что мы всегда нарушали.
— Я слышал, как Кол и Ребекка делали ставки, — произнёс он, и в его голосе прозвучала редкая, почти неприкрытая усмешка, — на то, сколько минут этот блеск продержится на твоих губах. Кол утверждал, что не более пяти после того, как мы выйдем из зала. Ребекка давала десять.
Я фыркнула, но в этом звуке не было насмешки, а скорее искреннее, почти нежное веселье по поводу нашей семьи, которая, кажется, видела наши отношения как очередной, бесконечно увлекательный повод повеселиться.
— Ребекка тоже говорила что-то подобное, — призналась я, чувствуя, как его палец всё ещё лежит на моей губе, заставляя всё внутри трепетать. — Сказала: «Доверься тёте с тысячелетним опытом наблюдения за мужчинами, особенно за своими братьями». Видимо, этот опыт включает в себя и прогнозы относительно стойкости косметики.
Он тихо рассмеялся, и этот низкий, настоящий звук отозвался внутри теплой пульсацией. А в следующий миг его руки обхватили мои бёдра, и он поднял меня с такой лёгкостью, будто я весила не больше пёрышка.
Элайджа усадил меня на широкий каменный парапет. Высота теперь уравняла нас. Я всё ещё держалась за его рубашку, когда его ладонь скользнула под пиджак, чтобы лечь на мою обнажённую спину и притянуть меня к себе ещё ближе.
Теперь наши лица были на одном уровне, а тела прижались так плотно, что сквозь тонкую ткань рубашки я чувствовала очертания каждой его мышцы.
Мои руки поднялись вверх, скользя по его рубашке, прямо к шее, к тому самому месту, где я минуту назад ослабила галстук.
— Но знаешь, чего они не учли? — игриво спросила я, приподнимая бровь и глядя ему прямо в глаза. — Меня.
И прежде чем он успел что-то сказать или ответить, прежде чем его разум проанализировал вызов, я сделала шаг сама. Я стёрла последние сантиметры между нами. И поцеловала его.
Этот поцелуй не был похож ни на один из предыдущих. Он не был страстным, как в библиотеке, не был томным и медленным, как на террасе отеля. Он был... заявляющим. Игривым. И безумно уверенным.
Мои губы, всё ещё покрытые этим проклятым блеском, скользнули по его, и я почувствовала, как он вздрагивает от неожиданности и наслаждения. Я вела. Я диктовала ритм. Я углубила поцелуй, проведя кончиком языка по линии его губ, требуя впустить меня. И он подчинился с тихим, почти невыносимым стоном, который прозвучал прямо у меня во рту.
Мои руки, всё ещё обвитые вокруг его шеи, играли с ослабленным галстуком, мягко потягивая его, и нарушая безупречный образ ещё больше. Одна из его рук крепко держала меня за талию под пиджаком, а другая поднялась к волосам, сминая укладку и вырывая сапфировую шпильку из волос. Она упала на каменные плиты с тихим звоном, но ни один из нас не обратил на это внимания.
Когда мы наконец разорвали поцелуй, чтобы перевести дух (точнее, переводила дыхание я, а он просто прижался лбом к моему), его губы и подбородок были испачканы серебристым блеском. Вид был настолько неподобающий и одновременно чертовски привлекательный, что я не смогла сдержать смешок.
— Кол и Ребекка проиграли свои ставки, — выдохнула я, касаясь большим пальцем размазанного блеска у уголка его рта. — Он продержался... Сколько? Две минуты?
Элайджа посмотрел на меня, и в его тёмных глазах читалась смесь восхищения, вожделения и чистой, неподдельной радости. Он поймал мой палец и прижал его к своим губам, поцеловав подушечку.
— Их ставки, — начал он, и его голос был непривычно хриплым, — были ошибочны в самой своей основе. Они предполагали, что инициатива... будет исходить от меня.
Я ухмыльнулась, чувствуя, как моё дыхание ещё не пришло в норму, а губы горят от его поцелуя и, наверное, теперь лишены всякого блеска.
— Они должны были знать, что я не из тех, кто ждёт, пока кто-то сделает первый шаг. Особенно когда этот шаг так очевиден.
Я снова провела пальцем по его губам, пытаясь стереть следы своего вторжения.
— Ты весь в блеске, — констатировала я, оглядывая его испорченный вид. — И причёска, и галстук... Кажется, я окончательно уничтожила безупречный образ Элайджи Майклсона.
Он ничего не ответил. Просто снова взял мою руку и прижал её к своей груди, туда, где должно было биться сердце. Его пальцы были твёрдыми и холодными, но в этом жесте была такая почти отчаянная нежность, что у меня внутри всё сжалось.
Потом его руки отпустили мою и поднялись к волосам, нащупывая остатки уничтоженной укладки. В ответ я, всё ещё сидя на парапете, принялась за свою работу: аккуратно застегнула ту самую расстёгнутую пуговицу на его рубашке и попыталась вернуть галстук в хоть какое-то подобие порядка. Не в идеал. Никогда больше в идеал. Но хотя бы так, чтобы не бросалось в глаза с первого взгляда.
— Ну вот, — сказала я, спрыгивая на землю. Сейчас мы стояли так близко, что наши тела почти соприкасались. — Теперь ты выглядишь... приемлемо для возвращения в общество. Почти.
Галстук сидел криво. Одна прядь его обычно безупречных волос выбилась из прически и падала на лоб. А выражение его глаз... В выражении его глаз не было ничего «приемлемого». Там бушевала буря.
— А ты, — парировал он, его руки мягко легли мне на плечи, — выглядишь так, будто только что выиграла маленькую, но очень важную войну. И собираешься требовать контрибуцию.
Я усмехнулась, чувствуя, как напряжение окончательно уходит, сменяясь сладкой, томной усталостью и чувством глубокого удовлетворения.
— Контрибуция уже выплачена, — прошептала я, глядя на его губы, всё ещё блестящие от моего блеска. — Я получила всё, что хотела. И даже немного больше.
Он наклонился и поцеловал меня снова. На этот раз поцелуй был нежным, почти благодарным.
— Тогда, возможно, нам стоит вернуться, — сказал он, не двигаясь с места. — Прежде чем нас хватятся и Кол не начнёт очередной аукцион по поводу нашего... продолжительного отсутствия.
— А пусть ищут, — я махнула рукой, но уже знала, что он прав. Мы не могли просто исчезнуть на всю ночь. Особенно в такой день. — Ладно. Но сначала... помоги мне найти эту дурацкую шпильку. Ребекка убьёт меня, если я потеряю её сапфиры.
Мы нашли шпильку, закатившуюся под огромную вазу с декоративным деревом. Элайджа поднял её, аккуратно стряхнул пыль и, вместо того чтобы просто вручить мне, сам вставил её обратно в мои волосы, стараясь восстановить хоть подобие прежней укладки.
— Готово, — произнёс он, отступив на шаг, чтобы оценить результат. — Почти как было. Почти.
Я поправила сбившийся на плечах пиджак и вздохнула, глядя на освещённые окна бального зала. Музыка всё ещё лилась оттуда, но теперь она звучала как звон кандалов.
Наш маленький, прекрасный, абсолютно неподобающий побег заканчивался.
Я поджала губы, словно пытаясь размазать остатки блеска по ним, а затем неожиданно вспомнила. Вспомнила про стратегический запас, полученный от Ребекки.
Скользнув рукой в крохотную сумочку, что всё это время болталась на моём локте и терпела нашу с Элайджей близость, я растянула клапан. Затем, нащупав внутри прохладный металл тюбика, я извлекла его и, уловив прищуренный, оценивающий взгляд Элайджи, расплылась в торжествующей улыбке.
— Ребекка была права, — заявила я, откручивая крышечку. — Ты действительно... оценил его вкус раньше времени. Но теперь, — я поднесла аппликатор к губам, глядя на его отражение в тёмном стекле балконной двери, — пришло время восстановить статус-кво. Или... создать новый.
Элайджа стоял неподвижно, наблюдая, как я наношу на губы новый слой этого серебристого, почти неприлично влажного блеска. Его взгляд был прикован к моим губам с таким интересом, будто он изучал нечто стратегически важное.
В его глазах плескалась смесь восхищения, остаточного желания и той самой, тихой, почти хищной забавы, которая появлялась, когда что-то шло не по его плану, но оказывалось лучше любых планов.
— Новый статус-кво, — повторил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, насмешливая нота. — Интересная концепция. Подразумевает ли она, что я снова получу право... испортить твою косметику? Или это правило теперь работает только в одну сторону?
Я закончила с блеском, захлопнула тюбик со щелчком и бросила его обратно в сумочку. Затем подняла на него взгляд, позволяя губам сиять в лунном свете так же дерзко, как и до нашего побега.
— Это правило, — сказала я, делая шаг к нему и поправляя ладонью его всё ещё кривой галстук, — теперь работает по принципу взаимности. Но только если ты заслужишь. Возможно... другим танцем. Более приватным. Без зрителей.
Он поймал мою руку, остановив её на своём галстуке, и поднёс к губам. Его поцелуй на внутренней стороне запястья был таким же лёгким и холодным, как прикосновение ночного ветра, но от него по всей руке побежали мурашки.
— Ты выдвигаешь опасные условия, — прошептал он, его губы всё ещё касались моей кожи. — Особенно учитывая, что за нами, несомненно, уже наблюдают.
Он кивнул в сторону одного из тёмных окон верхнего этажа, где, как мне показалось, мелькнула тень.
Я фыркнула, но не отдернула руку.
— Пусть наблюдают. Пусть Кол заводит новый тотализатор. А Ребекка пусть подсчитывает убытки от испорченной причёски и макияжа. Это их семейное развлечение. А у нас... — я высвободила руку и обвила его шею, притягивая ближе, — свои развлечения. И свои правила.
Он улыбнулся. Улыбнулся той самой, редкой улыбкой, что, казалось, была визитной карточкой всех Майклсонов.
— Тогда, мисс Майклсон, — он сделал формальный полупоклон. — Готовы вернуться?
Я глубоко вдохнула, чувствуя запах ночи, его одеколона и едва уловимый аромат того самого блеска на своих губах.
— Конечно.
Он кивнул, подтверждая, что тоже готов. Затем предложил мне свой локоть и повёл обратно к освещённым дверям бального зала. Перед тем как переступить порог, он на секунду задержался, его взгляд скользнул по моему лицу, по сияющим губам, по сапфирам в волосах, которые он сам только что поправил.
И мы шагнули обратно в свет, в шум и в море глаз, оставив за спиной уединённую тишину балкона.
***
Мы вошли в зал и буквально нос к носу столкнулись с Колом, который, словно (а скорее всего, так оно и было) поджидал нас, прислонившись к одной из колонн с видом кота, нашедшего целую пачку сметаны. Его ухмылка расползалась по лицу так широко, что, казалось, вот-вот дойдёт до ушей. Он методично сканировал нас: мои губы (проверка на остатки блеска), его галстук (кривой, о боги, кривой!), общий вид лёгкой, но красноречивой растрёпанности.
— И как прошло уединение? — протянул он, не в силах скрыть ликующий блеск в глазах. — Подкрепились свежим воздухом? Обсудили... перспективы ландшафтного дизайна? Или, — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — просто наслаждались... тишиной?
Его взгляд скользнул по пиджаку Элайджи на моих плечах, и ухмылка стала ещё шире, почти достигая ушей. Посыл был ясен: улика номер один.
Элайджа не моргнул. Он просто поднял бровь, взгляд его оставался вежливо-скучным, будто Кол только что сообщил ему о падении акций какой-то незначительной компании.
— Воздух был приемлемым, — сухо ответил он, будто подводя итоги делового совещания. — Тишина — относительной. А что касается дизайна, — он слегка повернул голову в мою сторону, и в уголке его глаза дрогнула та самая, едва уловимая искорка, — мнения разделились. Требует дальнейшего изучения.
Кол фыркнул, но не стал настаивать. Его взгляд упал на меня.
— А хотя, не надо оправдываться, — махнул он рукой, смакуя каждое слово. — Я всё прекрасно видел. Ну, не видел, так почуял.
Я закатила глаза с такой силой, что, казалось, увидела собственный затылок. Театральность Кола в такие моменты была невыносима, но и бесконечно забавляла.
— Ты что-то хотел? Или просто стоишь тут, как гвоздь программы, чтобы смущать нас на пороге? — спросила я, снимая с плеч пиджак Элайджи. Шёлк подкладки скользнул по коже, оставляя после себя призрачное ощущение моего тепла и его запаха. Я аккуратно сложила его и передала обратно. Элайджа принял его, не глядя, но его пальцы на миг коснулись моих.
— Хотел? О, да! — воскликнул Кол, хлопнув себя по лбу с преувеличенным озарением. — Совсем вышибло из головы ваше... ботаническое исследование. Хотел пригласить тебя на танец, дорогая племянница. Раз уж первый, — он кивнул в сторону Клауса, всё ещё поглощённого беседой с Дженной, но, несомненно, прислушивавшегося к нашему разговору, — и второй, — он бросил многозначительный взгляд на Элайджу, — танцы уже благополучно приватизированы моими братьями. Скромному дяде тоже хочется поучаствовать в празднике. Ты же не откажешь любимому дяде Колу, правда?
Он закончил свою речь с такой фальшивой пафосной грустью, что я едва не рассмеялась. Мы с Элайджей переглянулись. Тот, почти незаметно для посторонних глаз, кивнул. В его взгляде не было ни тревоги, ни ревности, а лишь лёгкая усталая снисходительность и понимание правил игры. Колу нужно было внимание. Или материал для новых насмешек. Или просто повод потанцевать. В любом случае, отказывать было бессмысленно — он бы только раздул из этого целую драму.
— Ладно, — вздохнула я с преувеличенной неохотой, но улыбка пробивалась сквозь напускную суровость. — Один танец. Никаких комментариев. Ни намёков. Ни подколов. Просто танец.
— О, я — сама деликатность! — воздел руки к небу Кол, но хитрый огонёк в его глазах говорил об обратном. — Ни слова лишнего. Клянусь... мм, чем-нибудь очень ценным. Может, своим последним запасом приличного виски.
Он протянул руку с изысканным, слегка театральным жестом. Я положила свою руку на его ладонь, остро ощущая на себе тяжёлый, сканирующий взгляд Элайджи. Он не отошёл. Просто отступил на шаг, приняв позу наблюдателя. Или просто заинтересованного зрителя.
Кол повёл меня на площадку. Музыка сменилась на что-то ритмичное, живое, с намёком на старый джаз. И вопреки всем ожиданиям, Кол оказался прекрасным танцором. Его движения были ловкими, уверенными, полными какой-то хулиганской грации. Он не пытался прижимать меня слишком близко, не строил глазки — он просто танцевал, наслаждаясь музыкой и, несомненно, ситуацией.
— Ну, и через сколько минут он сдался? — с интересом спросил Кол, ведя меня в танце.
Я снова закатила глаза, но улыбка так и норовила сорваться с губ.
— Ты же согласился, что этот танец будет без намёков, подколов и комментариев, — пробурчала я, стараясь сделать вид, что моё внимание полностью поглощено сложным ритмом танца, а не абсурдностью этого разговора.
— Я солгал, — без тени раскаяния признался Кол. Его глаза, полные веселья, блестели в свете люстр. — И что теперь, расстреляешь меня за это? Прямо посреди бального зала? Будет драматично, но, боюсь, испортит твой наряд.
Он слегка повернул меня в танце, и мой взгляд на мгновение выхватил из толпы фигуру Элайджи. Он стоял у высокого столика, восстанавливая, кажется, дипломатические связи с каким-то важным гостем. Его пиджак снова сидел безупречно, галстук был поправлен, а лицо совершенно спокойно. И только я знала, какое пламя скрывает его ледяная маска.
Я повернула голову обратно к Колу, и моя улыбка стала еще шире.
— Вы оба проиграли, — выпалила я без всякого стеснения, позволив насмешке зазвучать в полный голос.
Кол вскинул брови с таким театральным изумлением, будто я только что объявила о краже фамильного серебра.
— Прости, я, кажется, ослышался? Мы оба? Ты хочешь сказать, что наш благородный братец, эта ходячая энциклопедия сдержанности, всё-таки выдержал и... — он сделал многозначительную паузу.
— Вы оба, — повторила я чётко, наслаждаясь каждым словом. — Ты застал только последние мгновения нашего уединения. Так вот, ваша ставка с Ребеккой была рассчитана на то, что он не выдержит первым. Что его «тысячелетнее самообладание» треснет под натиском моего платья и, прости господи, блеска для губ. Но вы, господа, — я подчеркнула слово, — не учли одного решающего фактора.
— И какого же? — Кол притворно-заинтересованно склонил голову, но в его глазах уже плескался восторг человека, которому только что подкинули самую сочную сплетню сезона.
— Меня, — спокойно заявила я, делая под его руководством изящный поворот. Шёлк платья взметнулся вокруг ног. — Вы не учли, что я не из тех, кто ждёт, пока на неё обратят внимание. Особенно когда ставки так высоки, а приз... — я бросила быстрый взгляд на Элайджу, который в этот миг как раз обернулся и поймал мой взгляд. Что-то в его взгляде дрогнуло, и я увидела ту самую, быструю искру понимания и одобрения. — Особенно когда приз того стоит.
Я вернула внимание Колу. Он застыл на полшага, его брови поползли вверх почти до линии волос, а ухмылка сменилась выражением чистого, неподдельного восхищения, смешанного с оскорблённой гордостью знатока, которого обошли на его же поле.
— О-о-о, — протянул он, заставив нас пропустить такт. Его глаза сияли новым, почти научным интересом. — Так вот как ты играешь. Ясно. Понятно. Значит, не он сорвал твою маскировку, а ты сама пошла в атаку. Блестяще. Абсолютно блестяще! — он снова повёл меня в танце, но теперь в его движениях сквозило ликование. — Ребекка будет в ярости. И в восторге. Особенно когда узнает, что проиграла не из-за его слабости, а из-за твоей... наглости. Это меняет всё!
Он бросил взгляд через моё плечо на Элайджу, который, казалось, уловил суть нашего разговора по выражению наших лиц. Уголки губ Элайджи дрогнули в той самой, редкой, почти незаметной усмешке, которая говорила: «Да, именно так. И что ты теперь будешь делать?»
— Я требую реванш! — объявил Кол, не снижая темпа. — Новые ставки! На следующее... приватное мероприятие. Теперь параметры другие. Теперь мы ставим не на его выдержку, а на твою... изобретательность. На то, сколько оригинальных способов ты найдёшь, чтобы нарушить его ледяное спокойствие. (Ты открываешь ящик Пандоры, Кол) Это куда интереснее!
Я фыркнула и позволила ему закрутить меня в энергичном повороте.
— Ты неугомонный, — констатировала я. — И азартный до безумия.
— Это семейная черта, дорогая! — воскликнул он, делая неожиданное, ловкое па, от которого у меня захватило дух. — Мы все такие. Просто у каждого свой способ это проявлять. Ник — через ярость и картины. Элайджа — через холодные расчёты и эту чёртову сдержанность. Ребекка — через романтические трагедии и шоппинг. А я... — он сделал паузу для драматизма, — я через наблюдение за всем этим цирком и создание побочных ставок. Это моё искусство. И ты, моя юная племянница, только что подняла его на новый уровень. Честное слово, я почти («Почти?» Врет как дышит. Хотя, он же не дышит...) рад, что ты в нашей семье. С тобой скучно не будет. Особенно ему.
Он снова кивнул в сторону Элайджи.
Танец подходил к концу. Музыка затихала, переходя в медленное, томное завершение. Кол, вопреки всему, закончил его с изяществом истинного джентльмена, склонившись в небольшом поклоне, когда последний аккорд растворился в воздухе.
— Благодарю за танец, именинница, — произнёс он уже без привычной иронии, с искренней, почти тёплой улыбкой. — И за бесценную информацию. Теперь я знаю, на что ставить в будущем. И, — он понизил голос до конспиративного шёпота, — не волнуйся. Я не буду рассказывать Нику все пикантные детали. Только общие итоги. Чтобы он знал, что его дочь в надёжных... ну, в надёжных руках, которые она сама выбрала. И которые, судя по всему, она вполне способна держать в ежовых рукавицах, когда захочет.
Он отпустил мою руку, сделал шаг назад и, подмигнув мне, растворился в толпе гостей, вероятно, уже ища Ребекку, чтобы поделиться сенсацией.
Я осталась стоять на краю танцпола, чувствуя лёгкое головокружение от темпа и откровений. Когда я подняла взгляд, Элайджа уже подходил ко мне. На его лице не было ни тени раздражения из-за моего разговора с Колом. Было скорее... удовлетворение. И та самая, опасная усмешка в глубине глаз.
— «В ежовых рукавицах», — повторил он тихо, останавливаясь рядом. — Интересная метафора. Особенно учитывая, что единственные рукавицы, которые были сегодня в игре, — это твои руки на моём галстуке.
Я улыбнулась, чувствуя, как по щекам разливается тепло.
— Он преувеличивает. Я была предельно нежна.
— О, я не жалуюсь, — парировал он, его рука снова легла мне на спину, но на этот раз выше, почти на плечо, в жесте скорее сопровождающем, чем властном. — Я просто фиксирую факты. Для будущих... отчётов. На случай, если Кол решит оформить наши отношения в виде букмекерской конторы.
Мы стояли так ещё мгновение, наблюдая, как зал постепенно пустеет, гости начинают прощаться, а слуги незаметно уносят пустые бокалы. Праздник подходил к концу. Моё совершеннолетие официально состоялось. И было отмечено не только пафосными речами и дорогими подарками, но и тем, что было важнее любых подарков: признанием, выбором и этим странным, новым балансом в нашей безумной семье.
— Устала? — спросил Элайджа, его голос прозвучал мягко.
— Да, — призналась я. — Но это приятная усталость. Такая, после которой спится крепко.
— Тогда, возможно, стоит завершить вечер? — он сделал шаг в сторону выхода из зала, приглашая меня следовать за ним. — Пока наш личный букмекер не придумал новые ставки на то, кто из нас первым предложит уйти.
Я рассмеялась и взяла его под руку. Мы пошли через зал, кивая на прощание оставшимся гостям, игнорируя многозначительные взгляды и улыбки. Клаус, стоя с Дженной, поймал мой взгляд и слегка кивнул. Это был жест, полный той сложной смеси усталого принятия и гордой нежности, которую лишь он мог вложить в один лишь кивок. Рядом Дженна улыбнулась мне тёплой, почти материнской улыбкой.
Кол и Ребекка, стоявшие у буфета, синхронно подняли в нашу сторону бокалы. Кол с ликующим подмигиванием, Ребекка с одобрительной, чуть хитрой улыбкой.
И мы вышли. Из шума, света и праздничного хаоса, в тишину ночного коридора, где только наши шаги отдавались эхом по мраморному полу.
Я остановилась, всё ещё держа Элайджу под руку, и подняла на него взгляд. В полумраке коридора черты его лица казались острее, а глаза ещё темнее, почти чёрными.
— Кстати, ты обещал подарок, — нарушила я тишину между нами. — Сказал, что планировал вручить его в более приватной обстановке.
Элайджа замедлил шаг, но не остановился. Его взгляд скользнул по моему лицу.
— Ты не забываешь ничего, не так ли? — произнёс он, и в его голосе прозвучала лёгкая усмешка.
— Особенно когда дело касается подарков, — парировала я, позволяя губам растянуться в улыбке. — Особенно от тебя.
Мы вышли к лестнице, что вела наверх, к нашим комнатам. Он остановился у её подножия, и его вторая рука коснулась моей ладони, которая всё ещё сжимала его локоть.
— Приватная обстановка, — повторил он, как бы обдумывая. — Да, я так и говорил. Но, кажется, мы уже успели создать достаточно... приватных обстоятельств на сегодня. Не думаешь?
— Одно не исключает другого, — я пожала плечами, чувствуя, как сердце начинает биться чуть быстрее. Не от предвкушения подарка, а от того, как он смотрел на меня сейчас. С тем выражением лица, которое бывало у него, когда он что-то планировал, но не хотел раскрывать все карты заранее. — Или твой подарок настолько скучный, что требует полной темноты и абсолютной тишины, чтобы произвести впечатление?
Он снова тихо рассмеялся.
— «Скучный» — не то слово, которое я бы использовал, — сказал он, начиная подниматься по ступенькам, всё ещё не отпуская моей руки. — Но он определённо требует... определённого настроя.
Мы поднялись на второй этаж. Коридор здесь был освещён только редкими бра на стенах, отбрасывающими на пол тёплые, дрожащие круги света.
Он подвёл меня не к двери моей комнаты, которая находилась в конце коридора и выходила окнами в сад, а к своей. Остановился перед ней, достал из кармана ключ и вставил его в замочную скважину. В этой практически гробовой тишине щелчок прозвучал оглушительно громко.
— После тебя, — он распахнул дверь и пропустил меня вперёд, жестом приглашая войти.
Комната Элайджи была такой, какой я её и представляла: безупречно чистой, строгой, почти аскетичной. Большая кровать (Хорошо... Очень хорошо...) с тёмным деревянным изголовьем, массивный письменный стол, заваленный аккуратными стопками книг и бумаг, высокие книжные шкафы, до потолка заполненные старинными томами в кожаных переплётах. Ничего лишнего. Ничего, что говорило бы о хобби, увлечениях или слабостях. За исключением одного.
На отдельном столике у окна стояла шахматная доска с фигурами из тёмного и светлого дерева. Партия была в разгаре, и, судя по положению фигур, весьма сложная.
Я улыбнулась про себя. Ну, естественно, у него должны быть шахматы.
— Присаживайся, — он указал на кожаное кресло у камина, в котором, судя по всему, он часто проводил время за чтением. Сам же подошёл к одному из шкафов, но не к книжному, а к тому, что стоял в углу, больше похожему на старинный секретер.
Я опустилась в кресло. Оно было удобным, обжитым и, кажется, до сих пор хранило лёгкий шлейф его одеколона. Я расстегнула застежку на туфлях, позволив себе немного расслабиться, и наблюдала за тем, как он что-то ищет.
Он достал небольшой футляр из тёмного, почти чёрного дерева, без каких-либо украшений. Футляр был старинным, с потёртостями на углах, но ухоженным. Он повернулся ко мне, держа его в руках, и секунду просто стоял, глядя на меня, будто взвешивая что-то.
— Я искал это с того самого дня, — наконец произнёс он, делая шаг вперёд. — С нашего разговора с Никлаусом в его кабинете, — он сделал паузу, и в его глазах мелькнул отблеск того допроса. — Я не мог найти ничего достойного. Ничего, что могло бы выразить то, для чего у меня нет слов. Пока не нашёл это.
Он протянул мне футляр. Я взяла его. Дерево было прохладным и гладким под пальцами. Я открыла крышку.
Внутри, на чёрном бархате, лежало не кольцо, не ожерелье и никакая иная драгоценность. Там покоился ключ. Большой, чёрный ключ. И свёрнутые в трубку документы.
Я замерла, не в силах оторвать взгляд. Это было... неожиданно. И бесконечно более значимо, чем любая драгоценность.
— Это ключ, — тихо сказал Элайджа, наблюдая за моей реакцией. — От дома. Не от этого особняка. От другого. Небольшого. В Италии, на побережье. Я приобрёл его... давно. Использовал как убежище, место, где можно было уединиться и забыть о всём на время. Но последние десятилетия он стоял пустым.
Он замолчал, давая мне осознать смысл его слов.
— Теперь он твой, — продолжил он, и его голос приобрёл ту самую, редкую мягкость, которая бывала только в самые интимные моменты. — Если ты захочешь. Если тебе когда-нибудь понадобится место, где можно просто быть собой. Без семьи, без драмы, без ожиданий. Место, куда никто не придёт без твоего приглашения. Даже я, — он подчеркнул последние слова. — Этот ключ — не приглашение. Это... возможность. Гарантия. Что у тебя всегда будет место, куда ты сможешь уйти, если всё станет слишком сложно. Если наша семья, наши... сложности, если даже я... станем непосильной ношей.
Я подняла на него взгляд, и в горле стоял ком. Это был не подарок. Это было доверие. В самом чистом, самом бескорыстном виде. Он не просто дарил мне дом. Он дарил мне свободу. Выход. Даже от него самого.
— Элайджа... — я начала, но голос предательски дрогнул.
— Я не жду, что ты воспользуешься им завтра, — быстро сказал он, как бы боясь, что я не пойму. — Или через год. Возможно, ты никогда не захочешь. Но он будет у тебя. Как напоминание. Что твой выбор — всегда твой. Что ты не обязана никому. Даже мне. Особенно мне.
Я закрыла футляр, сжимая его в ладонях так сильно, что дерево врезалось в кожу. Потом поднялась с кресла и подошла к нему. Он стоял неподвижно, его лицо было серьёзным, почти напряжённым, будто он ждал осуждения или непонимания.
Я не сказала ничего. Просто поднялась на цыпочки и поцеловала его. Медленно, нежно, со всей благодарностью, которую не могла выразить словами. Он ответил тем же, его руки обняли меня, прижимая к себе так крепко, будто боялся, что я исчезну.
Когда мы разорвали поцелуй, в моих глазах стояли слёзы, но я не дала им упасть.
— Спасибо, — прошептала я, и это одно слово вместило в себя всё. За доверие. За понимание. За этот безумный, невозможный, прекрасный подарок, который значил больше, чем все сапфиры мира.
— Не за что, — ответил он тихо. — Просто помни. Ты всегда можешь уйти. Но я надеюсь... что ты останешься.
Я посмотрела на футляр в своей руке, затем снова на него.
— Я останусь, — сказала я твёрдо. — Но приятно знать, что у меня есть выбор.
Он кивнул, и в его глазах читалось глубокое удовлетворение. Потом он взглянул на часы на камине.
— Уже поздно. Тебе стоит отдохнуть.
Я знала, что он прав. Весь день, вся эта эмоциональная буря давали о себе знать. Но уходить сейчас, с этим ключом в руке и с этим новым, оглушительным осознанием, казалось невозможным.
— А ты? — тихо спросила я.
— Я... закончу кое-что, — он кивнул в сторону своего стола с бумагами.
Мы стояли ещё мгновение, глядя друг на друга. Потом я поднялась на цыпочки и быстро поцеловала его ещё раз.
— Спокойной ночи, Элайджа.
— Спокойной ночи, Эстелла.
Я вышла из его комнаты, крепко сжимая в руке деревянный футляр. Ключ внутри слегка звенел при каждом моём шаге.
И когда я закрыла за собой дверь своей комнаты, прислонилась к ней спиной и открыла футляр снова, чтобы рассмотреть ключ снова, я поняла, что это был самый лучший подарок за всю мою жизнь. Потому что это был не просто предмет. Это было обещание. Обещание будущего, в котором я была не просто дочерью Клауса Майклсона или избранницей Элайджи. Я была собой. И у меня был ключ. От всего.
***
Я застыла на пороге гостиной, завороженно глядя на солнечные лучи, которые пробивались сквозь окна и выхватывали из полумрака клубы пыли, кружащиеся в воздухе.
Я не ревновала. Честно. Но в горле стоял странный ком — не боли, а... растерянности. Как будто кто-то переставил мебель в хорошо знакомой комнате, и теперь всё, хоть и на своих местах, выглядело чужим.
Дженна ушла утром. Быстро, почти украдкой, но не скрывая лёгкой, смущённой улыбки и намётанного взгляда, который я уже видела на своём лице после вечера с Элайджей. Кол и Ребекка, разумеется, уже растрепали эту новость по всему дому, сопровождая её комментариями, от которых даже у меня, привыкшей ко всему, горели уши. А я... Я просто не знала, как на это реагировать.
Раньше, когда я замечала их странное, напряжённое притяжение, мне становилось не по себе. Меня преследовал ядовитый укол ревности, который я старалась загнать поглубже.
Мне нравилась Дженна. И тогда, и сейчас. Но, несмотря на это, в тот момент я испытала иррациональное чувство потери.
Но сейчас... Разве не лицемерие — ревновать отца к другой женщине, встречаясь при этом с его братом?
Похоже, я не ревновала. Напротив, где-то в глубине, под слоем неловкости, зрело странное, тёплое чувство. Я была... рада за него.
Не за факт, что у него наконец-то появились отношения — честно говоря, за всю нашу совместную жизнь я не припомнила ни одной его серьёзной пассии, если не считать мимолётных увлечений, о которых узнавала постфактум. Нет, я была рада, что он позволил этому случиться. Допустил кого-то так близко.
Я слышала смех и перешёптывания Ребекки и Кола из столовой, но ноги отказывались сделать шаг в эту сторону. Мне хотелось просто стоять здесь, в этой полосе солнечного света, и пытаться понять, что именно изменилось в воздухе.
И прежде чем я успела сбежать вверх по лестнице или просто пройти мимо, мои мысли нарушил низкий, уверенный голос моего отца.
— Стелла?
Я развернулась к нему. Он стоял в другом конце холла, прислонившись к косяку двери в свой кабинет. На нём были простые джинсы и серая рубашка с закатанными по локоть рукавами.
На лице играла привычная, слегка насмешливая улыбка, но в глубине бирюзовых глаз мелькнула та самая, знакомая тень отцовского беспокойства. Он считывал моё состояние с полувзгляда, как всегда.
— В чём дело? — спросил он, и голос его звучал ровно, без привычной театральности.
И эти слова, неожиданные даже для меня, сорвались с губ сами собой.
— Ты счастлив? — выпалила я.
Тишина после моего вопроса стала настолько густой, что стало трудно дышать. Даже шепот из столовой на мгновение стих, будто Кол и Ребекка затаили дыхание, прильнув к замочной скважине. Сам вопрос прозвучал так неуместно, что я сама внутренне содрогнулась.
Но Клаус тоже замер. Его улыбка не стерлась, но стала другой. Менее показной. Более... задумчивой. Он оттолкнулся от косяка и медленно, не спеша, прошёл через холл, остановившись в паре шагов от меня. Солнечный свет падал теперь на нас обоих, отбрасывая длинные тени на полированный паркет.
— Счастлив? — он повторил моё слово, как бы пробуя его на вкус. — Странный вопрос. Особенно из губ моей дочери, которая обычно интересуется более практичными вещами. Вроде новых гримуаров или способов нейтрализовать моего брата в тренировочном зале.
Я не стала улыбаться в ответ. Просто смотрела на него, ожидая.
Он вздохнул, и этот вздох был непривычно... человечным. Лишённым обычного пафоса.
— Я... доволен, — сказал он наконец, подбирая слова с нехарактерной для него осторожностью. Его взгляд на мгновение упёрся куда-то за мою спину, в солнечное окно, будто ища там ответа. — Умиротворён, что ли. Это состояние для меня довольно редкое и, должен признать, приятное. Дженна... — он сделал паузу, и уголки его губ дрогнули в чём-то, что было почти мягкой улыбкой, — она не пытается меня изменить. Не боится. И не льстит. Она просто... принимает. Со всем багажом. Со всей этой тысячелетней историей безумия. И в этом есть определённая... простота. Которая после всего, через что мы прошли, кажется чем-то вроде роскоши.
Он перевёл взгляд на меня, и в его глазах читалось не только объяснение, но и вопрос. «А ты? Ты принимаешь это?»
Я медленно кивнула, обдумывая каждое его слово.
— Она мне нравится, — просто сказала я. — И мне... приятно видеть тебя таким. Не «Клаусом Майклсоном, гибридом, первородным, тираном». А просто... человеком. Который может позволить себе быть немного... спокойнее.
Он фыркнул, но в этом звуке не было раздражения.
— «Человеком». Какое унизительное слово. Но, пожалуй, в данном контексте... приемлемое, — он сделал шаг ближе и положил руку мне на плечо. Его прикосновение было твёрдым, привычным, но сегодня в нём чувствовалась какая-то особая, почти неуверенная нежность. — А ты? Тебя это... не смущает? Не вызывает отторжения? Видеть своего отца в роли... — он запнулся, подбирая слово, — в роли ухажёра?
Я рассмеялась, и этот смех прозвучал искренне, снимая остатки напряжения.
— Пап, после того как ты устроил настоящий допрос Элайдже в своём кабинете с блокнотом и вопросами о его финансовом состоянии, вид тебя в роли «ухажёра» кажется мне верхом нормы. Даже мило.
Он усмехнулся, и в его глазах блеснула знакомая, хищная искорка.
— Этот допрос был необходим. И, как показало время, вполне оправдан. Но речь не о нём. Речь о том, что... — он снова запнулся, что для него было редкостью. Он смотрел на меня, и в его взгляде шла какая-то внутренняя борьба. — Ты выросла, Стелла. И наши роли... они меняются. Я всегда буду твоим отцом. Всегда буду защищать тебя, даже от тебя самой, если потребуется. Но я больше не единственный мужчина в твоей жизни. И ты... ты больше не маленькая девочка, которой нужна моя постоянная опека. И видя, как ты строишь свои отношения, свою жизнь... это заставляет и меня пересматривать некоторые... приоритеты. Допускать в свою жизнь что-то новое. Даже если это «что-то» — упрямая женщина с острым языком и странным вкусом к моему искусству.
Я улыбнулась, чувствуя, как тот странный ком в горле наконец-то рассасывается, сменяясь тёплым, светлым чувством. Это было не ревность. Это было... принятие. Нового этапа. Для нас обоих.
— Она действительно называла твои картины «выразительным балаганом»? — спросила я, вспомнив один из рассказов Кола.
Клаус закатил глаза с такой театральностью, что это могло бы украсить любую сцену.
— Она назвала мою работу о падении Трои «визуальным воплем ярости подростка, переживающего первую невзаимную влюблённость». После чего я едва не вышвырнул её из мастерской. Но она... осталась. И начала указывать на технические недочёты. С таким видом, будто разбирает сочинение нерадивого ученика. И, чёрт возьми, кое в чём она была права.
Я не смогла сдержать смешок. Представить Клауса, выслушивающего критику от кого-либо, было почти невозможно. Но Дженна, казалось, нашла тот самый тон, который он не то чтобы принимал, но... уважал.
— Значит, у вас есть общий язык. Помимо... всего прочего, — сказала я, и в моём тоне не было ни капли намека на сегодняшнее утро, и их ночь, только констатация факта.
— Есть, — коротко кивнул он. Потом его взгляд стал пристальнее. — А у тебя? Всё в порядке? После вчерашнего? После... подарка?
Он не уточнял, о каком подарке речь. Но мы оба знали: речь шла о ключе от Элайджи. Я не сомневалась, что Элайджа никогда не подарил бы мне его, не поставив в известность Клауса. Это было бы слишком даже для них.
— Всё в порядке, — тихо, но твёрдо ответила я. — Больше, чем в порядке. Это был... лучший подарок.
Он долго смотрел на меня, и в его взгляде читалась сложная смесь эмоций: одобрение, лёгкая ревность, гордость и то самое, глубинное понимание, которое всегда было между нами, даже когда мы ссорились.
— Он поступил правильно, — наконец произнёс Клаус, и его голос звучал не как признание, а как вердикт верховного судьи. — Дал тебе пространство. Выбор. Не каждый на это способен. Особенно в нашей семье, — он усмехнулся. — Мы, Майклсоны, больше склонны запирать то, что нам дорого, в самой высокой башне. Или, в моём случае, в особняке с системой безопасности.
— Но ты же меня не запер, — мягко возразила я. — Ты дал мне крылья. Пусть и учил летать довольно... странными методами.
— Странность — необходимая часть твоего обучения, — парировал он, но в его тоне не было прежней суровости. — А что касается крыльев... Ты всегда была упрямым птенцом, который рвался из гнезда, даже не умея как следует ходить. Удержать тебя было невозможно. Оставалось лишь сделать так, чтобы твой полёт не стал последним.
Он снова положил руку мне на плечо, и на этот раз его прикосновение было просто отцовским. Уверенным, тяжёлым, но полным той неуклюжей нежности, которую он, кажется, хранил только для меня.
— Я рад, что ты нашла свой путь, Стелла. Даже если этот путь ведёт тебя к моему брату. Даже если он иногда заставляет меня скрипеть зубами до боли в челюсти. Ты... ты стала той, кем должна была стать. Сильной. Умной. Независимой. И если Дженна помогает мне... расслабить хватку, понять, что мир не рухнет, если я не буду контролировать каждую твою секунду, то... я готов это принять.
Это было почти признание. Почти извинение. Почти благословение. Всё вместе, завёрнутое в фирменную клаусовскую упаковку из цинизма и гордости.
Я шагнула вперёд и обняла его. Не часто, не каждый день мы позволяли себе такие проявления. Но сегодня это казалось правильным. Он на мгновение замер, а затем его руки обхватили меня, крепко, почти болезненно, будто боясь, что я передумаю и сбегу.
— Я люблю тебя, пап, — прошептала я ему в грудь.
Он не ответил сразу. Просто держал меня, прижимая к себе.
— Я знаю, — наконец произнёс он, и его голос прозвучал хрипло. — И ты знаешь. Всё остальное — просто детали.
Мы стояли так ещё мгновение, в полосе солнечного света, среди тишины огромного холла. А потом он отпустил меня, отступил на шаг и снова стал тем самым Клаусом Макйлсоном.
— Ладно, хватит сентиментальностей. У меня ещё полдня впереди, а ты, наверное, собираешься на какую-нибудь очередную тренировку, где будешь пытаться сломать шею моему брату под предлогом совершенствования боевых навыков. Только, чёрт возьми, Стелла, постарайся не переусердствовать. Когда дело касается тебя, Элайджа становится более вспыльчивым.
Я рассмеялась, чувствуя, как последние тени сомнений рассеиваются.
— Постараюсь. Но не обещаю. Его уверенность иногда требует... коррекции.
— О, я не сомневаюсь, — он ухмыльнулся. — Иди. А я... пожалуй, позвоню Дженне. Уточню её мнение по поводу оттенка ультрамарина в моей новой работе. Она, кажется, считает, что я переборщил с синим.
Он развернулся и направился обратно в свой кабинет. Его походка была уверенной, как и всегда. Но теперь в ней не было той вечной, готовой к бою напряжённости. Была... лёгкость. Непривычная, но подходящая ему, легкость.
Я смотрела ему вслед и понимала: его отношения с Дженной и мои с Элайджей стали для нас новой точкой отсчёта. Снова.
Комментарий к части:
Наконец-то. В следующей главе можно переходить к рекомендациям Кола и сокрушению Элайджи.
Ну, вы поняли, да?