Завет звезды | Elijah Mikaelson

Мой Телеграм канал @mulifan801 с роликами - https://t.me/mulifan801

Мой ТикТок darkblood801 с роликами https://www.tiktok.com/@darkblood801?is_from_webapp=1&sender_device=pc

Ролик - https://www.tiktok.com/@skymoonblood2/video/7595907685606804792?is_from_webapp=1&sender_device=pc

Если найдете ошибки — пишите в комментариях.

Глава 29

Я проснулась от странного шума в комнате. Словно листья деревьев шелестели на ветру. Что, конечно, было нереально — я ведь не могла расслышать этот звук так отчётливо сквозь сон и стены дома.

Устало потянувшись, я ощутила приятную, ленивую тяжесть в мышцах как после хорошей тренировки. Только на этот раз это была не совсем тренировка, а нечто более приватное.

Воспоминания о вчерашней горячей ночи (во всех смыслах этого слова) вызвали у меня глупую улыбку. Словно в мире не могло быть ничего лучше того, что случилось вчера.

Прокрутив в голове детали нашей с Элайджей новой... ступени отношений, я наконец повернулась на бок, навстречу звуку, разбудившему меня. И осознала: я проснулась в кровати, а не там, где заснула вчера.

«Значит, Элайджа перенёс меня», — мелькнула быстрая мысль, и внутри что-то сладко сжалось от этой немой заботы.

Когда я подняла голову, то меня встретил вид открытого окна, сквозь которое пробивался лёгкий ветерок и утренние солнечные лучи. Тюль, колышимый воздухом, создавал тот самый шелест, от которого я проснулась. Элайджи рядом не было, но я не волновалась. Скорее всего, он снова занят делами или...

И словно в ответ на мои мысли, я ощутила запах жареного бекона, доносящийся снизу... А затем тонкий, сладковатый шлейф ванили, который обычно означал свежую выпечку.

Или мне готовят завтрак!

Быстро откинув одеяло, я села на кровати, ощущая, как прохладный ветерок скользнул по моей обнажённой коже. Мой взгляд сразу же зацепился за зеркало во весь рост, стоявшее в углу. Подойдя к нему, я стала вглядываться в своё отражение, изучая каждую деталь. Ну, что сказать. Удовлетворённая женщина — красивая женщина.

Я сияла. Нет, не так.

Несмотря на волосы, которые за ночь немного спутались, и едва заметные следы нашей страстной ночи на теле (синяк на бедре, след от зубов на ключице, которые я рассматривала скорее с любопытством, чем с ужасом), мои глаза сияли. Я выглядела странно расслабленной и отдохнувшей, как будто провела в спа-салоне целый месяц, а не ночь в объятиях тысячелетнего вампира.

Переведя взгляд к своей сумке, которую я заметила на пути к зеркалу, я увидела аккуратно сложенную на спинке стула мужскую рубашку. Белоснежную, из тонкого хлопка. Судя по виду, она была свежей, идеально чистой и отглаженной. И явно ждала меня, а не своего хозяина.

«Ну, это уже провокация, мистер Майклсон», — мысленно пошутила я, но всё же решила сыграть с ним в эту игру. Выбор был очевиден: моя собственная одежда, скучно лежащая в сумке, или его рубашка, пахнущая им и обещавшая продолжить ту интимность, что началась вчера.

Рубашка мигом оказалась в моих руках, а затем я достала чистое бельё из своей сумки, вместе с гелем для душа и шампунем. Нужно было привести себя в порядок.

Спустя двадцать минут, облитая водой такой температуры, что и черти в аду позавидовали бы, и пахнущая миндалём с шоколадом, я стояла перед зеркалом в идеально белоснежной рубашке моего... кого? Возлюбленного? Парня? Дяди?

Я не сдержалась и тихо фыркнула.

Ладно, роли для нас сейчас второстепенны. Сейчас мы просто мужчина и женщина, и этого более чем достаточно.

Рубашка была большой. Настолько большой, что я утопала в ней как в коротком платье. Но всё же, несмотря на то что она была застегнута на все пуговицы, рукава слегка сползали вниз, оттягивая при этом область воротника и открывая вид на ключицы. Длина была такая, что едва прикрывала верхнюю часть бёдер. В общем, вид был... вызывающий. Даже для уединённого домика в лесу.

— Мда, это выглядит как ещё одна провокация, только уже с моей стороны, — прошептала я, а затем, махнув на всё рукой, направилась к двери.

Запах шоколада в волосах странно интимно гармонировал с моим миндальным гелем. Я пахла как большой круассан. Ну или пончик, что для кого привычнее. Волосы я подсушила полотенцем, давая им высохнуть естественным путём, чтобы они легли на плечи своими естественными волнами.

Ступая босиком по деревянной лестнице, я спустилась в кухню-гостиную и сразу же увидела Элайджу у плиты. Он был, как всегда, безупречен. Ну и когда он не безупречен, чёрт его возьми?! Темные брюки, белоснежная рубашка с закатанными рукавами, обнажающими предплечья. Этот вид всегда будоражил меня, даже когда я не хотела в этом признаваться. Или ещё не понимала этого.

Услышав мои шаги, он мгновенно отвернулся от плиты, встречаясь со мной взглядом. В его тёмных глазах промелькнуло что-то тёплое, но быстрое, как вспышка молнии. Затем его взгляд скользнул ниже, оценивая мой вид в его рубашке, задержался на босых ногах, и его брови слегка сдвинулись. Не в недовольстве. А в... задумчивости? В следующее мгновение, я не успела даже вскрикнуть от неожиданности, как оказалась сидящей на барной стойке, что было не очень гигиенично, но чертовски эффектно. А Элайджа, стоя на колене передо мной, надевал мне на ноги... тапочки. Мягкие, тёплые, замшевые тапочки цвета слоновой кости.

— Вау, — выдохнула я, глядя на макушку его головы, на идеальную линию пробора в тёмных волосах. — Сервис высшего класса. Завтрак в постель, только я уже не в постели. И обувь по размеру. Ты что, прихватил с собой целый гардероб для непредвиденных ситуаций?

Он закончил с первой ногой, перешёл ко второй, его пальцы на миг обхватили мою лодыжку, прежде чем протолкнуть ногу в тапочек.

— Гардероб — нет, — ответил он, поднимаясь и стирая с колена несуществующую пыль. Его взгляд снова встретился с моим, и в уголках его глаз заплясали знакомые искорки. — Но предусмотреть, что кто-то может ходить босиком по холодному полу, когда за окном осень... это входит в базовый набор джентльмена. Даже если этот «кто-то» предпочитает демонстрировать свою неуязвимость ко всем известным болезням, включая простуду.

— О, так я теперь «кто-то»? — я склонила голову набок, играя с манжетой его рубашки, которая сползла с моего плеча почти до локтя. — А ещё вчера вечером у меня было имя. Или ночь стёрла его из твоей безупречной памяти?

Он сделал шаг вперёд, вставая между моих расставленных на стойке ног, и положил ладони на столешницу по обе стороны от моих бёдер. Его лицо теперь было на одном уровне с моим. От него пахло кофе, беконом и его одеколоном.

— Ничего не стёрлось, — прошептал он, и его голос приобрёл ту самую, низкую, интимную тональность, от которой по спине пробежали мурашки. — Наоборот. Добавилось несколько... очень ярких деталей. Которые я намерен хранить в памяти с особым тщанием.

Его взгляд опустился на воротник рубашки, на ту самую ключицу. Он медленно наклонился и коснулся губами следов от вчерашнего укуса, который я вчера даже не заметила в пылу страсти. Поцелуй был лёгким, почти воздушным, но от него по всему телу пробежали те самые мурашки, от которых сердце начинало биться чаще.

— Извини, — прошептал он, не отрываясь. — Я, кажется, перестарался.

— Не извиняйся, — я провела пальцами по его затылку, чувствуя под подушечками твёрдый череп и мягкие волосы. — Это не рана. Это... памятный знак. Доказательство того, что даже твоё железное самообладание имеет свои трещины.

Он тихо рассмеялся, и его губы вновь опасно приблизились к моей коже.

— Трещины? — он оторвался, чтобы посмотреть мне в глаза. — После вчерашнего в моём самообладании, кажется, образовалась брешь размером с ту самую дыру, что ты когда-то оставила в моём пиджаке после кинжала. И я не уверен, что она когда-нибудь затянется.

— А надо? — я приподняла бровь, глядя на него с вызовом. — Может, так даже лучше. Без этой брони ты выглядишь... доступнее.

— Опасное слово, — пробормотал он, но в его глазах не было тревоги. Был интерес. И та самая, тёмная усмешка, которая появлялась, когда он принимал вызов. — «Доступнее». Особенно для кого-то, кто сейчас сидит на кухонной стойке в моей рубашке и пахнет, как кондитерский цех, предназначенный для того, чтобы свести с ума.

— Цель достигнута? — я ухмыльнулась.

— Безоговорочно, — подтвердил он и, наконец, отступил, возвращаясь к плите, где на сковороде что-то аппетитно шипело. — Теперь, если ты не хочешь, чтобы этот бекон превратился в уголь, а я — в посмешище, утратившего контроль над элементарным завтраком, предлагаю занять место за столом. Кофе уже готов.

Я спрыгнула со стойки (тапочки оказались на удивление удобными) и направилась к обеденному столу у панорамного окна. На нём уже стояли две керамические чашки с дымящимся кофе, кувшин с апельсиновым соком, тарелка со свежими круассанами (ах, вот откуда ваниль!) и всё необходимое. Вид из окна захватывал дух: лес, купающийся в утреннем золотистом свете, и ни души вокруг.

Я села, налила себе кофе и укусила круассан. Он был идеальным: хрустящим снаружи, воздушным и маслянистым внутри.

— Ты и печь умеешь? — с набитым ртом спросила я, указывая на выпечку.

Элайджа, перекладывая бекон и яичницу на тарелку, обернулся и покачал головой.

— Увы, нет. Это дело рук всё той же фирмы. Она сотрудничает с местными кондитерскими и прислала нам целую корзину «домашних радостей», как она выразилась. Включая вот это, — он указал на круассаны, — и пирог с черникой на десерт.

Он подошёл к столу, поставил передо мной тарелку с идеально приготовленным завтраком, а затем сел напротив с собственной порцией. Мы ели в тишине, но это была уже другая тишина, чем вчера. Она была насыщена не ожиданием, а спокойным, глубоким удовлетворением. Комфортом от совместного молчания, которое не нужно заполнять.

Я наблюдала за его неторопливой трапезой: каждое движение было выверенным и нарочито аккуратным. Утренний свет золотил его тёмные волосы и подчёркивал рельеф мышц предплечий под закатанными рукавами. Он выглядел... умиротворённым. И это было настолько непривычно, что вызывало странное щемящее чувство в груди.

— О чём думаешь? — спросил он, не поднимая глаз от тарелки, но, видимо, почувствовав мой взгляд.

— О том, что ты мог бы сниматься в рекламе дорогих часов или элитного виски, — ответила я честно. — «Элайджа Майклсон. Безупречность, которую можно надеть». Или что-то в этом роде.

Он фыркнул, отпивая кофе, а затем аккуратно поставил чашку на блюдце.

— «Безупречность, которую можно надеть», — повторил он с лёгкой, самоуничижительной усмешкой. — Звучит как проклятие. Или как очень скучный товар. Я предпочту оставаться... недоступным для массового потребления.

— О, не сомневайся, — я отломила ещё кусочек круассана. — Ты определённо не массовый продукт. Скорее, лимитированное издание, с тысячелетней выдержкой и парой смертоносных функций в довесок.

Его губы дрогнули в улыбке, но взгляд стал чуть более серьёзным. Он отодвинул пустую тарелку и скрестил руки на столе.

— А ты? — тихо спросил он. — Как ты себя чувствуешь? После... всего.

Вопрос был не о физическом состоянии, хотя и это тоже, наверное, входило в его расчёт. Он спрашивал о более важном. О том, что изменилось между нами за эту ночь. О том, не давит ли на меня эта новая, оголённая близость.

— Я чувствую себя... лёгкой, — сказала я после паузы, подбирая слова. — Как будто я наконец-то выдохнула после очень долгой задержки дыхания. И... в безопасности. Не так, как когда меня охраняют или опекают. А так, как будто я на своём месте. Даже если это место — кухня в лесном доме с мужчиной, который старше некоторых стран.

Он слушал, не перебивая, его тёмные глаза были прикованы к моему лицу, считывая каждую эмоцию, словно видя невидимый текст между строк.

— Ты не пожалела? — его голос стал ещё тише. В нём не было неуверенности, но была потребность в подтверждении. Даже после всего, что между нами было.

— Пожалела? — я покачала головой, и улыбка сама собой растянула мои губы. — Элайджа, вчерашняя ночь была... освобождением. Для нас обоих, я думаю. Никаких ролей, никаких масок, никаких семейных драм за стеной. Только ты и я. И это было... идеально. Нет, не идеально, — поправилась я, видя, как его брови поползли вверх. — По-настоящему. Без прикрас. Со всеми неловкостями, со смехом, с этой... невероятной, пугающей правдой между нами. Я не стала бы менять в этом ни секунды.

Он долго смотрел на меня, и в его взгляде что-то окончательно улеглось и успокоилось. Словно последняя тень сомнения растаяла.

— Хорошо, — просто сказал он. И я уловила в его тоне нотки облегчения и... благодарности. Он откинулся на спинку стула, и его осанка снова стала чуть более расслабленной, и менее напоминающей статую. — Тогда, возможно, мы можем позволить себе... просто побыть. Сегодня. Без грандиозных планов. Если, конечно, тебя не смущает общество мужчины, который, по твоим же словам, старше некоторых стран и обладает парой смертоносных функций.

— Смертоносные функции пока оставались в рамках приемлемого, — парировала я, вставая и начиная собирать со стола пустую посуду. — А что касается возраста... Думаю, с тобой есть о чём поговорить. Ты, наверное, помнишь, как выглядели первые печатные станки. Можешь рассказать, пока я буду мыть посуду.

Я подмигнула ему и понесла тарелки к раковине. Он поднялся и последовал за мной, но не для того, чтобы мыть, а чтобы взять полотенце.

— Печатные станки были шумными, грязными и пахли краской, — сказал он, принимая от меня первую вымытую тарелку. Его пальцы коснулись моих, и это простое прикосновение заставило сердце ёкнуть. — А газеты, которые они печатали, были полны сплетен, интриг и откровенной лжи. В общем, не слишком отличались от современных. Разве что шрифт был красивее.

— Скептик, — фыркнула я, передавая ему кружку. — А искусство? Архитектура? Музыка? Ты же должен был видеть расцвет чего-нибудь эпохального.

Он задумчиво вытирал кружку, глядя в окно над раковиной.

— Видел, — сказал он наконец. Его голос приобрёл оттенок странной, отстранённой грусти. — Видел, как рождались шедевры. И как они гибли в огне войн, пожаров или просто от людского равнодушия. Видел, как гении умирали в нищете, а бездарности процветали. Время, Эстелла, — он повернулся ко мне, и в его глазах отражалась тяжесть не лет, а наблюдений, — оно не линейно. Не всегда есть прогресс. Часто это просто... цикл. Взлёты и падения. Красота и варварство. И ты проходишь через это снова и снова, пока не перестаёшь удивляться. И тогда остаётся только... наблюдать. И иногда, очень редко, находить что-то, что заставляет снова почувствовать что-то кроме усталости.

Эти слова были наполнены такой древней, бездонной печалью, что у меня внутри всё сжалось. Я выключила воду и повернулась к нему, вытирая руки о полотенце, которое он мне протянул.

— И ты нашёл? — тихо спросила я. — Что-то, что заставило тебя снова почувствовать?

Он не ответил сразу. Его взгляд скользнул по моему лицу, по его же рубашке на мне, по влажным от воды рукам. Потом он медленно кивнул.

— Нашёл, — произнёс он так просто, что это прозвучало не как клятва, а как факт. — Поздно. Неожиданно. И с такими осложнениями, что иногда кажется, будто сама вселенная издевается. Но... да. Нашёл.

Он положил полотенце на стойку и сделал шаг ко мне, сокращая дистанцию. Его руки легли мне на талию, и я почувствовала, как прохлада его пальцев проступает даже через плотную ткань рубашки.

— Знаешь, — тихо продолжил он, и его рука поднялась, чтобы ласково убрать прядь моих волос за ухо. Затем пальцы коснулись щеки, скользнули к подбородку, словно подтверждая само мое существование. — Однажды Никлаус сказал мне, что мы, Первородные, не можем позволить себе слабость. Что любые привязанности, любое чувство к кому-либо — это брешь в броне. Уязвимость, которую враг может использовать против нас, — он замолчал, его глаза, казалось, видели не меня, а Клауса, произносящего эти слова. Потом его взгляд прояснился, и он снова вернулся в настоящее. — А сейчас его дочь, та самая, что заставила его самого пересмотреть все свои правила, стоит передо мной в моих объятиях. И в моей рубашке.

— И он не вышвырнул тебя из окна, — закончила я за него, приподнимая бровь. Мои руки сами собой обвили его шею, пальцы запутались в волосах у затылка. — Наоборот, вроде как смирился. Дал своё молчаливое, ядовитое, полное сарказма, но всё-таки благословение. Что само по себе чудо.

Элайджа тихо рассмеялся, и его тело под моими ладонями вздрогнуло.

— «Чудо» — слишком сильное слово. Скорее, стратегическая капитуляция перед неизбежным, — поправил он. Но в его глазах светилась та самая, тёплая усмешка, которая появлялась, когда он думал о брате и их вечной войне, которая, кажется, наконец сменилась хрупким перемирием. — Он понял, что ты не отступишь. И что я не отступлю от тебя. И решил, что лучше иметь нас обоих под контролем, чем потерять одного из нас навсегда. Это его версия семейной идиллии.

— Ну, для Майклсонов идиллия — это когда никто никого не пытается убить в течение хотя бы недели, — фыркнула я. — А у нас с тобой уже целых... сколько? — я притворно задумалась. — Два дня без попыток смертоубийства? Это уже рекорд.

— Три, если считать с вечера твоего дня рождения, — уточнил он, и его губы коснулись моего виска в лёгком поцелуе. — И да, это, пожалуй, рекорд для наших отношений. Надеюсь, мы его побьём.

Мы стояли так ещё мгновение, просто наслаждаясь близостью, тишиной и этим странным, новым ощущением мира. Но не того глобального мира, а своего, маленького, уютного, пахнущего кофе и лесом.

— Так что будем делать? — спросила я, откидываясь назад, чтобы посмотреть ему в глаза. — У тебя же, наверное, расписана каждая минута этого «побега» по полочкам. Культурная программа? Пешие прогулки по историческим местам, которые ты помнишь ещё лугами? Или всё-таки рискнём и просто... побудем?

Он задумался, его взгляд скользнул по моему лицу, затем в сторону окна, где солнце уже поднялось выше и заливало золотом верхушки сосен.

— Я планировал несколько вариантов, — признался он, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти виноватая улыбка. — Галерея в ближайшем городе с неплохой коллекцией ренессанса. Замок двенадцатого века в часе езды, довольно хорошо сохранившийся. Или... прогулка к озеру, что в получасе ходьбы отсюда. Говорят, осенью там особенно красиво.

Я смотрела на него, и что-то внутри снова сладко сжалось. Он действительно приготовил программу. Как идеальный, предусмотрительный... ну, кто он мне сейчас? Парень? Возлюбленный? Спутник? Неважно. Он приготовил программу, чтобы развлечь меня, показать что-то, произвести впечатление. И в этом был весь он. Стратег, даже в романтике.

— Озеро, — сказала я без колебаний. — Мне надоели камни, истории и пыль веков. Хочу просто погулять. Надеть что-то теплое, взять этот самый черничный пирог в качестве пикника и... побыть на природе. С тобой.

Его взгляд смягчился, а в глазах вспыхнуло одобрение, смешанное с облегчением. Как будто он и сам надеялся на этот выбор, но не решался его предложить.

— Озеро, — повторил он, кивая. — Отличный выбор. Тогда тебе стоит переодеться. Погода обещает быть прохладной, а твой текущий наряд, — его взгляд скользнул по рубашке, едва прикрывающей мои бёдра, — больше подходит для... внутреннего пользования.

— Ага, я так и думала, — я сделала шаг назад, освобождаясь из его объятий, и покрутилась перед ним, заставляя полы рубашки взметнуться. — Это была провокация. И, судя по твоей реакции, успешная.

— Безоговорочно, — признал он, и в его голосе зазвучала знакомая, низкая хрипотца. — Но сейчас, к сожалению, у нас есть планы. И они не включают в себя попытку побить наш трёхдневный рекорд мира в первый же час дня. Иди, переодевайся. Я упакую пирог и термос с чаем.

Я поднялась наверх, ощущая странную, лёгкую дрожь предвкушения. Но не той страстной и горячей, что была ночью. А тёплой и спокойной. Это было предвкушение простого дня с ним: прогулок, разговоров и тишины.

***

Сбор перекуса для пикника прошёл быстро. Элайджа, всё с той же лёгкой, почти непривычной улыбкой (казалось, она теперь не сходила с его лица в присутствии Эстеллы), расставлял посуду по полкам, когда в кармане его брюк мягко загудел телефон.

Он специально перевёл их телефоны в беззвучный режим ещё вчера, создав иллюзию полного отрыва от мира. Это был тактический ход: в случае внезапного любопытства со стороны одного конкретного, своевольного гибрида, который приходился ему братом и отцом его возлюбленной, он сам мог бы связаться с ним, не нарушая покой Эстеллы. Он не сомневался: Клаус уже десять раз обзвонил его и, не получив ответа, закипал от ярости и беспокойства где-то в особняке.

Элайджа вытер руки о полотенце, которое до этого аккуратно использовал для посуды, и взглянул на экран. Беззвучная вибрация, но имя светилось на тёмном фоне: Никлаус. Других вариантов не было.

Сначала у него возникла мысль отклонить звонок. Или просто сделать вид, что не слышал. Но потом... По его губам скользнула странная, озорная ухмылка, которой он сам от себя не ожидал. Лучше уж не рисковать. Игнорирование звонка брата, особенно в свете последних событий, было равносильно апокалипсису. Пусть и с отсрочкой.

Он взял трубку, поднёс её к уху, но не сказал ничего. Просто дал Никлаусу первому нарушить эту звенящую тишину.

— Если ты с ней в радиусе двух метров, немедленно отойди на безопасное расстояние, — голос Клауса с другого конца провода прозвучал не как приветствие, а как приказ, обёрнутый в ядовитый сарказм. — Потому что мой следующий вопрос предполагает детальный рассказ о том, как прошла ночь, а если она услышит, я никогда не прощу тебе этого вторжения в её... приватность. Или своё отцовское спокойствие.

Элайджа позволил себе лёгкую, почти неслышную усмешку.

— Она наверху, собирается на прогулку, — тихо, но чётко ответил он. — Так что ты можешь задавать свои вопросы. Хотя я должен предупредить, уровень детализации будет строго ограничен рамками приличий и... моим личным желанием сохранить твое здравомыслие.

— О, как благородно с твоей стороны, — парировал Клаус, и в его голосе послышалось знакомое шипящее раздражение, смешанное с любопытством. — Ну? Как она? Всё в порядке? Не выглядела... расстроенной? Растерянной? Не говорила ли о том, что совершила ужасную ошибку, связавшись с древним занудой в костюме?

Элайджа откинулся на спинку кухонного стула, его взгляд устремился в окно на золотящиеся верхушки сосен.

— Она выглядит... ослепительно, — произнёс он после небольшой паузы, и в его голосе прозвучала та самая, редкая нежность, которую он никогда не выпускал на волю при брате. — И сидит на кухне в моей рубашке (Красный флаг!), уплетая круассаны. Она пахнет как кондитерская и смеётся над моими попытками быть предусмотрительным джентльменом. Так что, нет, Никлаус. Никаких признаков «ужасной ошибки». Пока что.

На том конце провода наступила короткая, но красноречивая тишина. Элайджа почти слышал, как скрипят зубы его брата.

— В твоей рубашке, — медленно, по слогам, произнёс Клаус. — На кухне. Ест круассаны. Чёрт тебя дери, Элайджа!

— Ты сам согласился с идеей отдыха... — мягко напомнил Элайджа, наслаждаясь моментом, но стараясь не перегибать палку. — Ты что, действительно ожидал, что мы будем сидеть в разных комнатах и общаться через закрытые двери?

— Я ожидал, что ты проявишь элементарное уважение к моим отцовским чувствам и хотя бы первые сутки будешь держать дистанцию! — почти рявкнул Клаус, но тут же взял себя в руки, и его голос снова стал низким. — Ладно. Опустим детали, от которых у меня сводит скулы. С ней всё действительно в порядке? Физически? Эмоционально?

Элайджа вздохнул. Этот вопрос, пусть и заданный сквозь зубы, был искренним. И заслуживал честного ответа.

— С ней всё прекрасно, Никлаус. Она... сияет. Говорит, что чувствует себя на своём месте. Что это было освобождением. Для нас обоих. И что она ни о чём не жалеет.

Тишина на другом конце снова затянулась, но на этот раз в ней чувствовалось не ярость, а что-то вроде... усталого облегчения.

— Освобождением, — повторил Клаус, и в его голосе прозвучала горькая усмешка. — Ну что ж, видимо, мои методы воспитания дали свои плоды. Вырастил девушку, которая находит «освобождение» в обществе своего тысячелетнего дяди. Боги, я гений. (Факт!)

— Ты вырастил сильную, уверенную в себе женщину, которая знает, чего хочет, — поправил Элайджа. — И которая, к счастью или к сожалению, захотела меня. Прими это как комплимент своим педагогическим способностям.

— О, я принимаю это как личное оскорбление вселенной, которая решила свести мою дочь именно с тобой, — парировал Клаус, но в его тоне уже не было прежней ярости. Была привычная, усталая братская язвительность. — Ладно. Раз уж вы там устроились... по-семейному, что у вас на повестке дня? Не говори, что собираешься читать ей лекции по истории искусства. Или, что ещё хуже, учить играть в шахматы.

— Прогулка к озеру, — ответил Элайджа, и в его голосе невольно прозвучала та самая, лёгкая удовлетворённость, которую он испытывал, когда планы складывались так, как надо. — С пикником. Без истории, без лекций. Просто природа, тишина и... возможность побыть вместе. Без зрителей.

На том конце провода Клаус фыркнул.

— Романтик, — сказал он, и в его голосе прозвучало нечто вроде облегчения. — Ладно. Тогда... наслаждайся озером. Только, ради всего святого, если вы решите искупаться, убедись, что вода не ледяная. Последнее, что мне нужно, это лечить её от пневмонии, потому что её кавалер решил, что осеннее озеро — отличное место для романтики.

— Принято к сведению, — с лёгкой усмешкой ответил Элайджа. — Передам и ей твою заботу. В максимально деликатной форме.

— Не смей, — буркнул Клаус, но уже без прежней ярости. — Ладно, мне пора. У меня тут... свои дела. Дженна настаивает на совместном просмотре какого-то фильма про семейку Аддамс. Говорит, мы на них чем-то похожи. Пока не понял, комплимент это или оскорбление.

Он сделал паузу.

— Береги её, Элайджа. И... береги себя. Не дай мне пожалеть, что я не вышвырнул тебя в окно, когда была возможность.

Связь прервалась. Элайджа опустил телефон, глядя на потухший экран. Разговор прошёл лучше, чем он ожидал. Без взрывов, без угроз. Просто... отцовская тревога, обёрнутая в привычную для Клауса колючую упаковку. И молчаливое, выстраданное доверие, которое значило больше любых слов.

Он услышал шаги на лестнице и быстро убрал телефон в карман, приняв вид человека, просто закончившего мыть посуду. Когда Эстелла спустилась, уже в тёплых джинсах, свитере и удобных ботинках, он встретил её тёплым, спокойным взглядом.

— Готово? — спросила она и её глаза сияли предвкушением.

— Абсолютно, — кивнул он, беря со стола упакованную корзинку для пикника. — Озеро ждёт. И, кажется, солнце решило оказать нам честь своим присутствием.

Они вышли из дома, и Элайджа на секунду задержался на пороге, бросив взгляд на телефон в кармане. Потом он закрыл дверь, оставив внутри все тревоги, разговоры и прошлое. На улице был только лес, осеннее солнце и она. И этого на сегодня было более чем достаточно.

***

Кол сидел в кресле, развалившись с таким видом, будто он только что решил все мировые проблемы, а теперь предаётся законному отдыху. На его коленях, как и полагалось в последнее время, устроился Илия, издавая тихое, блаженное посапывание, пока Кол методично чесал его за ухом. Щенок, кажется, окончательно решил, что «дядя» Кол, не просто вампир, а источник всех благ в этом мире, начиная от вкусняшек и заканчивая идеальным местом для сна.

— Ну как, убедился, что наш занудный братец её не съел, Ник? — поинтересовался Кол, не отрывая взгляда от мирно спящего Илии, но всем своим видом излучая язвительное удовольствие.

Клаус недовольно зыркнул в сторону брата, но ничего не сказал. Его пальцы всё ещё сжимали телефон, как будто он ждал, что аппарат внезапно оживёт и сообщит какую-нибудь ещё более раздражающую подробность. Дженна, сидевшая рядом с ним на диване, мягко положила ладонь ему на плечо. Её прикосновение, как всегда, было твёрдым. И, хоть он не хотел этого признавать, успокаивающим.

— Это мило, как ты волнуешься за неё, — с лёгкой, понимающей усмешкой произнесла она. Ее голос был спокойным, но в нём читалась та самая, редкая для этого дома, здоровая ирония по поводу майклсоновских драм.

— Я не волнуюсь, — рявкнул Клаус, но тут же смягчил тон, чувствуя её руку на плече. Он отложил телефон на журнальный столик с таким видом, будто это была разряженная граната. — Я контролирую ситуацию. Как глава семьи. Как её отец. Это моя обязанность — знать, что с ней происходит. Особенно когда она находится наедине с тем, кто...

Он запнулся, подбирая слова, достаточно ядовитые, но не такие, чтобы Дженна подняла бровь в упрёке.

— С тем, чьи методы ухаживания могут быть несколько... устаревшими, — закончил он с плохо скрываемой брезгливостью.

Ребекка, сидевшая напротив в другом кресле с бокалом вина, громко фыркнула. Она бросила многозначительный взгляд на Дженну, и та, кажется, уловила её посыл.

После отъезда Эстеллы и Элайджи именно Ребекка, с присущей ей смесью цинизма и сестринской заботы, позвонила Дженне. Мотив был прост: «Если ты хочешь остаться в здравом уме и не стать свидетелем того, как Ник превращает особняк в руины от беспокойства, приезжай. Он тебя слушает. Иногда». И, как ни странно, Дженна приехала. И, что ещё более удивительно, Клаус её слушался. Немного. По крайней мере, перестал метаться по кабинету, как тигр в клетке.

— Устаревшими? — подхватила Ребекка, делая глоток вина. — Элайджа? Братец, если он применит хоть десятую долю той тактики, что использовал на дипломатических балах шестнадцатого века, наша племянница вернётся от него с короной на голове и верой в то, что она — переродившаяся Жанна д'Арк. Он умеет быть обходительным. Ужасающе, приторно, до тошноты обходительным. Если, конечно, не считать моментов, когда кто-то угрожает его семье. Тогда он просто становится пугающе эффективным. Но я сомневаюсь, что Стелла представляет для него угрозу. По крайней мере, не в том смысле.

— Он мог бы просто прислать смс. «Всё в порядке. Не переживай». Четыре слова! — Клаус провёл рукой по лицу, и в этом жесте читалась вся его тысячелетняя усталость от брата, который всегда всё усложнял. — Но нет. Он должен вести целые монологи. «Она сияет, Никлаус. Она пахнет как кондитерская». Чёрт побери, кто так говорит?!

— Человек, который явно провёл ночь лучше, чем ты провёл утро, — невозмутимо заметил Кол, не отрываясь от методичного поиска у Илии того самого, магического места за ухом, от которого у того дёргалась задняя лапа. — Расслабься. Они взрослые люди. Ну, она — почти взрослый человек. Он — древнее зло в дорогом костюме. Всё в рамках жанра. Ты же сам дал своё... ммм... благословение? Угрозу? Что-то среднее.

— Я дал понять, что если с ней что-то случится, я лично вырву ему позвоночник через горло и украшу им камин в гостиной, — поправил Клаус, но без привычного огня. Это звучало скорее как ритуальная формулировка, от которой уже все устали. — Но это не значит, что мне нравится, хоть и воображаемая, картина, как моя дочь щеголяет в его рубашке по чужой кухне!

Дженна сжала его плечо немного сильнее.

— Клаус, — её голос прозвучал тихо, но властно. — Она счастлива. Ты сам только что передал его слова. Она сияет. Разве это не главное? После всего, через что она прошла? После всего, что вы пережили вместе? Она заслужила немного... простого человеческого счастья. Даже если это счастье связано с твоим вечно застегнутым на все пуговицы братом.

Он повернулся к ней, и в его бирюзовых глазах мелькнула та самая, редкая уязвимость, которую он позволял видеть только ей. И, иногда, в самые тёмные ночи, своей дочери.

— А если он... — начал он, но Дженна перебила его, качая головой.

— Не будет. Не с ней. Ты же сам видишь, как он на неё смотрит. Это не взгляд стратега или холодного расчётчика. Это... — она на секунду задумалась, подбирая слова, — это взгляд человека, который нашёл то, что искал тысячу лет, и теперь боится, что это исчезнет, если он моргнёт. Он не причинит ей вреда. Он, скорее, построит вокруг неё хрустальную стену, если только она ему позволит.

— Вот именно! — воскликнул Клаус, как будто это было худшим из возможных вариантов. — Хрустальная стена! Заточение! Он будет душить её своей опекой, своими правилами, своей чёртовой благородностью! Она же взбунтуется через неделю! А потом они начнут ссориться, и это будет... это будет...

— Увлекательнее, чем любой сериал, который мы могли бы посмотреть? — вставила Ребекка, и её губы дрогнули в улыбке. — Прости, но я уже мысленно составляю график их первых крупных ссор. Кол, принимаешь ставки?

Кол оживился, но, прежде чем он успел что-то сказать, Клаус бросил на него такой взгляд, что даже Илия почувствовал ледяную волну и прижал уши.

— Никаких ставок, — прошипел Клаус. — Это не шоу. Это... — он запнулся, не зная, как назвать этот новый виток семейного безумия.

— Это жизнь, дорогой, — мягко закончила за него Дженна. Её пальцы начали рисовать медленные круги на его напряжённом плече. — Сложная, запутанная, иногда совершенно нелепая. Но их жизнь. И они имеют на неё право. Даже если это сводит тебя с ума.

Клаус тяжко вздохнул, и напряжение начало медленно покидать его плечи. Он откинулся на спинку дивана, позволяя её прикосновению и тихому, разумному голосу делать свою работу.

— Ладно, — пробормотал он, глядя в потолок. — Ладно. Пусть наслаждаются своим озером и пикником. Пусть... сияют. Но если он хоть слово скажет ей про средневековую архитектуру вместо того, чтобы просто целовать её, как нормальный человек, я...

— Вырвешь ему позвоночник, мы знаем, — хором закончили за него Ребекка и Кол, и даже Дженна не смогла сдержать лёгкую улыбку.

В комнате на минуту воцарилось спокойное молчание, нарушаемое лишь тихим похрапыванием Илии и потрескиванием поленьев в камине. Потом Кол, не в силах долго выдерживать тишину, поднял голову, и его глаза блеснули новой и коварной идеей.

— Кстати, раз уж мы заговорили о прошлом, — начал он с невинным видом, который всегда предвещал неприятности. — А у неё вообще есть детские фотографии, а? Ну, ты понимаешь. Те самые, позорные. Где она в розовых рюшах и с бантиком размером с её собственную голову. Или, — он прищурился, глядя на Клауса, — ты, как истинный эстет, сжёг все свидетельства того, что твоя дочь когда-то была милым, пухлощёким младенцем, а не маленькой копией тебя с мрачным взглядом и готовностью укусить?

Клаус медленно повернул голову в его сторону. На его лице появилось выражение, которое можно было описать только как «ядовито-торжествующее».

— Фотографии есть, — произнёс он, и в каждом слоге звучала сладкая месть, которую Кол уже предвкушал. — Целый альбом. Тщательно подобранные, самые лучшие кадры. Где она вся в белом, с бантиками, в платьицах с оборками. Где она с видом мудреца оценивает детские сказки. Или где она устраивает очередной хаос, который заставляет меня задуматься о смене дома на бункер.

Ребекка ахнула, представив эту картину. Кол замер, его ухмылка застыла, превратившись в маску предвкушения.

— И где же этот бесценный чёрный ящик, братец? — почти прошептал он. — Неужели ты прячешь его в сейфе, рядом колом из Белого дуба и кинжалами? (Нет, не там. Кол это знает. Он проверял, когда воровал клинок.)

Клаус улыбнулся. Улыбнулся той самой, опасной улыбкой, которая означала, что он только что выиграл маленькую, но очень важную битву.

— Он лежит в верхнем ящике моего рабочего стола в кабинете, — объявил он с театральным спокойствием. — Никакого замка. Никакой охраны. Просто... альбом. Который я иногда просматриваю, когда хочу напомнить себе, какой милой и беззащитной она была до того, как научилась отвечать мне сарказмом на сарказм и влюбилась в моего брата.

Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом.

— И который, — продолжил он, позволив взгляду скользнуть по Ребекке и Колу, чьи лица вспыхнули неподдельным любопытством, — я с величайшим удовольствием продемонстрирую... её кавалеру. Выбрав самый неподходящий момент. С подробными комментариями. «Вот здесь она впервые измазалась в красках... А тут — подожгла книгу и чуть не спалила полбиблиотеки... А на этом снимке...»

Он не закончил. Не нужно было. Картина была нарисована достаточно ярко.

Кол рассмеялся так громко, что Илия вздрогнул и недовольно заскулил.

— Боже, ты гений мести, Ник! Хладнокровный, расчётливый гений! Выждать момент и тыкнуть Элайдже её же детские фотографии под нос — это удар ниже пояса!

Дженна наблюдала за их разговором, мысленно представляя, как Клаус суёт Элайдже целый альбом с фотографиями его дочери. Губы её дрожали от сдерживаемого смеха. Потянувшись, она взяла со столика пульт и включила телевизор.

— Знаете что, — сказала она, когда на экране загорелись титры какого-то старого фильма (Этот фильм Семейка Аддамс вышел в 1991 году. Достаточно старый фильм). — Давайте лучше посмотрим кино. Без угроз, без ставок и без обсуждения позвоночников. Просто... семья. Пусть и слегка... специфическая.

Клаус посмотрел на неё, потом на экран, потом на своих вечно ссорящихся брата и сестру. И вдруг он почувствовал, как та свинцовая тяжесть, что сидела у него в груди с самого утра, начала таять. Да, его дочь была далеко, с его братом, в ситуации, которую он до конца не одобрял. Но она была счастлива. И он был здесь, в своём доме, с женщиной, которая, кажется, понимала его лучше, чем кто-либо за последние столетия. И даже эти двое идиотов, вечно готовые друг друга съесть, были рядом. Были семьёй.

Он вздохнул. Но на этот раз не с раздражением, а с лёгкой, почти непривычной усталостью, и обнял Дженну за плечи, притягивая её ближе.

— Ладно, — сказал он тихо, глядя на экран. — Кино так кино. Только, ради всего святого, если это снова будет что-то про несчастных влюблённых вампиров...Она в прошлый раз ему Сумерки показывала.

— Обещаю, нет вампиров, — улыбнулась Дженна, устраиваясь поудобнее под его рукой. — Только странные... люди. Со своими смешными проблемами.

— Звучит скучно, — пробурчал Кол, но уже беззлобно, усаживая Илию себе на плечо, как попугая. Щенок, казалось, был только рад новому ракурсу обзора.

— Иногда скука — это роскошь, — философски заметила Ребекка, делая глоток вина. — Особенно в нашем случае.

***

Мы с Элайджей лежали на пледу, раскинутом на небольшой полянке у самой кромки воды. Рядом лениво плескалось озеро, по которому гулял лёгкий ветерок, оставляя рябь, переливавшуюся на осеннем солнце. Птички щебетали в соседних кустах, выясняя отношения и, казалось, бурно обсуждая наше присутствие здесь, на своей территории. И, несмотря на календарную осень, солнце припекало по-летнему, согревая меня сквозь тонкую ткань свитера.

Его рука лежала у меня под головой вместо подушки, а моя ладонь покоилась на его груди, бессознательно вслушиваясь в ровный ритм сердца под тонкой тканью рубашки. Сердца, которое не должно было биться, но в такие мгновения, казалось, обретало подобие жизни. Как будто оно билось лишь для меня. Как бы наивно и глупо это ни звучало.

И тогда он снова взял мою руку. Его пальцы мягко обхватили моё запястье, подняли её, и его губы коснулись тыльной стороны моей ладони. Снова.

Он делал это слишком часто.

Сначала, в самом начале наших странных отношений, я списывала это на старую, рыцарскую или джентельменскую манеру. На уважение. На дистанцию, которую он старательно поддерживал даже в моменты близости. Это было красиво, изысканно, но безлично. Как ритуал.

Но сейчас всё изменилось. После ночи у камина, после всех откровений, после того, как все барьеры рухнули, этот жест приобрёл новый, тревожащий смысл. Он стал... не ритуальным, а настойчивым. Почти навязчивым. Как будто он не просто отдавал дань уважения, а что-то проверял. Или утверждал.

Я не отдернула руку, но подняла голову с его плеча, чтобы посмотреть на него. Он лежал с закрытыми глазами. Его лицо было обращено к солнцу, но я видела лёгкую тень напряжения в уголках его губ.

— Ты снова это сделал, — тихо сказала я.

Его глаза медленно открылись.

— Сделал что? — спросил он, но в его тоне не было неведения. Была настороженность. Как будто он ждал этого вопроса.

— Это, — я слегка пошевелила пальцами в его захвате, — поцелуй руки. Ты часто касаешься моего лица, когда убираешь прядь волос за ухо. Целуешь в лоб или висок. Нет, я не жалуюсь, просто... интересно. Ты что, метишь территорию? У вампиров что, есть особый секрет, чтобы отпугивать других хищников?

Он неожиданно, возможно даже для самого себя, тихо рассмеялся. Это был не нервный смешок, а скорее выдох облегчения. Затем, аккуратно приподняв мою руку, он поцеловал её снова, но на этот раз не тыльную сторону ладони, а сустав у основания большого пальца. Прикосновение было специально медленным и осознанным.

— Хммм... — задумчиво протянул он, его губы всё ещё касались моей кожи, когда он заговорил. — А возможно, мне просто нравится, как ты реагируешь на эти невинные прикосновения.

Я приподняла бровь, давая понять, что такой ответ меня не устраивает.

— Когда я целую тебя вот так, — он снова коснулся губами моей ладони, — то слышу, как твоё сердце замирает, а потом срывается в бешеный ритм. Или когда убираю прядь твоих волос за ухо, ты, сама не осознавая, задерживаешь дыхание... А когда я целую тебя в висок... ты закрываешь глаза, словно наслаждаясь каждым мгновением. И эти мимолётные реакции говорят мне куда больше, чем ты можешь себе представить.

Он снова замолчал, опуская наши соединённые руки и переплетая пальцы.

— А я касаюсь тебя потому, что могу. Потому что хочу чувствовать твою кожу под губами. Словно пытаюсь убедиться, что ты — реальна. И что ты всё ещё здесь.

Я смотрела на его лицо, которое сейчас было лишено обычной маски безупречного контроля. В его глазах читалось нечто голодное и почти отчаянное. Это была не та страсть, что бушевала ночью, а нечто более глубокое и, возможно, более пугающее.

«Потому что могу. Потому что хочу».

Просто? Нет. Ничего в нём не было простым. Каждое его слово, каждый жест были многослойными, как страницы древнего манускрипта. И эта "одержимость" моими реакциями, это его желание ощущать меня... Всё это было не просто капризом или влечением. Это была потребность. Настоятельная потребность живого (или почти живого) существа в подтверждении собственного существования через отклик другого.

— Убедиться, — тихо повторила я, сжимая его пальцы в ответ. — А что, бывали случаи, когда то, что тебе дорого, оказывалось нереальным? Или исчезало?

Он закрыл глаза на секунду, и его лицо исказила гримаса, в которой смешались боль и древняя усталость.

— Постоянно, — выдохнул он, и это слово прозвучало как признание, вырванное силой. — Веками. Обещания, преданность, семья... даже сама реальность иногда казалась зыбкой, готовая рассыпаться, как только ты отвернёшься. Люди, которых ты считал... постоянными. Они уходили. Предавали. Умирали.

Он открыл глаза и снова посмотрел на меня. Теперь в его взгляде была та самая тысячелетняя тяжесть, которую он обычно скрывал за безупречными манерами.

— Ты... ты другая. С тобой всё иначе. Ты появилась из ниоткуда, словно самый неожиданный подарок в этой бесконечной череде потерь. Ты не боишься меня. Не льстишь. Не притворяешься. Ты просто... есть. И иногда, — его голос стал ещё тише, предназначенным лишь для нас двоих и этого клочка земли под нами, — иногда, когда вокруг слишком тихо и слишком идеально, мне кажется, что я всё ещё сплю. Что это лишь один из тех навязчиво-реалистичных снов, что посещают нас, древних, когда мы устаём от реальности. И тогда... мне нужно прикоснуться. Почувствовать тепло твоей кожи. Услышать, как в ответ бьётся твоё сердце. Увидеть эту реакцию в твоих глазах. Это... мой способ вернуться к реальности. Убедиться, что этот момент, ты, мы... — он запнулся, подбирая слово, что для него было редкостью, — настоящие.

Я слушала это признание, и внутри всё сжималось от странной смеси боли и какого-то щемящего тепла. Я вытащила свою руку из его захвата. Он замер, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на панику. Быструю, мгновенную, но настоящую панику.

Но я не отдалилась. Наоборот.

Я приподнялась на локте, нависла над ним, заслонив собой солнце. Моя тень упала на его лицо. Затем я медленно, очень медленно, опустила ладонь ему на щёку.

— Я настоящая, — сказала я, глядя ему прямо в глаза, и голос мой звучал твёрдо, без тени сомнения. — Плоть и кровь. И магия, куда ж без неё. Я здесь. И я не исчезну. Я не призрак и не сон. Хотя, — я позволила губам дрогнуть в лёгкой усмешке, — признаю, быть сном тысячелетнего вампира звучит чертовски романтично. Но нет. Я куда прозаичнее. Я — та, кто сожгла картину отца, случайно разнесла окна CPS в младенчестве, научилась летать на метле, свернула тебе шею и ввязалась в отношения со своим слишком серьёзным, слишком красивым и слишком занудным дядей. Всё это слишком глупо, слишком сложно и слишком реально, чтобы быть сном. Сны обычно куда изящнее.

Он не ответил. Просто поднял свою руку и накрыл мою ладонь на его щеке своей, прижимая её сильнее, словно впитывая мое тепло в себя. Его глаза не отрывались от моих.

— Я знаю, — прошептал он наконец. — Рационально, я знаю. Но рациональность... она иногда отступает. Особенно когда дело касается того, чего ты боишься потерять больше всего. Прости. Если это... навязчиво.

Я покачала головой, и мои волосы упали ему на лицо. Он не стал их отодвигать.

— Не извиняйся, — сказала я, опускаясь обратно, чтобы снова лечь рядом, прижимаясь боком к его боку. Наше сплетение рук теперь лежало между нами на пледе. — Просто... в следующий раз, когда тебе покажется, что я могу рассыпаться, как дым, просто скажи. Не только руками. Словами. «Эстелла, я нуждаюсь в том, чтобы ты была реальной». И я тебе докажу это самым надёжным способом, какой только придумаю. Например, устрою истерику из-за того, что ты снова застегнул все пуговицы на рубашке. Или начну спор о политике семнадцатого века. Или просто... поцелую тебя так, что ты забудешь, как тебя зовут. Реальность, знаешь ли, часто бывает весьма настойчивой и раздражающей. Особенно в моём лице.

Он снова рассмеялся, на этот раз искреннее. Его плечо под моей щекой слегка вздрогнуло.

— Договорились, — сказал он, и в его голосе снова появилась знакомая, твёрдая нота, но теперь она была смешана с лёгкостью. — Буду ждать твоих демонстраций реальности. Особенно последнего варианта. Он кажется... наиболее убедительным.

— Вот и славно, — прошептала я, закрывая глаза и чувствуя, как солнце снова припекает спину, а его рука лежит поверх моей, прижимая её к его груди.

Мы лежали так ещё долго, слушая плеск воды и вернувшееся щебетание птиц. И каждый раз, когда его губы снова касались моей руки или виска, я больше не искала причин. Я просто чувствовала. И отвечала ему своим учащённым биением сердца, задержкой дыхания или тихой улыбкой. Потому что если ему нужно было это доказательство, то я с радостью его предоставлю. Снова, снова и снова. Сколько потребуется.

***

Ребекка застала Кола в кабинете Клауса уже после шести вечера. Это было то самое время суток, когда Клаус был особенно отвлечён присутствием Дженны в доме. Эта женщина, казалось, обладала уникальным талантом находить на её брата ту самую управу, которую Ребекка за тысячу лет так и не смогла подобрать. Знания по психологии для неё явно не были пустым звуком — она применяла их регулярно на практике. И, судя по всему, одним из самых сложных и интересных "субъектов" для ее «применений» был именно Клаус.

Эта мысль вызвала в Ребекке не столько обиду, сколько забавное и даже облегчённое чувство покоя. Наконец-то появился кто-то, кто мог переключать его внимание с вечного семейного надзора на что-то более... человеческое.

«Девушка-психолог для тысячелетнего маньяка», — мысленно повторила Ребекка, и её губы дрогнули в сдержанной усмешке. — «Пособие по выживанию с эксцентричным бойфрендом, или почему ваш парень не стареет». Бестселлер. Нужно будет предложить Дженне написать мемуары. С иллюстрациями.

Кол стоял, склонившись над массивным письменным столом Клауса, с видом опытного взломщика сейфов, который вдруг обнаружил, что дверца не заперта. В руках он уже держал тот самый, потёртый кожаный альбом. Ребекка не удивилась. Она и сама пришла сюда с той же целью — достать блокнот с фотографиями Эстеллы. Тот самый компромат, который Клаус с таким сладострастием обещал продемонстрировать Элайдже в самый неподходящий момент.

— Сестрица! — воскликнул он с преувеличенной радостью, будто они встретились на светском рауте, а не воровали семейные реликвии. — Какая приятная неожиданность! И, я вижу, у нас совпали... эстетические потребности.

Ребекка, не говоря ни слова, закрыла за собой дверь с тихим щелчком. Её взгляд скользнул по альбому в его руках, затем по его лицу.

— Ты опередил меня, — констатировала она без упрёка, подходя ближе. — Я думала, он хотя бы до их возвращения продержит его под замком. Или спрячет подальше.

— Ник? Спрятать что-то столь драгоценное? — Кол фыркнул, осторожно открывая альбом на первой странице. — Он же художник. Для него такие вещи — часть экспозиции. Наказание для зрителя и наслаждение для куратора. Особенно если зритель — наш дорогой братец с вечной серьёзной миной.

Ребекка заглянула через его плечо. На первой странице, под прозрачной защитной плёнкой, лежала фотография. Маленькая Эстелла, года три, наверное. Сидела на полу в солнечной комнате, вся в белом платьице с кружевным воротничком и с огромным, нелепым бантом на голове. Но её лицо... На нём не было ни следа беззаботной детской улыбки. Она смотрела прямо в объектив с выражением такой сосредоточенной, почти воинственной серьёзности, что это было одновременно смешно и трогательно. В её маленьких ручках она сжимала не куклу, а... толстый карандаш. Или, присмотревшись, похоже, на грифель от него.

— Боги, — прошептала Ребекка, не в силах сдержать улыбку. — Она уже тогда выглядела так, будто планирует государственный переворот. Или как минимум поджог особняка.

— О, это ещё ничего, — с восторгом сказал Кол, перелистывая страницу. — Смотрим дальше.

На следующем снимке Эстелле пять лет. Она стоит перед мольбертом, сплошь перепачканная красками. Лицо, руки и бывший белый передник покрыты разноцветными пятнами масляной краски; лишь волосы, собранные в два высоких хвостика, чудесным образом не пострадали, оставшись такими же огненно-рыжими, как всегда. А на холсте за её спиной красовался отнюдь не детский рисунок, а странный, агрессивный узор из рваных синих и чёрных мазков.

— «Период абстрактного экспрессионизма», — с придыханием прочитал Кол подпись под фото, явно сделанную рукой Клауса. — «Отказалась от кистей. Предпочла пальцы и локти. Композиция свидетельствует о врождённом чувстве цвета и желании уничтожить условности. Служанкам потребовалось три дня, чтобы отмыть пол».

Ребекка рассмеялась, чувствуя, как тёплое, давно забытое чувство непринужденности разливается по груди. Это был не просто альбом. Это была хроника. Хроника того, как безумный гибрид воспитывал ещё более безумного ребёнка, и оба, кажется, находили в этом странную, искажённую гармонию.

— Он всё подписывал, — заметила она, просматривая следующие страницы: Эстелла с книгой больше её головы, сидит на большом махровом ковре и что-то подчёркивает в ней, выводя на полях странные записи. Кол прищурился, словно пытаясь прочесть, что же она написала в книге.

— «Абсурд... ло... ги... чный вы... вод...» — медленно прочёл он, вытягивая шею. — «Автор и... ди... от». Боги, она критиковала философский трактат в пять лет? Или это детская сказка? В любом случае, автор, видимо, её не впечатлил.

— Кажется, это Гоббс, — с лёгким трепетом узнала Ребекка, присмотревшись к переплёту. — «Левиафан». Ник действительно давал ей читать «Левиафан» в пять лет? Что он ожидал? Что она начнёт цитировать его в песочнице?

— О, я уверен, он ждал именно этого, — Кол перевернул страницу, и его глаза загорелись новым, восторженным огнём. — Смотри! Вот это мой фаворит.

Эстелле было лет десять. Она стояла посреди сада и с видом эксперта оценивала метлу. Но не обычную, а плотную, красивую метлу, с инкрустацией серебром и самоцветами — настоящее ведьминское орудие, а не убогий уборочный инвентарь. Подпись гласила: «Потребовала метлу для полётов, а не «те жалкие уборочные палки, на которых я чуть не свернула шею». Согласился при условии изучения французского. Она ненавидит французский».

Следующая фотография была логичным продолжением: Эстелла, в том же возрасте, за столом с кислым выражением лица, выводила что-то в тетради. Язык тела кричал о глубочайшем отвращении. Подпись: «Изучение французского. Мотивация — 80%, эффективность — 10%, сарказм — 100%».

Ребекка фыркнула, проводя пальцем по защитной плёнке над этим снимком.

— Он воспитывал не ребёнка, а маленького, саркастичного монстра по своему образу и подобию. И, кажется, преуспел.

— Абсолютно, — согласился Кол, перелистывая дальше.

Они ещё немного листали альбом, заливаясь тихим смехом над подписями Клауса, которые становились всё более саркастичными и отчаянными по мере взросления Эстеллы.

— Она выросла, — тихо сказала Ребекка, закрывая альбом. Её голос звучал с лёгкой грустью, но больше с гордостью. — Из того маленького, серьёзного комочка ярости в... вот в это. В женщину. Сильную, умную, опасную. И счастливую, кажется. Несмотря ни на что.

Кол взял альбом из её рук и аккуратно положил его обратно в ящик стола, стараясь не оставить следов своего вторжения.

— Она всегда была особенной, — согласился он, и в его голосе не было обычной иронии. Было что-то вроде уважения. — Даже для нашего цирка. И, знаешь, я рад, что Элайджа её нашёл. Или она его. Неважно. Они... подходят друг другу. Как два кусочка одного пазла, которые долго лежали в разных коробках.

Ребекка удивилась такой серьёзности от Кола, но кивнула.

— Да. Он... смягчился с ней. Стал больше человеком, меньше статуей. А она... она стала спокойнее. Увереннее. Как будто нашла точку опоры.

— Ну, точка опоры в виде тысячелетнего вампира с замашками стратега — это вам не шутки, — парировал Кол, но беззлобно. — Но да. Она перестала быть просто «дочерью Ника». Она стала... собой. Со всеми вытекающими.

Они ещё секунду постояли у стола, словно прощаясь с альбомом и с теми воспоминаниями, которые он оживил. И именно в этот момент, как назло, дверь в кабинет беззвучно распахнулась.

Кол и Ребекка замерли, как школьники, пойманные за рисованием карикатур на учителя. На пороге стоял Клаус. Его лицо было непроницаемым, но бирюзовые глаза сузились до опасных щелочек, переходя с лиц брата и сестры на все еще открыты ящик стола.

Тишина длилась ровно три секунды. Потом Кол, первым оправившись от шока, сладко улыбнулся.

— А, Ник! Мы как раз... восхищались твоими талантами куратора. Потрясающая хроника. Настоящий шедевр заботливого отцовства. Я даже умилился. Чуть не всплакнул.

Клаус медленно вошёл в комнату, позволив двери закрыться за собой. Он не спеша прошел к своему бару, налил себе виски, сделал глоток и только потом повернулся к ним.

— Я что-то не припоминаю, чтобы разрешал кому-либо листать мои личные вещи, — произнёс он тихим голосом. — Особенно те, что касаются моей дочери.

— О, не будь таким букой, — парировала Ребекка, с лёгкостью, отработанной за века. Она аккуратно закрыла ящик стола. — Мы просто... хотели понять. Увидеть, какой она была. Ты же не показывал эти фото никому. Даже Элайдже, если верить твоим угрозам.

— И что вы поняли? — Клаус сделал ещё глоток, его взгляд скользнул по месту, где ранее лежал альбом. В его тоне читалось не столько гнева, сколько... настороженности. Как будто его застали за чем-то сокровенным, чем он никогда не собирался делиться.

— Что она всегда была... собой, — ответил Кол, уже более серьёзно. Он сел в его кресло и откинулся на спинку, глядя на брата с непривычной для него проницательностью. — С самого начала. Не ребёнком, который стал особенным. А особенным существом, которое оказалось в теле ребёнка. И ты это видел. С первого дня.

Клаус молчал, перекатывая виски в бокале. Его лицо было спокойным, но в глазах бушевала буря. Он снова посмотрел на ящик с альбомом, и что-то в его взгляде дрогнуло.

— Но у меня есть вопрос, — продолжил Кол, не отрывая от него взгляда. — Ты пытался найти её... ну, биологическую семью?

Этот вопрос заставил Клауса внутренне вздрогнуть. Будто кто-то ударил его током прямо в душу.

Ребекка бросила на Кола взгляд, полный немого укора: «Зачем?». Но было уже поздно.

Клаус медленно поставил бокал на барную стойку. Звук был тихим, но отчётливым, как щелчок взводимого курка.

— Нет, — ответил он коротко. Его голос был лишён всякой эмоции.

— Никогда? — настаивал Кол, и в его тоне уже не было привычной иронии. Было одно лишь нездоровое любопытство. — За семнадцать лет? Ни одного запроса? Ни одной попытки выяснить, откуда она? Чья кровь течёт в её жилах? Ведь если её похитили, то где-то могли остаться люди, которые...

— Где-то могли остаться люди, которые отказались от неё! — перебил его Клаус, и его голос наконец сорвался, становясь слишком громким, почти кричащим. Он сделал шаг от бара, и вся комната словно сжалась вокруг него. — Люди, которые продали её ведьмам за сотню долларов или в обмен на благословение урожая! Люди, которые слышали её первый крик и решили, что он им не нужен! Люди, которые могли оставить её умирать в лесу и без всяких ритуалов, если бы у них было меньше страха перед богами или больше совести!

Он остановился, его грудь вздымалась от неглубоких, яростных вздохов. Он смотрел не на них, а куда-то в пространство за их головами, будто видел там не кабинет, а то самое поле, запах крови, железа и страха.

— Я нашёл её среди трупов, Кол. Конечно, после того, как всех перебил, но факт остаётся фактом, — прошипел он, и каждое слово било, как удар плети. — Среди ведьм, которые решили, что жизнь какого-то младенца — приемлемая плата за... за что бы то ни было! Они обрекли её на смерть. Бросили, как ненужный инструмент. А ты спрашиваешь меня о «семье»? Какая ещё семья?! Разве та, что продаёт своё дитя, имеет на него право? Разве та, что теряет его из-за собственной глупости или жадности, заслуживает второго шанса?!

Ребекка хотела что-то сказать и успокоить брата, но слова застряли в горле. Она видела это лицо. Это было не лицо разгневанного отца, а лицо того самого Клауса, того хищника, что нашёл в лесу не ребёнка, а ещё одну рану в этом бесконечном, жестоком мире. Рану, которую он, вопреки всей своей природе, решил не разрывать, а залатать. Своим способом.

Кол не смутился. Он склонил голову набок, изучая брата.

— А если они не продали? — мягко спросил он. — Если ее украли? Или она потерялась? Если всё это время они ее искали... И до сих пор ищут.

— Тогда они опоздали, — Клаус выдохнул это с такой ледяной решимостью, что по коже побежали мурашки. — На семнадцать лет. Они опоздали на её первую улыбку, на её первые шаги, на её первое выученное заклинание и на первый сожжённый холст. Она стала той, кем стала, не благодаря им, а вопреки. Или, — его губы дрогнули в чём-то, что не было улыбкой, — благодаря мне. Как бы тебе ни хотелось это оспорить.

Он снова подошёл к столу и положил ладонь на деревянную столешницу — именно на тот край, под которым лежал альбом. Этот жест был одновременно и собственническим, и почти... нежным.

— Вот её семья, — сказал он, и его голос снова стал тихим, но в нём звенела сталь. — Эти фотографии. Этот дом. Я. Даже вы, чёрт вас побери, со всеми вашими дурацкими ставками и вечным ворошением в чужих делах. Элайджа, с его вечными правилами и этой... новой, дурацкой нежностью, которую он, кажется, нашёл только для неё. Мы — её семья. Кровная или нет — уже не имеет значения. Мы — те, кто был рядом. Те, кто остался. Всё остальное... — он махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мошкары, — всё остальное — призраки. И я не намерен их вызывать. Потому что призраки, Кол, имеют привычку тянуть за собой других призраков. А у неё и так их достаточно в голове.

Он замолчал, дав своим словам повиснуть в тишине. Затем поднял взгляд, и в его глазах горел тот самый, опасный, майклсоновский огонь.

— Так что забудь свои вопросы. Альбом — мой. Её прошлое — моё. Её настоящее — наше. А будущее... будущее будет таким, каким она сама его сделает. И если в нём появятся какие-то новые «родственники»... — он усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли юмора, — они будут иметь дело со мной. И поверь мне, это будет последняя ошибка в их жизни. Если, конечно, она сама не решит иначе. Потому что её слово в этом вопросе — закон. Даже для меня.

Ребекка и Кол переглянулись. Вопрос был исчерпан. Исчерпан, похоронен и залит бетоном под взглядом Клауса Майклсона.

Кол первым нарушил молчание. Он поднял руки в жесте капитуляции, но на его губах играла та самая, знакомая, ехидная ухмылка.

— Ясно, понятно, точка. Не трогать призраков. Особенно когда у них такой... щепетильный адвокат, — он встал и потянулся. — Ладно, я пойду. Проверю, не съел ли Илия мою последнюю пару приличных носков. Он, кажется, решил, что кожаные туфли — это скучно, а вот носки — это высший пилотаж собачьего хулиганства.

Он направился к двери, но на пороге обернулся.

— Красивый альбом, Ник. Жаль, что он такой... закрытый. Но, полагаю, у каждого своя коллекция ценностей.

И он вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой.

Ребекка осталась. Она смотрела на брата, который снова взял в руки бокал с виски, но не пил, а просто вертел его в пальцах, глядя на играющие в янтарной жидкости блики.

— Он не хотел обидеть, — тихо сказала она.

— Я знаю, — ответил Клаус, не глядя на неё. — Он просто любит ковыряться в ранах. Старая привычка. Особенно в чужих.

— А это... твоя рана? — осторожно спросила Ребекка.

Клаус задумался. Потом медленно покачал головой.

— Нет. Не рана. Это... титул собственности. Самый ценный из всех, что у меня есть. И я не намерен его оспаривать. Ни перед кем.

Ребекка кивнула. Больше ничего не нужно было говорить. Она повернулась и пошла к выходу, но его голос остановил её.

— Ребекка.

Она обернулась.

— Альбом... — он сделал паузу, как будто слова давались ему с трудом. — Когда-нибудь. Может быть. Если она захочет... показать ему. Элайдже. Ты... можешь быть посредником. Чтобы это не выглядело как... атака.

Ребекка улыбнулась, и в её улыбке было больше тепла, чем она показывала обычно.

— Думаю, мы сможем устроить показ. С попкорном и комментариями. Если, конечно, ты не передумаешь и не спрячешь его в настоящий сейф.

— Не спрячу, — он отпил виски и поставил бокал. — Пусть лежит. Как напоминание.

— О чём?

Клаус наконец посмотрел на неё, и в его бирюзовых глазах вспыхнула та самая, странная, почти человеческая нежность, которую он так тщательно скрывал.

— О том, что иногда... самые ценные вещи находят не там, где ищешь. А там, где меньше всего ожидаешь. И что даже у таких, как мы, может быть... что-то своё. Не обременённое прошлым. Просто... своё.

Ребекка улыбнулась ещё шире, кивнула и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Клаус остался один. Он сам достал альбом и открыл его на той самой странице, где десятилетняя Эстелла с вызовом смотрела на свою новую метлу. Он провёл пальцем по защитной плёнке и по её решительному личику.

«Своё», — беззвучно повторил он про себя.

И впервые за этот вечер, впервые, пожалуй, за многие дни, его губы растянулись в настоящей, не саркастичной улыбке. Улыбке отца, который знал, что его дитя, каким бы странным путём оно ни пришло в его жизнь, было именно таким, каким должно было быть. Его.

***

Кол сидел в своей комнате, разглядывая фотографию маленькой Эстеллы, которую он успел незаметно украсть, пока Ребекка была отвлечена на Ника, а тот — выпивкой. Он действовал на автомате — ловкость веков, отработанная в тысячах ситуаций поопаснее этой. Пока Клаус изливал ярость, а Ребекка пыталась его урезонить, его пальцы сами нашли край плёнки, аккуратно поддели её, и снимок оказался у него в кармане.

На этой фотографии рыжеволосая малышка лет шести-восьми (он не разбирался в детских возрастах) сидела на краю дивана в библиотеке. Она не улыбалась и не строила рожицы. Она хмурилась, разглядывая простой браслет из полированного тёмного дерева и меди, который Клаус, судя по всему, дал ей в качестве игрушки. Но в её взгляде не было детского любопытства к блестяшке. Нет. Она смотрела на эту безделушку как на что-то... чужое. Потенциальную реликвию. Объект для изучения, а не для забавы.

Под фотографией в альбоме было выведено чётким почерком Клауса: «Смотрит на эту безделушку как на что-то непонятное. Кажется, нашла ему другое применение. Потребовала молоток и серебряную проволоку. Пришлось объяснять, что искусство ювелира требует времени. И охраны».

Кол откинулся на спинку кресла, и по его лицу поползла медленная, задумчивая ухмылка. Он вспомнил её артефакты. Или, точнее, накопители. Те самые кольца, браслеты, заколки и броши о которых Ник как-то обмолвился с гордостью и лёгким раздражением: «Сама делает. Портит полудрагоценные камни, вкладывая в них магию. Говорит, что удобнее, чем держать всё в себе. Называет это «резервными батареями».

Мысль была проста до гениальности. И дико сложна в исполнении. Любая ведьма знала, что можно зарядить талисман, амулет, оберег. Но это было как запечатать письмо воском — раз и навсегда, для конкретной цели. То, о чём говорил Клаус... это звучало как перезаряжаемый аккумулятор. Сосуд, который можно наполнять и опустошать снова и снова. Не ритуальный предмет, а... инструмент.

Кол, которому за долгие века тоже доводилось аккумулировать и перенаправлять чужую магию, прекрасно помнил, каких усилий это стоило. Ему приходилось искать редких ведьм, заключать сомнительные сделки, платить безумные цены за знания, бывшие табу даже в магическом сообществе. Это было сложное, рискованное и очень древнее колдовство.

А тут... восьмилетняя девочка. Сифон, лишённый собственной магии по определению. Она смотрела на безделушку и видела в ней не украшение, а потенциал. Пустой сосуд и безграничную возможность. До такого понимания Кол сам додумался лишь пару столетий спустя, ценой проб, ошибок и терпения.

И это было ещё не всё. Он вспомнил её план с Алариком и Майклом. Тот самый, где она предложила не разорвать связь, а перенаправить её, как кровоток по новому шунту. Кол тогда отшутился, сделал вид, что это просто ещё одна её безумная, но гениальная идея. Но в глубине души его поразила не столько дерзость плана, сколько... видение. Ведьмы, даже такие сильные, как Бонни, обычно чувствуют магию. Они ощущают её потоки, её вкус, её давление. Они работают с ней интуитивно, как скульптор с глиной, полагаясь на ощущения.

А Эстелла... Эстелла, судя по всему, её видела. Она говорила о «нитях», об «узлах», о «структуре связи». Она описывала магию не как силу, а как архитектуру. Как систему. Бонни, помогавшая в том ритуале, потом признавалась Елене вполголоса, что не до конца понимала, что именно делала Эстелла. Она чувствовала сдвиги, мощные выбросы энергии, но саму «хирургию» магических связей — нет. Элайджа был прав, говоря, что она управляет своей силой иначе. Это было гибче и более... осознанно.

«Видеть магию, — подумал Кол, вертя в руках фотографию, — не совсем нормально для ведьм. Или для сифонов. Видеть структуру магии, её потоки и её узлы... Это другой уровень восприятия. Более... аналитический. Более опасный».

Он снова посмотрел на фотографию. На это маленькое, хмурое личико, полное не детской задумчивости, а холодной, почти инженерной оценки. Она не спрашивала: «Что это?». Она спрашивала: «Как это работает? И как заставить это работать на меня?».

«Кто ты, малышка? — мысленно обратился он к изображению. — Откуда в тебе это? От той прошлой жизни, о которой ты рассказала? Или... это что-то другое? Что-то, что даже ты сама пока не понимаешь?»

Он аккуратно, с почти неуместной нежностью, спрятал украденную фотографию в потайной отдел своего бумажника. Не как улику. А как первую карту в новой, очень многообещающей партии.

Кол лёг на кровать, уставившись в потолок, и тихо рассмеялся. Смех был беззвучным, но от него сотрясалась вся грудь.

«Ник, ты и не подозреваешь, какого монстра ты вырастил. И самое прекрасное, что она тоже, кажется, этого не понимает. Она просто... есть. Она смотрит и видит. И, чёрт возьми, я почти завидую Элайдже. Потому что быть разобранным на части этим взглядом... Должно быть, это самый интимный и самый ужасающий опыт за всю его долгую, скучную жизнь».

Он закрыл глаза, всё ещё улыбаясь. Завтра он вернёт фотографию. Или, может, нет. Может, оставит себе. На память. О том дне, когда он понял, что их маленькая звёздочка светит не просто ярко. Она светится в спектре, невидимом ни для кого, кроме него. И кто знает, что она видит в этом свете?