Только мы
Мой Телеграм канал @mulifan801 с роликами - https://t.me/mulifan801
Мой ТикТок darkblood801 с роликами https://www.tiktok.com/@darkblood801?is_from_webapp=1&sender_device=pc
Ролик - https://www.tiktok.com/@skymoonblood2/video/7589981236601441548?is_from_webapp=1&sender_device=pc
Если найдете ошибки — пишите в комментариях.
Глава 28
Я стояла посреди кабинета Клауса, ощущая себя не то обвиняемой на суде, не то лабораторной крысой, которая вот-вот признается, что тайком ела дорогой сыр с полки. Воздух здесь всегда пах старыми книгами, дорогим коньяком и едва уловимым напряжением, которое я сейчас излучала.
Элайджа восседал в кресле для гостей с привычно идеальной осанкой, словно посол, ожидающий начала переговоров. Его локоть покоился на подлокотнике, длинные пальцы почти касались колена. Только чуть более прищуренные, чем обычно, глаза выдавали не просто вежливый интерес, а живую заинтересованность. Его явно интересовала причина, почему я затащила их обоих в этот кабинет. И даже гораздо сильнее, чем он сейчас показывал.
Клаус же развалился в своём массивном кожаном троне за рабочим столом, заваленным сейчас не столько бумагами и книгами, сколько набросками. Он упёрся локтями в столешницу, сложил ладони домиком и положил на них подбородок. Его взгляд словно буравил меня насквозь.
Честно говоря, я не сразу решилась на этот... разговор. Мысль крутилась в голове с самого утра, после того странного, солнечного разговора с ним в холле. Зачем им это знать? Я и сама почти забыла. Та жизнь стерлась, как старый рисунок на песке, оставив после себя лишь смутное ощущение диссонанса. Но факт оставался фактом: Клаус растил меня семнадцать лет. Кормил с ложечки, терпел мои истерики из-за выпавшего молочного зуба, читал на ночь самые мрачные сказки, какие только мог найти. И он, чёрт возьми, заслуживал знать, почему его "маленькая девочка" с пелёнок смотрела на мир взглядом уставшего циника, а в пять лет уже вела с ним споры о природе зла.
Элайджа... Элайджа был отдельным случаем. Самой заинтересованной стороной после Клауса. Признаться одному и скрыть от другого? В этом доме? Да Кол бы через час устроил инсценировку с куклами и озвучкой, просто чтобы посмотреть на нашу реакцию. Нет, если уж каяться, то перед всем трибуналом.
Что до Кола и Ребекки... Я была почти уверена, что они сейчас прилипли к замочной скважине, как два назойливых мотылька к лампе. Кол, несомненно, будет истерично хихикать над всей этой ситуацией, а Ребекка... Ребекка, возможно, просто пожмет плечами. В конце концов, в их тысячелетней жизни встречались и похлеще странности. Хотя... «Я помню прошлую жизнь, но теперь забыла» — это даже для Майклсонов звучало как сюжет дешёвой мистической мелодрамы.
— Я должна вам кое в чём признаться... — наконец выдавила я, чувствуя, как слова застревают в горле. Я бросила взгляд на Клауса, потом на Элайджу, потом снова на Клауса, ища в их лицах хоть намёк на снисхождение. Затем мои глаза автоматически метнулись к двери.
Молюсь всем богам, чтобы эти двое не ворвались сейчас с криками «А мы так и знали!». Главное — чтобы не перебивали. Хотя с Колом об этом можно было только мечтать.
— Стелла, ты стоишь уже пять минут как статуя и смотришь на нас таким взглядом, будто только что призналась, что это ты устроила массовые убийства в городе, — Клаус произнёс это с той театральной усталостью, которая обычно предшествовала либо взрыву, либо особенно язвительной шутке. — Так что выкладывай. Что ты ещё натворила? Сожгла архивные документы? Подменила все чернила в моих ручках на невидимые? Или, — его взгляд на секунду стал острым, — это что-то связанное с подарком Элайджи? Если он тебе не понравился, я могу лично проследить, чтобы он подобрал что-то более... соответствующее.
Элайджа, не меняя позы, лишь слегка приподнял бровь. Молчаливый упрёк брату: «Не дави на неё. Она и так нервничает».
Клаус в ответ откинулся на спинку кресла и развёл руки в стороны с таким размахом, будто собирался обнять весь мир, а потом передумал.
— Ну? Говори. Что такого ужасного ты можешь нам сказать, чтобы удивить? Если ты хочешь признаться, что это ты в одиннадцать лет спалила мою картину... то я знаю. Давно. Просто ждал, когда сознаешься.
Я застыла, удивлённая его словами, и в голове вспыхнул тот самый образ. Огромное, мрачное полотно в багрово-золотых тонах, которое он писал с таким ожесточением, что краски, казалось, кричали с холста. И мой детский, абсолютно искренний эксперимент: «А что, если огонь будет не красным, а синим?»
Результат был скорее «пепельно-чёрным с элементами структурного коллапса». Помню, как он тогда вбежал в мастерскую, увидел дымящиеся руины своего шедевра и меня, стоящую рядом с самым невинным выражением лица на свете... И рассмеялся. Я тогда сделала вид, что не в курсе, почему его свежая картина внезапно загорелась. Я знала, что он знал. Но мы никогда не говорили об этом.
— Нет... То есть да, — я покачала головой, чувствуя, как губы сами тянутся в улыбку при этом воспоминании. — Я действительно её сожгла. Но сейчас не об этом.
Я сделала глубокий вдох, как перед прыжком в ледяную воду, и уставилась на кончики своих туфлей. Лак блестел под лучом света, выхватывающим меня из полумрака кабинета.
— Это связано... кое с чем другим. Со мной. С тем, почему я с самого детства казалась тебе... — я подняла глаза и встретила взгляд Клауса, — слишком непохожей на других детей. Ты сам говорил, что мои мысли не детские. Что я смотрю на мир как старый, уставший циник, которому наскучила даже собственная вечность.
«И как, чёрт возьми, это сказать? — пронеслось в голове. — Привет, я, оказывается, переродилась в этого младенца, которого ты подобрал, и пока росла, помнила целую другую жизнь. Но сейчас не помню почти ничего, так что можешь не паниковать?»
Звучало как бред сумасшедшего. Или как очень плохая шутка. Особенно в этом кабинете, где стены помнили реальные проклятия, вампиров и смерть. На фоне всего этого моя "тайна" казалась жалкой и почти смешной.
Но отступать было некуда. Я сжала кулаки, чувствуя, как холодное золото кольца с синими сапфирами впивается в ладонь.
— В ту ночь, когда ты нашёл меня... — начала я, и мой голос прозвучал тише, чем я хотела. — Я... не просто очнулась. Я пришла в себя. С полным осознанием того, кем я была. Вернее, кем была до этого. У меня были воспоминания. О другой жизни. О том, что я была кем-то другим.
Я не смотрела на них. Смотрела куда-то в пространство между ними, на полку с древними фолиантами.
— Сначала я помнила всё очень ясно. Это было ужасно. Осознавать себя в беспомощном теле, неспособном даже говорить, когда в голове роятся мысли взрослого человека. Я злилась, боялась, пыталась понять, за что мне это. Но со временем... воспоминания стали тускнеть. Лица, имена, детали — всё это растворилось. Остались только... обрывки. Ощущения. Какие-то смутные знания, которые мне неоткуда было взять, но которые я знала. И... характер. Упрямство, цинизм, нелюбовь к правилам... Это всё — не от тебя, Клаус. Ну, не полностью. Это пришло оттуда. От той, кем я была.
Я рискнула поднять взгляд. Клаус сидел неподвижно. Его лицо было спокойным, но глаза... в его бирюзовых глазах бушевала буря. Не гнева. А шока. Он словно пересматривал всю нашу совместную жизнь.
Элайджа не двигался. Его лицо оставалось непроницаемым, но пальцы слегка сжали подлокотник кресла.
— Вот почему... — прошептал наконец Клаус. Его голос был хриплым. — Вот почему ты никогда не была по-настоящему испугана. Не плакала по ночам от страшных снов, как другие дети. Вот почему ты иногда смотрела на мир с такой... усталой оценкой. И почему твое детское ворчание казалось мне... слишком осознанным, — он провёл рукой по лицу. — Чёрт возьми. Все кусочки пазла... они всегда были передо мной. Я просто не видел картины, потому что не знал, что её нужно искать.
— Я не скрывала это со зла, — быстро сказала я, чувствуя, как сжимается горло. — Сначала я просто не могла объяснить. Потом... боялась, что ты подумаешь, что я одержима, или сочтёшь сумасшедшей. А потом, когда воспоминания почти ушли... зачем бередить то, что и так почти исчезло? Ты стал моим отцом. Эта жизнь стала единственной реальной. И я... я просто хотела быть твоей дочерью. Настоящей.
— Ты ею и была, — резко сказал Клаус. Он отодвинул кресло и встал, подойдя ко мне. Он взял меня за подбородок, заставив посмотреть ему в глаза. — Ты она и есть. Неважно, какие призраки жили в твоей голове тогда. Ты та, кто ругалась со мной из-за платьев. Та, кто училась летать на метле и сожгла мою лучшую картину. Та, кто не побоялась вонзить в себя нож, чтобы спасти нас. Это — ты. А не какая-то тень из прошлого.
В его словах не было сомнения. Была не терпящая возражений уверенность. И впервые за этот разговор что-то во мне дрогнуло и расслабилось.
— Это объясняет некоторые особенности твоего магического развития, — задумчиво произнёс Элайджа. Мы оба повернулись к нему. Он сидел, сложив пальцы домиком. — Необычайно раннее осознание себя, способность к сложной концентрации... Мне всегда казалось, что ты используешь свои силы гораздо свободнее, чем остальные ведьмы.
Его взгляд стал задумчивым, почти аналитическим, но без оттенка страха или отторжения.
— Ты сказала, воспоминания ушли. Но остались инстинкты. Знания. Это... бесценно. И опасно. Но не для нас. Для тех, кто может попытаться использовать эту аномалию.
— Никто не посмеет, — рявкнул Клаус, отпуская мой подбородок, но его рука тут же легла мне на плечо в защитном жесте.
— Разумеется, — Элайджа кивнул, как будто это было само собой разумеющимся. Затем он медленно поднялся. — Благодарю за доверие, Эстелла. Это... проливает свет на многое. И, должен признать, делает картину ещё более захватывающей.
Он сделал небольшую паузу, и его взгляд стал твёрже.
— Но это ничего не меняет. Ты — это ты. Со всеми твоими знаниями. И со всем остальным.
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Я ожидала гнева, недоверия и, возможно, допроса... а получила это. Это странное, майклсоновское принятие, которое не стирало факты, а просто вписывало их в свою вселенную, становясь ещё одним поводом для гордости и ещё одним пунктом в списке «почему наша семья самая особенная».
Дверь в кабинет с лёгким скрипом приоткрылась. В проёме показалась физиономия Кола.
— Так и знал, что здесь происходит что-то сочное, а меня не зовут! — заявил он, протискиваясь внутрь. За ним, вздыхая, вошла Ребекка. — Ну? Поделитесь уже с бедным, любопытствующим дядей! Звёздочка призналась, что она на самом деле инопланетянка? Или королева потерянного континента? О, я знаю! Она — перевоплотившаяся Клеопатра! Ведьмы украли её душу и засунули в ребёнка для своего тёмного ритуала!
Я фыркнула, смотря, как Клаус закатывает глаза, а на губах Элайджи дрогнула та самая, едва заметная улыбка.
— Почти угадал, Кол, — тихо сказала я, глядя на своих безумных и прекрасных родственников. — Просто... предыдущая версия меня была немного старше. И, кажется, намного скучнее.
Десять минут спустя, когда я повторила Ребекке и Колу своё признание, атмосфера в кабинете сменилась с напряжённой на... ошеломлённо-любопытствующую. Мы расселись кто где.
Элайджа продолжал восседать в своём кресле, словно мудрый советник при королевском дворе, наблюдая за разворачивающимся спектаклем. Я устроилась на краю дивана, как раз с той стороны, где находился он. Кол и Ребекка втиснулись на диван рядом со мной, вынудив меня подвинуться. Клаус по-прежнему стоял, прислонившись к массивному столу рядом с кожаным троном, скрестив руки на груди. Но теперь его лицо смягчилось.
— Подожди, то есть ты реально хочешь сказать, — начал Кол, поворачиваясь ко мне с видом человека, которому только что открыли величайшую тайну мироздания. — Что когда ты открыла глаза и увидела Ника в этом... незабываемом состоянии... — он развернулся к Ребекке, понижая голос до преувеличенного шепота, который был слышен во всех углах комнаты, — ну, ты знаешь, когда он начинает рычать как загнанный зверь и отрывать всем головы...
— Кол, я всё слышу, — сухо напомнил о себе Клаус.
Кол махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи, и продолжил, как ни в чём не бывало:
— И ты, увидев его в том самом состоянии, решила не бежать от него, а... решила, что он станет хорошим отцом? Мол, «Смотрите-ка, какой бешеный тиран! А почему бы не сделать его своим отцом?». То есть, вместо того, чтобы тихо смиренно ждать, пока тебя сдадут в безопасные руки, ты сама решила остаться с ним. С бессмертным гибридом-психопатом, который только что убил кучу людей и был залит их кровью с головы до ног.
Я на минуту задумалась, откапывая в памяти те смутные, обрывочные ощущения. Картинки были туманными, но чувства... чувства остались.
— Я на самом деле плохо помню, о чём я точно думала тогда, — призналась я, глядя на свои сплетённые пальцы. — Помню запах крови, земли и чего-то металлического. Помню... не столько трупы, сколько ощущение мёртвой тишины после криков. И его лицо. Да, с этими вампирскими венами под глазами.
Я подняла взгляд и встретилась глазами с Клаусом. В его бирюзовых, теперь уже полностью человеческих глазах, отражалась та самая ночь.
— Но помню и другое, — продолжила я тише. — Что он смотрел на меня. Не сквозь меня. Не как на вещь или на часть ритуала. А... рассматривал. С недоумением. И с какой-то... усталой досадой. Как на проблему, которую теперь неудобно просто выбросить. А потом... потом он взял меня на руки. Не уронил. Не схватил. Взял. И запах крови смешался с запахом его куртки... и было... не страшно. Было... так должно быть.
— Ага, — с лёгким, хрипловатым смешком проговорил Клаус, отталкиваясь от стола и делая пару шагов в нашу сторону. — И первое, что ты сказала мне, это было «агу». Очень содержательный разговор. Вместо положенного детского рёва — просто лепет. А потом, когда я попытался отнести тебя в ту самую службу...
Он покачал головой, и в его глазах вспыхнула знакомая смесь раздражения и гордости.
Кол фыркнул, откидываясь на спинку дивана.
— Так вот откуда твоя любовь к драматическим жестам! Это не семейное, это врождённое! Ты с пелёнок поняла, что лучший способ добиться своего от Майклсона — это устроить магический скандал. Гениально, Звёздочка. Примитивно, но гениально.
— Она не «устроила», — мягко поправил Элайджа. Его спокойный голос резко контрастировал с весёлым тоном Кола. — Она инстинктивно проявила силу, о существовании которой даже не подозревала. Чтобы выжить. Чтобы остаться с тем, кого её душа, даже обременённая памятью прошлой жизни, уже признала... точкой безопасности. Или судьбой.
Все взгляды обратились к нему. Он сидел, по-прежнему откинувшись в кресле, его пальцы были сложены перед ним.
— Это логично, — продолжил он. — Новорождённый, даже с сознанием взрослого, существо беспомощное. В той ситуации был только один источник силы, способный обеспечить выживание. Им был Никлаус. Её реакция была не эмоциональной прихотью. Это был расчёт. «Сильнейший хищник здесь он. Значит, он — моя защита». Всё остальное, привязанность, семья, любовь, пришло потом. Но фундамент... фундамент был заложен в ту первую секунду её сознательного взгляда на него.
В кабинете воцарилась тишина. Даже Кол на мгновение приумолк, обдумывая слова брата.
Я смотрела на Элайджу, и что-то внутри щёлкнуло. Он был прав. Точнее, он увидел ту правду, которую я сама никогда до конца не формулировала или забыла. Не было там высоких мыслей о «хорошем отце». Был холодный, отчаянный расчёт выжившего: «Этот монстр только что всех убил. Он самый опасный. Значит, с ним я в безопасности. Значит, он мой».
Клаус хмыкнул, нарушая тишину. Он подошёл к дивану и остановился прямо передо мной, заслонив собой свет от лампы.
— Ну что ж, — произнёс он, и в его голосе звучала странная, почти нежная насмешка. — Получается, я был обречён с самого начала. Меня выбрали не за красивые глаза или "доброе" сердце. Меня выбрали как самый эффективный инструмент для выживания, — он наклонился чуть ближе, и его губы дрогнули в ухмылке. — Признайся, если бы там, в том лесу, оказался кто-то посильнее меня в тот момент, ты бы переметнулась к нему, да?
Я подняла на него глаза и, не моргнув, ответила:
— Конечно. А ты бы на моём месте поступил иначе?
Он громко рассмеялся. И этот смех заставил Ребекку улыбнуться, а Кола присвистнуть.
— Нет, чёрт возьми, нет! — воскликнул он, выпрямляясь. — Я бы сделал то же самое! Нашёл бы самого сильного в округе и вцепился бы в него мёртвой хваткой! — он посмотрел на меня, и в его взгляде горела та самая, дикая, майклсоновская гордость. — Видишь, Ребекка? Видишь, Элайджа? Она не просто моя дочь. Она — Майклсон. До мозга костей. Даже не зная этого. Даже будучи кем-то другим.
Ребекка улыбнулась, качая головой.
— Это объясняет, почему ты практически никогда не мог её ни в чём переубедить, Ник. Вы оба смотрите на мир с одной и той же, чудовищно прагматичной точки зрения. Только она, кажется, даже циничнее тебя. По крайней мере, в тот момент.
— О, это мы ещё проверим, — проворчал Клаус, но беззлобно. Он снова посмотрел на меня. — Ладно, маленькая хитрюга. Тайна раскрыта. Призраки прошлого почти изгнаны. Что теперь?
Я пожала плечами, чувствуя, как огромная тяжесть, которую я даже не осознавала, что несу, наконец уходит с плеч.
— Теперь? — я обвела взглядом их всех: Клауса с его хищной усмешкой, Элайджу с его умным, понимающим взглядом, Ребекку с тёплой улыбкой и Кола, который уже явно придумывал, как обыграть эту историю в следующий раз за столом. — Теперь всё будет как было. Я — Эстелла Майклсон. Вы — моя безумная семья. А всё остальное... — я махнула рукой, — всё остальное... Это просто старая история. Которая закончилась тем днём, когда ты не отнёс меня в ту службу, Клаус.
Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое.
— Да. Которая закончилась. Именно так.
Кол, не выдержав, снова влез в разговор:
— Отлично! Все тайны раскрыты, все довольны! Теперь я могу спокойно вести свою книгу ставок, зная все вводные данные. Следующий тотализатор: «Через сколько лет наша перерождённая племянница наконец устанет от благородных манер Элайджи и свернёт ему шею по-настоящему, не в тренировочном зале?» Ставки принимаются!
Элайджа лишь приподнял бровь, а Клаус фыркнул. Но никто не стал его останавливать. Потому что это и было нормой. Потому что, несмотря на все тайны, прошлые жизни и магические аномалии, некоторые вещи в этом доме оставались неизменными. И Кол с его ставками был одной из таких вещей.
Я бросила взгляд на часы на каминной полке. Стрелки безжалостно показывали, что утро давно перевалило за полдень. Мысленный список дел на день зашевелился в голове: последние главы трактата по симбиотической магии, уход за розами, та книга о тёмных обрядах, которую я наконец-то выпросила у Клауса под честное слово не пробовать ничего на практике... И...
Внезапно последняя мысль перечеркнула всё.
Илия!
Я подпрыгнула с дивана так резко, что Кол вздрогнул и чуть не выронил воображаемую записную книжку для ставок. Я велела щенку ждать в комнате, рассчитывая, что этот разговор займёт минут пять, ну десять максимум. Что им, возможно, придётся это переварить и всё обдумать. Я никак не ожидала, что он превратится в исповедь и семейный совет. Бедный пёс наверняка уже протоптал дорожку к двери, сидит, уткнувшись носом в щель, и тихо скулит, теряя веру в человечество... или в вампирство, в нашем случае.
— Мне нужно идти! — выпалила я, уже разворачиваясь к двери. — Я совсем забыла о собаке!
Четыре пары глаз уставились на меня с разной степенью понимания.
— Собаке? — переспросил Клаус, его бровь поползла вверх. — Ты хочешь сказать, что прервала наше глубокомысленное обсуждение твоего метафизического происхождения из-за... выгула пса?
— Я приказала ему ждать в комнате! — объяснила я уже на ходу. — Думала, ненадолго! Он, наверное, уже полчаса сидит у двери и смотрит на неё, как на предателя. Или методично разбирает на нитки мою новую подушку. Мне нужно срочно!
Элайджа, самый практичный из всех, лишь слегка кивнул, как будто поступок «спасти подушку от собаки» был абсолютно логичным завершением разговора о реинкарнации.
Ребекка сдержанно усмехнулась. Кол же рассмеялся в полный голос.
— О, это великолепно! — воскликнул он. — Вселенские тайны, глубины души, тысячелетние секреты... и всё отходит на второй план перед перспективой лужи на полу или разорванной подушки! Это так по-человечески! И так по-нашему! Беги, Звёздочка, беги спасать своё имущество от пушистого вандала! Мы тут подождём!
Я уже не слушала. Выскочив из кабинета, я помчалась по коридору к лестнице. Каблуки отчаянно стучали по паркету, нарушая торжественную тишину особняка.
Действительно, это так по-нашему.
Я подбежала к двери своей комнаты и замерла на секунду, прислушиваясь. Из-за двери не доносилось ни скуления, ни скребания когтями. Была лишь тишина.
«Ох, только не это...», — пронеслось в голове, и я распахнула дверь.
Илия сидел посреди комнаты, прямо на середине ковра. Моя новая шёлковая подушка, которую я так берегла, лежала рядом. Нетронутая. Он просто сидел, положив голову на лапы, и смотрел на меня своими тёмными, преданными глазами. Его хвост лишь слегка пошевелился при моём появлении.
Видимо, он не стал рвать подушку. Он решил просто... разочарованно ждать. И этот немой, полный грусти укор был в тысячу раз хуже любого разгрома.
— Прости, мальчик, — прошептала я, опускаясь перед ним на колени и обнимая его мохнатую шею. — Совсем забылась. Пошли гулять. Сейчас же. И я куплю тебе самую большую кость в городе. Обещаю.
Илия лизнул мне щёку, как бы говоря: «Ладно, прощаю. Но кость — это обязательное условие».
***
Я сидела за туалетным столиком, медленно проводя гребнем по влажным, тяжёлым прядям волос. Вечерний покой окутал комнату, нарушаемый лишь тихим, мерным сопением Илии с его лежанки. Я улыбнулась, глядя на его развалившуюся мохнатую тушку. Всё, что нужно для собачьего счастья: сон, еда, долгая прогулка (с костью в придачу, как и было обещано), и вот он, довольный, посапывает, переваривая дневные приключения.
С лёгкой усмешкой я снова провела расчёской по волосам, откинула прядь за ухо, подняла взгляд к зеркалу. И застыла.
В отражении, в глубине комнаты, прямо у двери, стоял он. Элайджа. Его тёмный костюм сливался с полумраком, и только белизна рубашки и бледное лицо выделялись в зеркальной глади.
Как долго он здесь стоит? Я снова так глубоко ушла в себя, что не почувствовала его присутствия? Это начинало становиться привычкой. Или он намеренно оттачивал это умение растворяться в пространстве?
— Элайджа? — произнесла я, поворачиваясь к нему на табурете. Расчёска с тихим стуком легла на мраморную столешницу.
Мой большой, мягкий банный халат, слегка сполз с одного плеча, обнажив кожу до ключицы. Я не стала его поправлять. Пусть видит.
В последнее время он всё чаще входил в мою комнату без стука, как будто стирая невидимую меловую линию, которую когда-то сам же и провёл. Сначала это было редким исключением. Потом — чаще. Теперь... Теперь это почти норма.
Он не ответил сразу. Его взгляд скользнул по моему отражению в зеркале, затем перешёл на меня, задержался на линии обнажённого плеча и на влажных прядях волос, падающих на шею. В его глазах что-то дрогнуло.
— Мне показалось, я услышал, как Илия скулит, — наконец сказал он, и его голос прозвучал в тишине комнаты тише, чем обычно. Ложь была настолько прозрачной, настолько вежливо-неуклюжей, что от неё внутри стало тепло и смешно одновременно. Илия в этот самый момент издал особенно громкое, довольное «хр-р-р-уф» во сне. — Но, как вижу, все в порядке.
Он сделал шаг вперёд, выходя из тени. Его пальцы медленно, почти небрежно, разжали узел галстука, и он снял его, свернув бесформенным комочком и засунув в карман пиджака. Этот мелкий, бытовой, неформальный жест в моей спальне говорил громче любой пафосной речи.
— Ты сегодня... рассказала нам нечто важное, — продолжил он, остановившись в двух шагах от меня. Он не вторгался в личное пространство, но его присутствие словно заполняло всю комнату. — И после таких откровений... иногда бывает сложно остаться наедине с мыслями.
Это была не проверка. Не допрос. Это была... забота. Завуалированная под наблюдение, под случайный визит "мимоходом". Он пришёл убедиться, что я в порядке. Что груз сказанного не раздавил меня под своей тяжестью. И, возможно, что я не передумала. Что не сбегу в ту самую итальянскую виллу, ключ от которой лежал сейчас в моём ящике.
Я ухмыльнулась, не сводя с него глаз, и нарочно позволила халату сползти ещё на сантиметр.
— С мыслями я как раз справляюсь, — ответила я. — А вот с расстёгнутым галстуком в моей спальне — нет. Ты расширяешь границы дозволенного, мистер Майклсон. Всё чаще и без предупреждения.
Он не смутился. Уголки его губ дрогнули в той самой, редкой, почти невидимой улыбке, которая достигла глаз.
— Границы, — повторил он, как бы пробуя это слово. — Да. Они, кажется, стали... более проницаемыми. После сегодняшнего, — он сделал ещё один маленький шаг. Теперь я чувствовала лёгкий шлейф его одеколона, смешанный с запахом ночного воздуха. — Это даёт определённую... свободу. От излишних формальностей.
— Свободу входить без стука? — я подняла бровь, но в моём голосе не было упрёка. Было любопытство. И тот самый, вечный вызов, который, кажется, был единственным языком, на котором мы умели говорить по-настоящему.
— Свободу... приходить, когда я считаю нужным, — мягко поправил он. Его взгляд снова упал на моё плечо, и на этот раз он не стал его игнорировать или отводить глаза с притворной учтивостью. Он медленно поднял руку и кончиками пальцев поправил складку махровой ткани, мягко прикрывая обнажённую кожу. Прикосновение было мимолётным, прохладным, но от него по всему телу пробежали мурашки. — Даже если для этого придётся использовать предлог о беспокойстве за собаку.
Я тихо рассмеялась и положила свою руку поверх его, ещё лежащей на моём плече.
— Скулил, говоришь? А по-моему, он храпит, как трактор. Ты просто искал повод. Как всегда.
— Возможно, — признал он, и его ладонь перевернулась, а пальцы сомкнулись вокруг моей, слегка приподнимая руку. — Но раз уж я здесь... не выгонишь же ты меня, ссылаясь на правила приличия, которые сама же назвала «устаревшими» во время нашего последнего спора об этикете?
— Зависит от того, как ты себя поведёшь, — парировала я, но не отняла руку. Наоборот, мои пальцы начали водить по его суставам. — Если продолжишь стоять как изваяние и говорить загадками — возможно, и выгоню. Заскучаю. Если будешь полезен... например, поможешь досушить эти проклятые волосы, — я кивнула в сторону полотенца, небрежно брошенного на спинку стула, — тогда, может быть, и разрешу остаться. На время.
Элайджа посмотрел на полотенце, затем на мои влажные, тяжёлые пряди, свисающие почти до талии, и в его глазах вспыхнула искра тёплого, почти бытового веселья. Это была не та улыбка, что бывала на балах или во время смертельно опасных переговоров. Это была другая улыбка. Домашняя. Принадлежащая не Первородному, а просто мужчине, который оказался в спальне женщины и получил нелепое задание.
— Высушить волосы девушке, которая только что перевернула наше представление о реальности, — произнёс он, принимая полотенце. — Кажется, это достойная плата за нарушение границ.
И он, Элайджа Майклсон, тысячелетний Первородный, встал позади меня. Его пальцы принялись бережно промокать мои волосы мягким полотенцем. А я сидела с закрытыми глазами, слушая сопение Илии и чувствуя, как последние призраки прошедшего дня растворяются в этой тихой близости.
Когда он наконец отложил полотенце и его пальцы коснулись моих волос уже без посредника, чтобы распутать случайный узел, я почувствовала не электрический разряд, а что-то иное. Медленную, томную волну тепла, которая разлилась от макушки по всему телу, заставив сердце биться чуть чаще.
И этого было достаточно.
Я встала, разорвав это прикосновение не для того, чтобы отдалиться, а для того, чтобы в следующее мгновение оказаться ближе. Так близко, что кончики моих пальцев уперлись в ткань его пиджака, чувствуя под ней твёрдый рельеф его груди.
— Я всего лишь пошутила насчёт границ, — прошептала я, глядя ему прямо в глаза. — Между нами уже давно нет никаких границ, Элайджа. И ты это прекрасно знаешь. Просто когда ты так внезапно появляешься в моей комнате, как ночной вор... — я позволила губам дрогнуть в той самой, дерзкой ухмылке, которую он, кажется, либо ненавидел, либо обожал, — я вспоминаю слова Клауса о том, что ты становишься рядом со мной более... импульсивным. Непредсказуемым. И, чёрт возьми, кажется, он прав.
Я медленно приподнялась на цыпочки, нарочито давая ему время. Время отступить, время взять паузу, время проявить ту самую тысячелетнюю сдержанность. Но я знала, что он этого не сделает. Не сейчас. Не после всего, что было сказано сегодня. Не после библиотек, балконов, ключей и признаний.
И я не ошиблась.
Его руки легли мне на талию, игнорируя развязанный халат, коснувшись тонкой ткани моей ночной рубашки под ним. А затем он притянул меня вплотную, стирая последние миллиметры между нами. Мои же руки обвили его шею, пальцы вцепились в короткие, мягкие волосы на затылке.
И я коснулась его губ своими.
Он ответил, но не сразу... И не так, как я ожидала. Не той властной, нетерпеливой страстью, которая порой прорывалась сквозь его ледяную броню. Нет. Его поцелуй был медленным, исследующим, почти... благоговейным. Как будто он боялся, что я вот-вот исчезну, превращусь в дымку воспоминаний из той прошлой жизни, о которой мы недавно говорили.
Одна его рука осталась на талии, удерживая, а другая поднялась, чтобы коснуться моего лица. Большой палец провёл по линии скулы, по виску, отодвинул влажную прядь волос за ухо. Я расслабилась в его объятиях, позволяя своим губам приоткрыться, впуская его внутрь.
Когда мы наконец разорвали поцелуй, чтобы перевести дыхание (вернее, переводила его я), мы остались стоять так же близко. Его лоб прижался к моему, и я чувствовала непривычную прохладу его кожи.
— Он прав, — прошептал Элайджа. Его голос был низким и хриплым от только что закончившегося поцелуя. — И неправ одновременно. Это не импульсивность. Это... неизбежность. К которой я шёл с того самого дня, когда ты распахнула дверь квартиры Аларика и закрыла её у меня перед носом. Просто теперь... теперь мне незачем больше притворяться, что я могу её контролировать.
— Значит, признаёшь своё поражение? — со смешком прошептала я, проводя большим пальцем по его скуле.
— Признаю капитуляцию, — поправил он, и его губы снова нашли мои, на этот раз в более коротком, но не менее выразительном поцелуе. — Но только перед тобой. И только в этом.
За его спиной Илия громко вздохнул во сне и перевернулся на другой бок. Этот бытовой звук вернул немного реальности, но не нарушил магию момента. Он лишь подчеркнул её.
Его губы коснулись моего виска, заставив меня на миг закрыть глаза. А затем его руки слегка отодвинули меня, создавая пространство для слов.
— Предлагаю завтра съездить за город, — произнёс он, и в его голосе снова появились те ровные, продуманные нотки стратега, планирующего операцию.
— За город? — я прищурилась, изучая его лицо. В его глазах читалось не просто предложение, а нечто большее. — Ещё одно свидание? После позавчерашнего «официального выхода в свет», который закончился балконным инцидентом и проигрышем Кола в его же тотализаторе?
— Если это можно так назвать, — подтвердил он, и уголки его губ дрогнули в той самой, едва уловимой улыбке, которая была моей личной победой. — Только на этот раз... без зрителей. Без секундомеров Кола, без оценивающих взглядов твоего отца из-за бокала виски и без Ребекки, делающей намёки на «новый уровень отношений». Там будем только мы, лес и тишина.
Он сделал паузу, позволяя картине возникнуть в моём воображении: не пафосный бальный зал, а бескрайняя зелень, запах хвои и земли, полное отсутствие необходимости соответствовать чьим-либо ожиданиям.
— Я снял уютный коттедж на выходные, — добавил он уже тише, и это простое слово — «коттедж» — прозвучало в его устах как обещание чего-то совершенно иного, частного, настоящего. — Недалеко от озера. Достаточно уединённо, чтобы никто не помешал. И достаточно цивилизованно, чтобы не пришлось спать в палатке.
Я смотрела на него, и что-то внутри замирало в предвкушении. Это не было бегством. Это было... следующим логичным шагом. После признания, после снятия последних масок. После всего, что между нами было, нам нужно было пространство. Не дом Майклсонов, где за каждой дверью могли скрываться уши или любопытные взгляды. А своё, временное, нейтральное убежище.
— Лес, тишина и коттедж, — повторила я, чувствуя, как улыбка медленно расползается по моему лицу. — Звучит подозрительно идиллически. А что насчёт... удобств? Там есть горячая вода? Или тебе пришлось выбирать между камином и ванной?
— Будет и камин, и ванна, — ответил он с невозмутимой серьёзностью, но в его взгляде плясали искорки. — И даже электричество. Я не настолько романтичен, чтобы обрекать нас на полное отшельничество. Хотя... — он слегка наклонил голову, — если тебе вдруг захочется поужинать при свечах, свечи тоже найдутся.
Я фыркнула, но мысль о ужине при свечах где-нибудь в глуши, в полной тишине, с ним, заставила сердце сделать странный, тёплый кувырок.
— И Клаус в курсе? — спросила я, уже зная ответ. Конечно, в курсе. Иначе это был бы не побег, а объявление войны.
— Он получил краткий, но исчерпывающий отчёт о локации и мерах безопасности, — кивнул Элайджа. — И, после некоторых... ворчливых замечаний относительно моего здравомыслия, дал своё неохотное, скреплённое угрозами, согласие. При условии, что мы вернёмся к ужину в воскресенье целыми и невредимыми. И что я не буду звонить ему с «глупыми вопросами о том, как тебя развлечь».
Я рассмеялась, представляя себе эту сцену. Затем посмотрела на этого человека в безупречном, слегка помятом от моих рук костюме, который стоял посреди моей спальни и с деловым видом планировал наш побег в лес.
— Лес, тишина и коттедж, — снова повторила я, чувствуя, как внутри загорается предвкушение чего-то нового, простого и сложного одновременно. — Звучит... идеально. А что насчёт Илии?
Я кивнула в сторону храпящего комка шерсти.
— Я уже договорился с Ребеккой, — ответил он без колебаний. Видимо, план был продуман до мелочей. — Она с радостью примет его на выходные. Утверждает, что ей нужна практика перед... более серьёзными проектами.
Я вспомнила наш разговор с Ребеккой о детях и улыбнулась. Ну что ж, пусть тренируется на собаке.
— Значит, всё решено, — сказала я. — Завтра. На выходные. Только мы.
— Только мы, — подтвердил он, и его рука накрыла мою, поднимая её к своей груди. В его глазах снова вспыхнул тот самый, тёплый и опасный огонь, который не имел ничего общего с холодным расчётом. — А теперь тебе стоит отдохнуть. Завтра будет долгий день. И, надеюсь, спокойная ночь.
Он наклонился, чтобы поцеловать меня ещё раз, а затем, не оборачиваясь, вышел из комнаты так же бесшумно, как и появился.
А я осталась стоять посреди комнаты, прислушиваясь к тишине, нарушаемой лишь сопением Илии. И уже ждала завтра.
***
Мы выехали из особняка в семь утра, но не раньше, чем я прошла полный курс молодого бойца под названием «Семейные напутствия перед уединённым побегом». Это было нечто среднее между инструктажем по выживанию в дикой природе и сценой из театра абсурда, поставленной специально для моего развлечения. Или для их собственного. С Майклсонами никогда не знаешь наверняка.
Клаус поймал меня у парадной двери, пока Элайджа грузил вещи в чёрный внедорожник. Он поставил меня перед собой, скрестил руки на груди и уставился таким взглядом, в котором читались равные доли отцовской заботы и желания пристрелить брата на всякий случай. Его "правила" были простыми до идиотизма. Или, точнее, там, где ответ мог быть только один: «позвонишь мне».
«Если что-то пойдёт не так, сразу звони». Под «не так» подразумевалось всё — от «заблудишься в лесу» (маловероятно, учитывая, что один из нас вампир, а другая может просто использовать заклинание поиска пути) до «если он посмотрит на тебя не так» (что, по мнению Клауса, требовало немедленного выезда спецназа с ним во главе и применением «воспитательных мер», о которых он скромно умолчал).
Ребекка, помогавшая мне запихивать в сумку необходимый минимум (и ненужный максимум по её версии), была воплощением ехидной, тысячелетней сестринской мудрости. Её "советы" крутились вокруг совершенно иных тем.
— Возьми вот это чёрное платье, — она сунула мне в руки шёлковый комок. — Оно стирает примерно семьдесят баллов интеллекта у любого мужчины. Даже у Элайджи, хоть он и будет это отрицать.
А потом, понизив голос до конспиративного шёпота, пока я пыталась уместить платье в и без того переполненную сумку, добавила:
— А если вечер зайдёт... ну, знаешь, туда, куда должен зайти, и ты забудешь обо всём на свете, просто помни: он тысячелетний вампир. Выносливость у него соответствующая. Не переоценивай свои силы, дорогая.
Я только качала головой, пытаясь скрыть улыбку. Ну правда, детский сад какой-то. Они все до сих пор считали, что мне нужны инструкции по взаимодействию с мужчиной, с которым я уже успела пережить магические ритуалы, семейные разборки, несколько по-настоящему страстных поцелуев и один полноценный допрос с блокнотиком. Как будто я собиралась на первое свидание с нервным подростком, а не на вылазку с древним вампиром, который к тому же был моим... чем-то большим, чем просто парнем.
Но Кол, конечно, взял пальму первенства в номинации «Самое абсурдное проявление заботы».
Он подловил меня уже у самой машины, когда Элайджа отвернулся, проверяя что-то в багажнике. Быстрым, ловким движением Кол всунул мне в ладонь маленький холщовый мешочек, от которого пахло вербеной, а следом и холодный, до боли знакомый на ощупь кинжал. Один из тех, которым я когда-то заколола Элайджу.
— На всякий случай, Звёздочка, — прошептал он, оглядываясь по сторонам. — Если наш благородный братец вдруг вспомнит, что ему тысяча лет, и решит проявить... первобытные инстинкты. Действуй жестко.
Я тогда долго и искренне смеялась, держа в одной руке вербену, в другой кинжал. Это был такой абсурдный, такой его жест заботы, что сердиться было невозможно. Я просто сунула оба "подарка" в карман куртки, пообещав себе ни в коем случае их не использовать, если, конечно, Элайджа не превратится внезапно в дикого зверя (что было маловероятно). Но поблагодарить всё же не забыла. Это ведь и правда была забота. Пусть и выраженная в столь... своеобразной форме.
И вот сейчас мы ехали. Лес по краям дороги сгущался, городской шум остался далеко позади. В машине царила спокойная тишина, нарушаемая лишь тихим гулом двигателя и моими мыслями. На заднем сиденье лежала моя небольшая, но увесистая сумка. Я, наученная горьким опытом майклсоновских «спокойных выходных», положила туда не только смену белья и тёплый свитер, но и пару книг, блокнот, набор для рисования (вдруг вдохновение настигнет).
Мы уезжали почти на двое суток, и вернуться должны были только послезавтра вечером. Целая вечность в нашем вечно суетливом мире.
Я украдкой взглянула на Элайджу. Он управлял машиной с той же лёгкой, почти небрежной уверенностью, с которой делал всё. Его профиль на фоне зелени был спокоен, но в уголках губ таилась та самая, едва уловимая расслабленность, которая появлялась только тогда, когда он был далеко от посторонних глаз и семейного цирка.
«Только мы, лес и тишина», — пронеслось в голове.
Внезапно он прервал тишину, не отрывая взгляда от дороги:
— Ты всё ещё смеёшься про себя над их напутствиями.
Это был не вопрос. Это была констатация факта.
— Как ты догадался? — я повернулась к нему, улыбаясь.
— По тому, как твой взгляд становится отстранённым, а в уголках глаз появляются морщинки, — он на секунду перевёл на меня взгляд, и в его глазах мелькнула искорка. — И по тому, что ты уже три раза непроизвольно касалась кармана куртки. Проверяя «стратегический запас» Кола?
Я рассмеялась и достала маленький холщовый мешочек, позволив ему покачаться на шнурке перед его глазами.
— Вербена и кинжал. На случай, если у тебя внезапно проснутся «первобытные инстинкты». Его слова, не мои.
Элайджа тяжело вздохнул, и этот вздох был полон такой усталой, братской снисходительности, что мне снова стало смешно.
— Предсказуемо, — произнёс он. — Кол всегда считал моё самообладание неестественным. Он, наверное, ждёт, что я в какой-то момент сорвусь и начну бегать за тобой по лесу.
— А ты не планируешь? — поинтересовалась я, делая невинное лицо. — Будет разочаровывающе, если нет. Я уже мысленно репетировала уворот.
— Я планирую горячий чай, тихий вечер у камина и, возможно, партию в шахматы, если ты не против, — ответил он с убийственной серьёзностью. — Побег и увороты, к сожалению, не входят в программу. Разве что... — он сделал паузу для драматизма, — если ты снова попытаешься сжечь что-нибудь, экспериментируя с магией.
— Обещаю вести себя прилично, — сказала я, но в моём тоне явно звучало «никаких обещаний».
— Вот этого я и боялся, — пробормотал он, но улыбка тронула его губы.
Мы свернули на более узкую, грунтовую дорогу. Деревья сомкнулись над нами почти полностью, создавая зелёный туннель. Воздух, врывающийся через приоткрытое окно, пах смолой, влажной землёй и лесом.
— А ты... — я снова посмотрела на него, — ничего не получил в качестве напутствия? Или Клаус ограничился грозным взглядом?
— О, я получил весьма подробный и красочный инструктаж, — Элайджа ответил спокойно, но я уловила лёгкий оттенок сарказма в его голосе. — Основные тезисы: «Если с ней что-то случится», «Помни о Белом дубе» и «Не делай ничего такого, из-за чего мне придётся объяснять тебе основы анатомии с помощью твоего же позвоночника». Цитата.
Я фыркнула. Звучало как Клаус. Дословно.
— А Ребекка? Она что, тебя тоже инструктировала?
— Ребекка, — он сделал небольшую паузу, выбирая слова, — ограничилась многозначительным взглядом и фразой: «Просто не будь занудой, Элайджа. Девушке нужны впечатления, а не лекция о средневековой архитектуре».
Я рассмеялась, представив эту картину: Ребекка, грозя пальцем, требует, чтобы он вёл себя менее сдержанно.
Машина наконец остановилась на небольшой площадке перед деревянным коттеджем. Он был именно таким, как я представляла: уютным, из тёмного бруса, с большой верандой и панорамными окнами, выходящими в глубь леса. Абсолютная тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев и пением птиц.
Элайджа выключил двигатель. Между нами повисла тишина, нарушаемая лишь шумом природы.
— Ну что, — он повернулся ко мне, и сейчас передо мной предстал не первородный, не брат и не дядя. А только мужчина, привёзший женщину туда, где их никто не найдёт. — Приехали. Готовься к скучным выходным без скандалов, первобытных инстинктов и угроз со стороны родственников. Только чай, шахматы и... возможно, разговор или два.
Я открыла дверь и вышла, вдохнув полной грудью чистейший лесной воздух. Потом обернулась к нему, всё ещё сидящему за рулём.
— Знаешь что? — сказала я, позволяя улыбке заиграть на губах. — После всего этого цирка... это звучит как самый лучший план на свете.
Я двинулась прямо к дому, вытаскивая с пассажирского сидения свою не по-девичьи увесистую сумку. Элайджа направился к багажнику, доставая остальное и, видимо, намеренно давая мне время осмотреться в одиночестве.
Дом был именно таким, как и обещало его фото в каталоге, но вживую он ощущался иначе. Сейчас, днём, свет внутри не горел, но по количеству ламп и светильников, рассыпанных по комнатам, было ясно: ночью он будет светиться изнутри тёплым, медовым светом, как огромный светлячок, затерявшийся в лесу. Большие панорамные окна, составлявшие почти все стены, действительно создавали ощущение аквариума. Только вместо воды и рыбок нас ждали лес и звёзды.
Я подняла голову вверх, к просвету в кронах. Когда стемнеет, звёзд тут будет видно невероятно много. Ни один городской огонёк не посмеет украсть их сияние.
Дверь была не заперта. Она мягко поддалась, когда я нажала на ручку и потянула её на себя. Внутри пахло деревом, пахло лесом, который проникал внутрь даже через закрытые окна. И, как ни странно, кофе. Свежемолотым, насыщенным кофе. Как будто кто-то специально приготовил дом к нашему приезду, оставив этот аромат как приветствие. Или просто тут по углам стояли аромадиффузоры в промышленных количествах — что, учитывая склонность Элайджи к продумыванию мелочей, было вполне вероятно.
Шторы были светлыми, почти бежевыми, но на ощупь плотными и тяжёлыми. Я провела пальцами по ткани, проверяя. Действительно, если задернуть их, можно было создать полностью приватную вселенную, отрезанную от внешнего мира. Идеально.
Поставив сумку на широкий кожаный диван, стоявший спинкой к окнам, я сразу же принялась за дело. Быстрыми, решительными движениями я стала задергивать все шторы в главной комнате-гостиной, погружая пространство в мягкий, рассеянный полумрак. Окна на веранде я оставила открытыми — пусть лес остаётся частью пейзажа, но только с той стороны, где нас вряд ли кто-то увидит.
Именно в этот момент, когда я тянула за последний шнур, в дверном проёме возник силуэт. Элайджа вошёл в дом, неся в одной руке дорожный чемодан из тёмной кожи, а в другой плетёную корзину, от которой пахло когда-то совсем свежей выпечкой. Он замер на пороге, его взгляд скользнул по затемнённым окнам, по сумке на диване, по мне, стоящей посреди комнаты с победным видом человека, только что установившего свой суверенитет над освещением.
Он медленно поставил чемодан и корзину на пол.
— Осваиваешь территорию, — констатировал он. Его голос в тишине дома звучал тише и слегка интимнее. Он снял пиджак, перекинул его через спинку кресла и расстегнул верхние пуговицы рубашки.
— Защищаю периметр, — парировала я, заканчивая с последним окном. Теперь единственным источником внешнего света была стеклянная стена, ведущая на веранду, за которой медленно спускались сумерки. — Ты же сам сказал: «без зрителей». А большие окна — это как живой репортаж для всей округи. Особенно если кому-то в голову придёт поискать нас с биноклем.
— Маловероятно, — он сделал несколько шагов вглубь комнаты, останавливаясь у камина. В нём уже были аккуратно сложены поленья, готовые к розжигу. — Это место... изолировано не только географически. Есть определённые меры предосторожности, которые я предпринял. Но... твоя предусмотрительность похвальна.
Он наклонился, чиркнул длинной декоративной спичкой о каминный камень и поднёс пламя к растопке. Огонь с лёгким потрескиванием охватил сухие щепки, отбрасывая на его лицо и руки тёплые, пляшущие тени. В его движениях была какая-то домашняя, почти ритуальная неторопливость.
Я сбросила куртку на диван рядом с сумкой и подошла к нему, чувствуя, как тепло от огня начинает наполнять комнату. Запах дыма смешался с ароматом дерева и кофе, создавая странно уютную, безопасную атмосферу.
— Кто подготовил дом? — спросила я, наблюдая, как он поправляет полено щипцами. — Пахнет так, будто тут только что прошла целая армия горничных с ароматическими свечами.
— Фирма, у которой я снял дом, — объяснил он, не отрываясь от огня. — Я предупредил их о нашем приезде. Они обеспечили базовые удобства. Продукты в холодильнике, дрова, чистое бельё. Кофе, — он кивнул в сторону кухни, откуда действительно доносился стойкий, приятный запах, — видимо, их личная причуда. Они считают, что запах свежесваренного кофе создаёт уют.
— Они не ошиблись, — я улыбнулась, вдыхая знакомый аромат.
Элайджа закончил с камином, выпрямился и повернулся ко мне. Огонь теперь освещал его сзади, очерчивая его силуэт золотым контуром. В полумраке комнаты его лицо было скрыто тенью, но я чувствовала его взгляд на себе.
— Голодна? — спросил он. Вопрос прозвучал обыденно, но в контексте этой внезапной тишины и уединения он приобрёл новый, почти интимный оттенок.
— Ещё нет, — ответила я, подходя ближе к камину и протягивая руки к теплу. — Но кофе... кофе бы не помешал. Если, конечно, твои феи уюта не забыли его сварить.
— Думаю, с этим мы справимся сами, — он прошёл мимо меня в сторону кухни, открытого пространства, отделённого от гостиной только барной стойкой. Я последовала за ним.
Кухня была небольшой, но современной и безупречно чистой. На столешнице стояла кофемашина, рядом банка с тёмными зёрнами и керамическая турка. Элайджа, к моему удивлению (и скрытому восторгу), с лёгкостью разобрался с машиной, насыпал зёрна, налил воду. Через минуту в комнате зашипел знакомый звук закипающего кофе, а воздух наполнился ещё более густым, насыщенным ароматом.
Пока машина делала своё дело, он открыл холодильник, достал бутылку минеральной воды и поставил её на стойку рядом с двумя высокими стаканами.
— Простые удовольствия, — произнёс он, наливая воду. Его движения были спокойными, лишёнными обычной светской выверенности. Здесь, на этой кухне, в свете подвесной лампы, он выглядел... проще. Более человечным. И от этого становилось как-то не по себе в хорошем смысле этого слова.
— Ты умеешь удивлять, — сказала я, принимая от него стакан. Вода была ледяной, с мелкими пузырьками. — Я представляла тебя скорее... ну, знаешь. Тем, кто щёлкает пальцами, и появляется дворецкий с серебряным подносом. (Она помнит, как они вместе готовили блинчики. Но Элайджа всё равно выглядит так, будто ему нужно только отдать приказ, и всё готово).
— Времена меняются, — он отпил глоток воды, глядя на меня поверх края стакана. Его карие глаза в мягком свете лампы казались теплее, почти янтарными. — И приоритеты тоже. Иногда простая жизнь — роскошь куда большая, чем вся эта показная пышность. Особенно если её можно разделить с кем-то.
Кофемашина издала последнее шипение и замолчала. Элайджа разлил густой, чёрный кофе по двум чашкам из стоявшего рядом набора. Он протянул одну мне. Наши пальцы соприкоснулись на мгновение, и снова это было не случайное касание, а молчаливое подтверждение нашего общего момента.
— Идём к огню? — предложил он, беря свою чашку.
Я кивнула, и мы вернулись в гостиную. Я устроилась в одном из глубоких кресел у камина, поджав под себя ноги. Элайджа сел в соседнее, откинувшись на спинку. Он не стал включать верхний свет, и комната освещалась только огнём в камине и слабым отсветом от кухни. Это создавало иллюзию, что мы находимся в своём собственном, маленьком мире, отрезанном от всего остального.
Мы пили кофе молча, слушая потрескивание поленьев и тихий вой ветра за окном, доносящийся с веранды. Тишина между нами была комфортной, насыщенной не неловкостью, а... пониманием.
Когда чашки опустели, я поставила свою на низкий столик и снова устроилась поудобнее в кресле, глядя на огонь.
— Спасибо, — сказала я тихо, не поворачивая головы. — За сегодня. За... всё.
Он не ответил сразу. Потом я услышала, как он ставит свою чашку, и мягкий скрип кресла, когда он повернулся ко мне.
— Тебе не за что благодарить, — его голос был таким же тихим, как и мой. — Наоборот. Ты дала мне... возможность увидеть то, что мало кто видел. И почувствовать то, что я давно не позволял себе чувствовать.
Я повернула голову и встретила его взгляд. В полумраке его глаза казались черными.
— Что именно? — спросила я, хотя, кажется, уже знала ответ.
Он медленно поднялся с кресла, подошёл и опустился на корточки прямо передо мной, чтобы наши глаза были на одном уровне. Огонь освещал его лицо сбоку, играя на скулах и губах.
— Возможность быть просто человеком, — прошептал он. Его рука поднялась, и кончики пальцев коснулись моей щеки. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но от него по всему телу пробежала волна тепла, сравнимая разве что с жаром от камина. — Без тысячелетней истории. Без вечной войны. Просто мужчиной, который привёз женщину, которая ему небезразлична, в уединённое место. Чтобы побыть наедине. Чтобы... — он неожиданно запнулся, и его большой палец провёл по контуру моей нижней губы, — чтобы не думать ни о завтра, ни о вчера, ни о долге. А быть только здесь и сейчас.
Я положила свою руку поверх его, прижимая её к своей щеке.
— А что сейчас? — прошептала я, глядя ему прямо в глаза.
Ответом мне стали не слова, а движение. Он наклонился вперёд, и его губы коснулись моих. Медленно, осторожно, как будто боясь спугнуть хрупкость момента. Этот поцелуй не был страстным или требовательным. Он был... вопрошающим. Нежным. Полным того самого «здесь и сейчас», о котором он только что говорил.
И когда он оторвался, чтобы посмотреть на меня, в его глазах я увидела Элайджу. Того самого Элайджу, которым он был на самом деле, без всех масок. И это было страшнее и прекраснее любой магии или древней силы.
— Сейчас, — прошептал он, его губы снова коснулись моих, на этот раз чуть увереннее, — есть только ты. И я. И этот огонь. И тишина. Всё остальное может подождать.
Я потянулась к нему, обвивая его шею руками, и слегка наклонилась вперёд, всё ещё сидя в кресле. Поцелуй углубился, стал ещё увереннее. В следующий миг его руки обхватили мою талию. Я ощутила, как он приподнимает меня с кресла, а сам опускается на пол, увлекая меня за собой.
Неловкость? Суета? Их не было. Была лишь плавная, почти бесшумная смена позиций, после которой я оказалась сидящей у него на коленях, уже не в кресле, а на мягком, толстом ковре прямо перед камином.
Мы разорвали поцелуй, чтобы просто смотреть друг на друга. Задернутые шторы и камин создавали вокруг нас плотный, интимный кокон, отрезанный от мира. Сквозь незанавешенные панорамные окна веранды пробивались последние лучи заходящего солнца, окрашивая комнату в тёплые, медово-багровые тона.
Я сидела на его коленях, чувствуя под собой упругие мышцы его бёдер и твёрдую плоскость живота. Он сидел на полу, на толстом шерстяном ковре, откинувшись спиной на низкое кресло, из которого я только что перебралась к нему. Поза была не по-джентльменски небрежной, почти расслабленной, и это было так на него не похоже, что кружило голову сильнее любого вина. Я смотрела ему в глаза, в которых сейчас плескалось два пламени: его собственное, внутреннее пламя, и отражённое, оранжевое пламя, от костра.
Мои пальцы медленно прошли по его щеке к виску, вплетаясь в тёмные пряди волос. Он не отводил взгляда. Его руки, до этого момента лежавшие на моей талии, мягко скользнули под мой свитер, ладони легли на обнажённую кожу спины. Прикосновение было прохладным, но не холодным. Оно обжигало осознанием своей интимности. Это был не просто жест. Это было утверждение: никаких барьеров. Никаких слоёв.
— Ты дрожишь, — прошептал он, и его голос был низким и хриплым, лишённым всякой сдержанности.
— Не от холода, — ответила я, и мой собственный голос тоже прозвучал слишком низко.
Он знающе кивнул, и его большие пальцы принялись медленно, почти гипнотически выписывать круги у основания моего позвоночника. От каждого такого движения по телу растекалась волна тепла.
Элайджа наклонился вперёд, и на этот раз он коснулся не моих губ, а чувствительной кожи под ухом. Поцелуй был медленным, исследующим, сопровождаемым лёгким прикусыванием, от которого по всему телу пробежали мурашки. Я непроизвольно выгнулась, прижимаясь к нему ближе, и услышала тихий, довольный звук у себя в ухе.
Его руки стали более уверенными. Одна продолжала держать меня за спину, а другая медленно двинулась вверх, скользя по ребрам, к изгибу груди. Он остановился, ладонь лежала чуть ниже, ожидая разрешения. Я ничего не сказала. Просто наклонила голову, чтобы поймать его губы своими, в поцелуе, который уже не был нежным. В нём была голодная, долго сдерживаемая потребность, которая теперь вырвалась наружу.
Он понял. Его ладонь мягко, но твёрдо обхватила меня, большой палец провёл по соску через тонкую ткань бюстгальтера. Я вздрогнула, и невольный стон сорвался с моих губ ему в рот. Он в ответ углубил поцелуй, его язык стал настойчивее, властнее, почти требовательнее.
Мы больше не разговаривали. Слова были бы лишними. Он перевернул нас так, что я оказалась под ним на мягком ковре, а он навис надо мной, опираясь на локти. Его тёмные волосы упали на лоб, глаза в полумраке горели таким ярким огнём, что казалось, они вот-вот высосут всё остальное пламя из камина.
— Эстелла, — он произнёс моё имя так, что от его тона у меня по телу побежали приятные мурашки.
Я провела рукой по его щеке, касаясь напряжённой челюсти.
— Все хорошо, — прошептала я.
Он закрыл глаза на секунду, словно собираясь с силами, а затем его губы снова опустились на мои. Его пальцы вновь коснулись твёрдого соска, и я, сама не осознавая этого, выгнулась ему навстречу, словно умоляя продолжить. Он отстранился, не дав мне даже недовольно выдохнуть, когда мои губы потеряли его прикосновение.
Я лежала на этом чёртово-мягком ковре, чувствуя, как его шерсть приятно покалывает кожу спины, пока он надменно (чертовски привлекательно) облокачивался на руки, изучая меня взглядом коллекционера, оценивающего только что приобретённый шедевр. В его глазах читалось не просто желание, а тот самый, хищный, аналитический интерес, который всегда сводил меня с ума. Он не просто хотел. Он изучал. И от этого осознания по спине пробежали мурашки, смешиваясь с лёгким недовольством от потерянной тяжести его тела.
Именно тогда я поняла. Поняла глупую, очевидную вещь. Я не могу просто лежать тут, как беспомощная нимфа на скале, пока он ведёт свою сольную партию. Даже если от этой сольной парти кружится голова и перехватывает дыхание. Я не из тех, кто просто получает. Я из тех, кто берет. Наследственность, что ли.
Я слегка приподнялась на локтях, чтобы стянуть свитер через голову и отбросить его в сторону, туда, где уже лежала моя куртка. Движение было резким, почти грубым, лишённым всякой кокетливой плавности. Воздух в комнате, согретый камином, коснулся обнажённой кожи живота и спины. Я ощутила, как мои волосы тяжёлой волной упали на плечи, касаясь ключиц и груди, которую всё ещё прикрывал простой чёрный бюстгальтер.
Он замер. Его оценивающий взгляд стал ещё пристальнее и тяжелее. Он скользнул по линии моих плеч, по изгибу ключиц, задержался на кружеве, скрывающем грудь, затем медленно спустился вниз, к животу, к джинсам, низко сидящим на бёдрах. В этом взгляде не было ничего пошлого. Было восхищение. Почти благоговение. И та самая, опасная уверенность хищника, который точно знает, что добыча уже в его владениях.
— Ты... — начал он, но голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот. Его рука поднялась, и кончики пальцев проследовали по той же траектории, что и его взгляд: от виска, по линии челюсти, вниз по шее, остановившись на ключице. Он надавил слегка, как бы проверяя реальность, и я непроизвольно вздохнула глубже, чувствуя, как под его прикосновением учащается пульс.
Потом его пальцы двинулись дальше, скользнули под тонкий шёлк лифчика, коснувшись уже напряжённого соска напрямую. Воздух вырвался из моих лёгких с резким, прерывистым звуком. Он не отводил взгляда, изучая каждую реакцию на моём лице, словно ища мои слабости.
— Слишком много одежды, — прошептал он, и в его голосе прозвучала та самая сталь, что бывала в его командах. Но сейчас это не был приказ. Это была констатация факта, произнесённая с почти животной нетерпеливостью.
Его свободная рука потянулась к застёжке на моей спине. Щелчок раздался оглушительно громко в тишине комнаты. Ткань ослабла, и он одним плавным движением стянул её с меня, отбрасывая в сторону, куда улетел свитер. Холодный воздух комнаты обжёг кожу, но почти тут же его ладони сменили этот холод, коснувшись обнажённой груди.
Теперь он смотрел на меня уже без преград. Его взгляд был тяжёлым, и я чувствовала его призрачные касания на своей коже. Я видела в его глазах не просто вожделение. Я видела признание и восхищение. И что-то ещё, более глубокое, почти пугающее в своей абсолютной искренности.
— Прекрасна, — выдохнул он.
Он наклонился, и его губы сменили пальцы. Сначала лёгкие, почти невесомые поцелуи вокруг, заставляя кожу покрываться мурашками. Потом он взял мой сосок в рот полностью, и мир сузился до этого одного ощущения: жара его рта, влажности языка, лёгкого прикусывания, от которого искры побежали по всему телу, сконцентрировавшись в тёплом, тяжёлом узле внизу живота.
Я вскрикнула, мои руки вцепились в его волосы, не то чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться в реальности, которая стремительно ускользала. Он ответил низким, удовлетворённым стоном, вибрирующим прямо у меня на коже, и сменил сторону, отдавая второй груди такое же пристальное, неспешное внимание.
Время потеряло всякий смысл. Существовали только эти прикосновения, этот жар, это нарастающее, невыносимое напряжение, которое он мастерски и методично раскачивал, то усиливая, то ослабляя, не давая ему прорваться, заставляя меня метаться под ним с тихими, бессвязными мольбами, смысл которых был понятен и без слов.
Когда он наконец отпустил меня, оторвавшись с тихим, влажным звуком, я была вся в огне, дрожащая, с помутневшим взглядом. Он приподнялся, смотря на меня сверху, его собственное дыхание тоже было сбитым. На его губах блестела влага. Он медленно провёл большим пальцем по моему соску, наблюдая, как я снова вздрагиваю.
— Я хочу всё, — произнёс он, и его голос был грубым, лишённым всякой полировки. — Каждый сантиметр. Каждый звук. Каждую дрожь. Ты понимаешь?
Я не могла говорить. Просто кивнула, чувствуя, как сухость во рту мешает сделать глоток.
Его губы растянулись в той самой, опасной, чисто майклсоновской улыбке, которая не сулила ничего, кроме полного и бесповоротного подчинения. И в этот момент я поняла, что подчиняться не буду. Не в этом.
Когда он снова наклонился, чтобы поцеловать меня, я встретила его не пассивно. Я вцепилась в него, углубляя поцелуй сама, кусая его нижнюю губу, заставляя его издать удивлённый, хриплый звук. Мои руки соскользнули с его волос на плечи, затем к груди, пытаясь стянуть с него рубашку. Пуговицы не подавались, застревая в петельках.
Он оторвался, его глаза сверкали теперь не только голодом, но и вызовом. Он понял игру. И принял её.
Элайджа сел на корточки, быстро расстегнул свою рубашку, и одним резким движением отбросил её. В свете камина его торс был бледным, с чёткими линиями мышц, которые тысячелетия отточили до совершенства не спортом, а выживанием. Мои пальцы сами потянулись к его телу, касаясь его напряженных мышц.
Он замер, позволив мне это. Потом его руки обхватили мои бёдра и потянули к себе, пока я не оказалась сидящей у него на коленях лицом к лицу. Наши тела прижимались друг к другу уже почти без преград. Остались только мои джинсы и его брюки, но и они казались сейчас непроходимой границей.
Его руки соскользнули с моих бёдер на спину, прижимая меня ещё ближе, стирая последние миллиметры. Я чувствовала каждую мышцу его живота, каждую линию торса. Он наклонился, и его губы снова нашли мои, но теперь поцелуй был другим. Не исследовательским и нежным. Он был голодным. Нетерпеливым. В нём была вся та тысячелетняя сдержанность, что наконец-то лопнула, высвободив бурю, которую я только начала осознавать.
Одна его рука осталась на моей спине, удерживая, а другая опустилась между нами, к пряжке моих джинсов. Металл щёлкнул в тишине комнаты, звук был оглушительно громким. Я замерла, прервав поцелуй, чтобы посмотреть ему в глаза. В них не было вопроса. Было твёрдое намерение. Он ждал моего протеста, моего страха, чего угодно. Но не получил.
Вместо этого я сама пошевелилась, помогая ему стянуть джинсы вниз по бёдрам. Материал соскользнул легко, оставив меня в одном только чёрном кружевном белье. Холодный воздух комнаты обжёг кожу бёдер, но почти сразу его ладонь легла на моё бедро, заявляя свои права.
— Теперь ты, — прошептала я, и мои пальцы потянулись к его пряжке.
Он не помогал, но и не мешал. Просто смотрел, как я с непривычной дрожью в пальцах справляюсь с его ремнём, с пуговицами, с молнией. Каждое движение казалось бесконечно медленным, наполненным таким напряжением, что вот-вот лопнет. Когда последняя преграда была устранена, и он оказался таким же обнажённым передо мной, как и я перед ним. Теперь между нами оставалась только пара тонких тканевых преград. Он сидел передо мной, почти обнажённый, в свете камина, и выглядел не как древнее, могущественное существо, а как мужчина. Красивый, опасный, абсолютно реальный мужчина.
Его руки снова обхватили мои бёдра, и он приподнял меня, усаживая так, чтобы я снова оказалась над ним, но теперь уже без джинсов, почти без всего. Тонкая, влажная от возбуждения ткань моего белья скользнула по его коже, создавая невыносимое, сладкое трение. Я вздохнула, чувствуя, как всё внутри сжимается в тугой, горячий узел предвкушения.
Он снова поцеловал меня, приподнимая моё тело, и одной рукой сбросил последние преграды между нами. А затем, не сводя с меня глаз, медленно, с мучительной неспешностью, опустил меня на себя.
Я чувствовала, как каждый миллиметр его члена входит в меня, заполняя до предела. Как стенки влагалища растягиваются, принимая его. Как естественно и глубоко он скользит внутрь. Я двинулась ему навстречу, и он вошёл с неприличным, влажным звуком. Я непроизвольно сжала его внутри, ошеломлённая этим новым, всепоглощающим чувством наполненности.
Воздух застрял в лёгких. Всё сузилось до одной точки, где наше тела соединились, стирая последнюю дистанцию между нами. Это было не просто проникновение. Это было... утверждение.
Он вошёл до конца, и мы оба замерли, погружённые в этот первый, оглушительный момент полного слияния. Его глаза были закрыты, губы слегка приоткрыты. На его обычно безупречном лице застыла маска чистейшего, почти болезненного наслаждения. Мои ногти впились в его плечи, опираясь на твёрдые мускулы, словно я боялась упасть, хотя он и держал меня за бёдра.
— Боже... — выдохнул я.
Чувствовать его внутри было непривычно, но потрясающе. Моё тело сперва сопротивлялось непривычной полноте, а теперь сжималось вокруг него, приспосабливаясь, принимая и жаждая больше.
Он медленно открыл глаза. В них не было прежнего расчёта или анализа. Была только буря. Буря, которую мы оба развязали.
— Двигайся, — прошептала я, и мой голос показался мне чужим, хриплым от нахлынувших чувств. — Пожалуйста.
Он едва заметно кивнул и начал двигаться. Сначала медленно, осторожно, как будто боясь сломать меня. Но с каждым движением, с каждым плавным толчком, напряжение нарастало. Громкие, влажные звуки наших тел смешивались с потрескиванием огня и нашим учащённым дыханием, создавая новый, интимный саундтрек.
Его руки крепче сжали мои бёдра, направляя ритм и задавая темп. С каждым движением он входил глубже, настойчивее, и с каждым толчком внутри меня разгорался пожар, раскатываясь волнами от самого центра к кончикам пальцев. Я откинула голову назад, цепляясь за него, и позволила вести этот странный, прекрасный танец.
Но пассивность — не в моих правилах. Даже сейчас. Особенно сейчас. Я упёрлась ногами в ковёр и встретила его следующий толчок движением бёдер навстречу. Он застонал, и его пальцы еще сильнее впились мне в кожу.
— Так-то лучше, — прошептала я ему в губы, прежде чем захватить их в следующий поцелуй. Этот поцелуй уже не был нежным. Он был голодным.
Ритм ускорился. Стал более неистовым, менее контролируемым. Он перевернул нас, прижав мою спину к мягкому ворсу ковра, не разрывая соединения. Теперь он был сверху, опираясь на руки, и его движения стали властными, почти животными. Каждый толчок заставлял меня содрогаться, выбивая из груди прерывистые звуки, которые были то ли стонами, то ли мольбами.
Я смотрела на его напряжённое лицо, на тёмные волосы, прилипшие ко лбу, на мышцы плеч, играющие при каждом движении. Он был прекрасен в этой дикой, необузданной силе.
Мои руки скользнули по его спине, впиваясь в неё, пытаясь притянуть его ещё ближе, хотя ближе уже было невозможно. Я обвила его ногами, замыкая его в ловушку из плоти и желания.
— Эстелла... — снова вырвалось у него, но теперь это имя звучало как приказ, призывающий к финалу.
Внутри меня всё сжалось, напряжение достигло пика и стало невыносимым. Мир вспыхнул белым светом, разбившись на миллионы искр. Волна оргазма накрыла с такой силой, что я закричала, впиваясь зубами в его плечо, чтобы заглушить звук. Моё тело сжалось вокруг него судорожными спазмами, вытягивая из него его собственную кульминацию.
Он издал резкий, хриплый звук, его тело напряглось, а затем обмякло, тяжело рухнув на меня, но успев перенести вес на локти в последний момент.
Мы лежали так, сплетённые, дрожащие, пока мир медленно возвращался на свои места. Единственными звуками были треск догорающих поленьев и наши выравнивающиеся дыхания.
Он осторожно вышел из меня и перевернулся на спину, протянув руку, чтобы притянуть меня к себе. Я прижалась к его боку, чувствуя, как его сердце (или его иллюзия) бьётся под моей щекой с непривычно быстрым ритмом.
— Всё в порядке? — наконец прошептал он, и его губы коснулись моего виска.
Я кивнула, прижимаясь к нему ближе. Голос не слушался.
— Да, — смогла выдохнуть я наконец. — Более чем.
Он тихо рассмеялся, и этот звук вибрировал у меня в груди.
— Я... не планировал, что всё произойдёт так быстро, — признался он, и в его голосе прозвучала редкая неуверенность.
Я фыркнула, хотя на это не было сил.
— Планировал? — я подняла голову, чтобы посмотреть на него. В полумраке его черты были смягчены. — Ты что, составил график? «20:00 — прибытие, 20:30 — разведение огня, 21:00 — начало интимной близости...»
Он улыбнулся, и эта улыбка была такой настоящей, такой неприкрытой, что у меня защемило сердце.
— Нет графика, — сказал он. — Но был... набросок. Который ты, как обычно, благополучно разорвала в клочья.
— Привыкай, — я потянулась и поцеловала его в уголок губ. — С этим ничего не поделаешь.
— Я и не хочу, — он ответил серьёзно, его взгляд стал пристальным. — Никогда не хотел.
Мы снова замолчали, просто глядя друг на друга. Огонь в камине догорал, оставляя только тлеющие угли, которые отбрасывали на стены длинные, пляшущие тени. Комната погрузилась в почти полную темноту, нарушаемую только слабым светом из окон веранды, где теперь вовсю сияли звёзды.
— Холодно? — спросил он, его рука потянулась к краю пледу, свалявшемуся на соседнем кресле.
— Немного, — призналась я, хотя дрожала не от холода, а от остаточных спазмов и этого нового, оголённого чувства близости.
Он накрыл нас обоих большим, мягким пледом. Под его тяжестью и теплом пледа я почувствовала, как напряжение окончательно покидает мои мышцы.
— Спи, — прошептал он, его губы снова коснулись моего лба. — Я здесь.
И я закрыла глаза, прислушиваясь к тихому, ровному звуку его дыхания (искусственного, но такого успокаивающего), к треску углей, к далёкому уханью совы за окном.
В последний момент перед тем, как сознание начало уплывать, я подумала, что, возможно, в этом безумном мире, полном вампиров, магии и вечных войн, я наконец нашла что-то простое. Что-то своё. И пусть это «простое» было связано с тысячелетним первородным вампиром, пусть наше «своё» было сложным, опасным и абсолютно непредсказуемым... Но оно было настоящим.
И в этой мысли не было страха. Было только абсолютное удовлетворение.
Я уснула с улыбкой на губах, чувствуя его руку на своей талии и его дыхание в своих волосах.