Кровь и конфетти
Мой Телеграм канал @mulifan801 с роликами - https://t.me/mulifan801
Мой ТикТок darkblood801 с роликами https://www.tiktok.com/@darkblood801?is_from_webapp=1&sender_device=pc
Ролик - https://www.tiktok.com/@skymoonblood2/video/7598891316319112456?is_from_webapp=1&sender_device=pc
Если найдете ошибки — пишите в комментариях.
ВНИМАНИЕ: Глава содержит откровенные интимные сцены, а также сцены жестокости и насилия.
Глава 30
Клаусу претила эта вечеринка в стиле «Зимней страны чудес». И дело было вовсе не в безвкусице или скуке. Разумеется, нет. Клаус обожал время от времени сыграть в мецената, выставить напоказ своё богатство, власть и тот особый шик, который только он мог придать даже самому пафосному мероприятию. Ради этого он не поскупился на щедрое пожертвование и даже лично написал и подарил картину, заранее зная, что её продадут за весьма солидные деньги. Так что внешне всё было безупречно.
Ну... почти.
Причина его плохого настроения была в другом... Он был здесь один.
Эстелла всё ещё не вернулась. Она и Элайджа продлили свой маленький «побег» в лесном домике ещё на пару дней. Клаус, скрепя сердцем, дал своё молчаливое, пропитанное сарказмом разрешение. Он не мог быть тем тираном, который тащит взрослую дочь домой за шкирку, особенно после того, как сам дал нечто вроде благословения. Но это не означало, что ему нравилось сидеть на этом празднике жизни, представляя, что они там делают вместе.
Кол, как назло, устроил в доме настоящий ремонт. Вернее, нанял сборище рабочих, чтобы переоборудовать одну из дальних комнат под свою «лабораторию» для каких-то особых экспериментов. Клаус, в принципе, плевать хотел, чем его брат занимается в свободное от провокаций время, лишь бы это не угрожало дому, его покою или, не дай бог, Эстелле. Но постоянный шум дрелей и запах свежей краски действовали ему на нервы.
А Ребекка... Ребекка с головой ушла в свою новую роль «потенциальной матери». И это, конечно, звучало смехотворно.
Неужели тот факт, что даже он, Никлаус Майклсон, ухитрился не загубить ребёнка, вдохновил её на мысль, что и она справится? Скорее всего, это окажется очередной её прихотью, о которой она забудет через неделю. Но сейчас, после того как она начала фанатично контролировать рацион Илии, ухаживать за ним и выгуливать с видом заботливой мамаши, Клаус понимал — этот спектакль может затянуться. До тех пор, пока её терпение не лопнет.
Ухаживать за собакой это не то же самое, что ухаживать за ребёнком. И рано или поздно Ребекка, устроившая себе эту глупую проверку, это поймёт. А потом будет истерика, море слёз и обвинения в адрес всех мужчин на свете. Стандартный сценарий.
Он отпил шампанского из бокала, глядя в толпу наряженных гостей и на гирлянды, отбрасывающие холодный, искусственный свет на землю. Воздух был наполнен смесью дорогих духов, запахом хвои и шампанского.
«Дженна», — мысленно произнёс он.
Их отношения последнее время развивались со скоростью, которой он сам от себя не ожидал. Та ночь после вечеринки Эстеллы запустила цепь событий, которая привела к тихим, ничего не значащим (на первый взгляд) поцелуям в его мастерской, к странным разговорам по душам, которые то и дело прерывались её язвительными замечаниями по поводу его картин или манеры держать вилку, и, что уж греха таить, к вполне себе качественному сексу.
Стесняться этого было бы глупо. Ему — тысяча, ей — тридцать. Игра в недотрогу давно вышла из моды. Это были не его слова, а Дженны. Она обладала поразительной способностью называть вещи своими именами, не смущаясь и не романтизируя их. Это было... освежающе.
Но сегодня Дженны не было. У неё были свои дела. Вроде бы это был какой-то важный семинар, пропустить который она не могла. «Даже мёртвым психологам нужно повышать квалификацию», — бросила она ему на прощание, и он лишь фыркнул в ответ. Так что он был один. С шампанским, которое ему не нравилось, и с толпой людей, которые ему были безразличны.
И именно в этот момент он заметил, как к нему сквозь толпу прокладывает путь Стефан Сальваторе. С видом человека, который несёт не самые приятные новости. Клаус внутренне вздохнул. Неужели спокойные деньки закончились так скоро? Пора снова надевать маску опасного и саркастичного Клауса Майклсона?
Стефан остановился перед ним, и Клаус позволил губам растянуться в той самой, сладкой и ядовитой улыбке, которую все так любили ненавидеть.
— Привееет, Стефа-а-ан, — протянул он, намеренно растягивая его имя, как жвачку. — Как мило, что ты почтил своим присутствием этот скромный праздник. Что-то не вижу рядом твою прелестную Елену, — он сделал театральную паузу, затем наигранно расширил глаза, изобразив внезапное озарение. — Ой, прости, совсем забыл! Она же теперь не твоя девушка, а девушка твоего брата. Как неловко вышло.
Стефан усмехнулся. Это была не та усталая, вежливая усмешка, которую он обычно носил, а та самая, с искоркой старого, знакомого злорадства, которая когда-то делала его интересным. Ту самую, за которой Клаус с удовольствием наблюдал в двадцатые, когда Стефан ещё не погряз в самобичевании и вегетарианстве. (Можно ли назвать, его вегетарианцем в вампирской природе?)
— А где Эстелла? — парировал Стефан, ловко прихватив бокал с подноса у промчавшегося мимо официанта. Он сделал глоток, и его глаза сверкнули тем же ядовитым блеском. — Последнее время я что-то не вижу твою дочь, — он выдержал крошечную паузу для драматизма. — Ах, да... Теперь она, кажется, предпочитает компанию твоего старшего брата. Настоящего джентльмена. Как мило.
Лицо Клауса мгновенно помрачнело. Слащавая улыбка сползла с лица, как маска. Глаза, сузившиеся до опасных щелочек, уставились на Стефана без тени прежнего наигранного веселья.
Нет, он не взбесился. Не зарычал. Не пустил в ход вампирскую скорость. Но воздух вокруг них словно сгустился и похолодел на несколько градусов. Гости, стоявшие неподалёку, инстинктивно отодвинулись, почуяв незримую угрозу.
Клаус просто смотрел. Смотрел на Стефана Сальваторе, который осмелился воткнуть своё копьё в самое больное, самое свежее и самое личное место. И делал это с таким видом, будто просто констатировал погоду.
Правда, конечно, всегда ранила сильнее лжи. И от этого факта, что его дочь и его брат теперь были парой, внутри что-то сжималось каждый раз. Но слышать это, да ещё в таком тоне, от кого-то вроде Стефана... Это было уже слишком.
— О, Стефан, — произнёс Клаус, и его голос стал низким и смертельно опасным. — Ты так трогательно заботишься о семейных делах Майклсонов. Прямо сердце согревает. Но, знаешь, я бы на твоём месте больше беспокоился о делах собственной семьи. Например, о том, как твой брат проводит время с твоей бывшей. Говорят, в Чикаго есть отличные гостиницы с видами на озеро. Очень... романтичные. (Ага. Как стена с именами жертв)
Он уловил, как по лицу Стефана скользнула тень. Небольшая, едва заметная. Но Клаусу её хватило, чтобы почувствовать мимолётное, ядовитое удовлетворение.
Хорошо. Значит, игра может быть взаимной.
— Что касается моей дочери, — продолжил Клаус, делая небольшой глоток шампанского, словно запивая горечь этих слов, — то она взрослая женщина. И вправе сама решать, с кем проводить время. Даже если этот «кто-то» — мой занудный, вечно серьёзный брат, который, в отличие от некоторых, — он бросил многозначительный взгляд на Стефана, — умеет держать слово. И, что более важно, умеет сделать женщину счастливой, не погрязая в вечных угрызениях совести по поводу своего аппетита.
Это был удар ниже пояса, и Клаус знал это. Но сегодня ему было не до благородства (хотя, когда он вообще был благороден?). Сегодня он был один, раздражён и готов драться даже с призраками прошлого, если они посмеют испортить его настроение.
Стефан замер на секунду, его лицо стало каменным. Но затем он медленно кивнул, как бы принимая удар.
— Кажется, я задел больное место, — сказал он тише, но без извинений. — Не хотел. Просто... заметил отсутствие. И вспомнил, как всё меняется.
— Всё всегда меняется, Стефан, — парировал Клаус, уже немного остывая. Ярость отступала, сменяясь привычной, усталой циничностью. — Просто некоторые из нас предпочитают не цепляться за прошлое, как утопающий за соломинку. Они плывут вперёд. Даже если это означает плыть в компании того, кто старше твоего родного города и носит галстуки дороже твоего автомобиля.
Он махнул рукой, отмахиваясь от темы.
— Ладно. Хватит о семейных драмах. Они скучны даже для меня. Выпей шампанского, съешь канапе и наслаждайся обществом людей, пока не захочешь их выпить досуха. А я... я пойду проверю, не устроил ли Кол в своей новой лаборатории очередной потоп. Или пожар. С ним никогда не знаешь.
Стефан остался стоять с полупустым бокалом, сжимая хрусталь так сильно, что тот чуть не треснул. Он наблюдал, как Клаус растворяется в толпе, и понимал, что только что пересёк линию, которую даже Деймон боялся затрагивать. Линию, связанную с Эстеллой.
Он не хотел злить или бить по больному месту. Скорее, в его словах была странная, искривлённая попытка найти общий язык. Мол, мы оба тут страдаем от перемен, от потери женского внимания в пользу кого-то другого. Но он сразу понял свою ошибку. Это была не просто «девушка». Это была дочь. Там, где у Стефана были три года запутанных отношений, у Клауса было восемнадцать лет отцовства, полных безумной ярости, гиперопеки и той причудливой, искажённой нежности, которую способны испытывать только такие существа, как он. Глупо было даже сравнивать масштабы их потерь. Точнее, это не была потеря. Для Клауса это была... трансформация. Передача власти. И она, судя по всему, давалась ему чертовски тяжело.
В последнее время Стефан с Эстеллой практически не общался. В школе она была полностью поглощена чем-то своим. Её мир, казалось, сжался до кольца Ребекки, стопки старинных книг, покрытых её бисерным почерком, и этих странных, тихих обедов на уединённой скамейке в школьном дворе. Пару раз он проходил мимо и, краем глаза, заглянул в открытую книгу на её коленях. Это не были конспекты и не художественная литература. Знаки, которые он увидел, не были похожи ни на латынь, ни на древнегреческий, ни даже на те странные символы, что он видел в гримуарах Бонни. Это был другой язык. И её записи на полях... они не были пояснениями. Они выглядели как уравнения или формулы. Она не изучала магию, она как будто раскладывала её на алгоритмы.
Это пугало. И завораживало одновременно.
И от осознания того, что их общение, это хрупкое перемирие двух одиноких странников, так стремительно исчезает, в нём поднималась неловкая, почти подростковая обида.
Впрочем, он не мог её винить. Он пытался убить её отца. Дважды. Точнее, был частью команды, нацеленной на уничтожение, и внёс в это свою лепту. Её же участие в той войне было продиктовано лишь инстинктивной, яростной защитой своего клана, какой бы извращённой эта защита ни казалась со стороны.
И теперь, когда пыль осела и был заключён этот шаткий, пропитанный сарказмом мир, требовать от неё внимания или дружбы было бы с его стороны высшей степенью лицемерия.
Но иногда... иногда ему до тошноты не хватало того странного, безмолвного спокойствия, что он находил рядом с ней.
Того, что было в их совместном путешествии, когда они плечом к плечу смотрели на карту, планируя маршрут. Того, как она слушала его без осуждения и страха, и без того навязчивого, вечного сочувствия, что читалось в глазах Елены.
Сначала ей было плевать на него. И он это отлично понимал. Именно её полное, абсолютное равнодушие, словно он был очередной частью мебели в её безумном мире, и заставило его обратить на неё внимание. В её присутствии он не был Потрошителем, не был братом Деймона, не был ничьим спасением или проклятием. Он был просто... воздухом. И в этой странной, почти оскорбительной непринуждённости была какая-то свобода.
Потом, когда она узнала его по-настоящему, всё стало сложнее. Не с её стороны. С его.
Казалось, её отношение к нему почти не изменилось. Разве что стало чуть теплее. Возможно, это были первые ростки уважения. А может, и тень будущей дружбы.
Но тот самый, сокрушительный взгляд... Он не изменился. В её глазах, когда они случайно встречались в школьном коридоре или на пороге особняка, он всё ещё видел не Потрошителя, не мясника, не брата Деймона, не возлюбленного Елены. Нет.
Там был только Стефан. Чистый, без ярлыков, без груза прошлого. Просто Стефан. И больше никого.
И именно это он сейчас и терял.
Она не отталкивала его намеренно. Она просто... двигалась дальше. А он оставался на месте, с бокалом дешёвого шампанского на вечеринке, которую ненавидел, и с чувством, что самое ценное, что у него было за последнее время, ускользает сквозь пальцы.
Он допил шампанское, поставил бокал на ближайший стол и, не оглядываясь на праздничную суету, направился к выходу.
«Просто Стефан, — подумал он, и горькая усмешка тронула его губы. — Интересно, кто этот «просто Стефан» сейчас?»
Ответа не было. Только тишина, мороз и далёкие огни города, в котором он так и не смог найти себе место после разрыва с Еленой.
А Клаус, тем временем, пробирался сквозь толпу к выходу, его настроение было окончательно испорчено. Он достал телефон, чтобы проверить, не было ли сообщений от Эстеллы. Ничего. Только спам и уведомление от Дженны: «Семинар затянулся. Возвращаюсь завтра. Не устраивай погромов без меня».
Он усмехнулся, сунул телефон обратно в карман и направился к выходу, туда, где на стоянке ждала его машина. Но уйти не удалось: прямо у выхода его перехватила очередная подружка Тайлера.
Он ничего не сказал, а лишь приподнял бровь, смотря на брюнетку тем самым взглядом, который ясно говорил: «Говори или исчезни, не порть мне вечер своим присутствием».
Если честно, о ней он не знал ровным счётом ничего. Только то, что она оборотень, что её зовут Хейли и что она — то ли мимолётное увлечение, то ли очередная пассия Тайлера.
До этого их пути пересекались лишь однажды — в поместье Локвудов, после нападения нового охотника на Тайлера. Охотник, как ему было известно, был мёртв, и этот факт его больше не занимал. Всё, что происходило в этом городишке, лежало за пределами его интересов — до тех пор, пока не угрожало ему или его семье.
— Клаус, — произнесла Хейли, делая к нему шаг. Её взгляд был твёрдым, без тени кокетства или страха. — Я хотела бы тебе кое-что сообщить.
И по её тону и по напряжённой линии плеч он вдруг осознал: спокойным дням пришёл конец.
***
Спустя двадцать минут Клаус был в подвале особняка Локвудов. Воздух был густым от запаха крови, пыли и страха. На каменном полу лежали одиннадцать тел. Двенадцатое (девушка-гибрид с каштановыми волосами) отчаянно сопротивлялось, её пальцы судорожно царапали его руку, сжимавшую её горло.
— Где Тайлер Локвуд? — тихо спросил он, наклоняясь так близко, что его губы почти касались ее уха.
Она не ответила. Даже не попыталась.
Возможно, потому что Клаус сжимал ей глотку. А может, она и правда ничего не знала. Клаусу было всё равно. Он лишь с интересом наблюдал, как жизнь медленно покидает эти глаза, полные животного ужаса и немой ярости.
Но он отдавал себе отчёт: её удушение не решит ни одной проблемы. Ни проблемы предательства. Ни проблемы этого проклятого городишки, который, казалось, только и делал, что плодил идиотов, готовых укусить руку своего же создателя.
Сжав её шею ещё сильнее, он выпустил когти, разрезая кожу и мышцы с той же лёгкостью, с какой нож входит в масло. Звук рвущейся плоти звучал отвратительно в гробовой тишине. Но Клаус не вздрогнул. Он знал этот звук слишком хорошо, и больше он не причинял ему ни малейшего дискомфорта. Затем — короткий рывок, и голова отделилась от тела с привычным чавкающим звуком.
Он отбросил её в сторону, к остальным, словно не убил только что кого-то, а просто выбросил мусор. Что по сути так и было. Он избавился от мусора.
Если эти гибриды думали, что Клаус не справится с толпой, то они жестоко ошибались.
Да, они были опаснее обычных вампиров. Но он — Первородный гибрид. Та самая изначальная сила, что их и породила. Он и без оружия мог снести им головы одним взмахом руки. А уж в его нынешнем состоянии он был чертовски опасен.
Клаус бросил последний взгляд на трупы, на кровавое месиво, которое он устроил за какие-то несколько минут. Двенадцать тел. Двенадцать предателей.
Он сделал несколько шагов вперёд, чувствуя, как липкая, дурно пахнущая кровь покрывает его руки, волосы и дорогой костюм. Он чувствовал её на коже. На той самой коже, что помнила холод похожей ночи... и тепло маленькой детской руки, когда-то вцепившейся в его палец.
«Странная параллель, — пронеслось у него в голове. — Двенадцать ведьм на поле, залитом кровью. И сейчас я стою среди двенадцати гибридов, что пошли против меня».
Разница была лишь в одном. Тогда, среди тех двенадцати, он нашёл её. Сейчас же вокруг была только смерть, которую он принёс. И тишина, нарушаемая лишь шумом ветра.
Он медленно вытер ладонь о брюки, оставляя ржавый размазанный след. Жест был автоматическим, почти бессмысленным. Грязь не имела значения. Имело значение предательство. Имело значение имя, которое выдохнула эта брюнетка, Хейли, прежде чем он оборвал её жизнь.
Тайлер.
Тайлер Локвуд. Его гибрид. Его творение, которое осмелилось поднять на него руку. Нет, не просто осмелилось — организовало. Собрало себе подобных, этих полукровок, этих щенков, и натравило их на своего создателя.
Тайлер сбежал. Разумеется. Трус всегда прячется, посылая вперёд других. Он будет искать убежище. Искать союзников. Или просто бежать как можно дальше.
Клаус повернулся и медленно, не оглядываясь на результаты своего труда, направился к лестнице. Каждый его шаг отдавался гулко в каменном подземелье. Он не чувствовал усталости. Он чувствовал лишь леденящую ярость.
Тайлер был проблемой. Но проблема эта была личной. В ней не было глобальной угрозы, как с Алариком. Это был бунт раба против господина. И бунт этот будет подавлен. Чего бы ему это ни стоило.
Он вышел на свежий ночной воздух, и контраст был разительным: после спёртой атмосферы смерти здесь пахло свежестью, хвоей, мокрой травой и слегка уловимым запахом крови.
Он глубоко вдохнул, пытаясь очистить лёгкие от запаха крови. Но не вышло. Запах был внутри.
И в этот самый момент раздался шум. Точнее, не шум — а лёгкая, назойливая вибрация телефона в кармане. Он вроде бы выключил его перед мероприятием... или нет? Клаус не помнил.
Он быстро выхватил телефон из кармана пиджака и уставился на чёрный экран. Дисплей вспыхнул в его ладони, и на нём горело лишь одно, но самое важное имя: Стелла.
Телефон продолжал вибрировать у него в ладони, словно тот самый светлячок, которого он когда-то поймал. Это было нелепое сравнение, совсем не то, что он искал. Но именно оно всплыло в сознании сейчас, когда на экране загорелось имя его дочери.
Бросив последний, оценивающий взгляд на залитую кровью поляну и лежащие на ней останки непокорных, он наконец отвернулся.
Ветер шелестел верхушками сосен, будто смывая из памяти крики и хруст костей, заменяя их простым, чистым звуком природы. Но он знал: это иллюзия. Запах смерти теперь был частью его кожи, его одежды и его самого. Он чувствовал бы его, даже стоя посреди цветущего сада.
Большим пальцем он смахнул уведомления о пропущенных звонках, поднёс телефон к уху, нажал кнопку ответа и замер в ожидании, не произнося ни слова.
— Пап? — её голос прозвучал чуть хрипловато, но спокойно. В нём не было ни тревоги, ни спешки. Просто обычный, бытовой тон. И этот контраст с тем, что его окружало, был настолько резок, что на секунду выбил его из колеи.
— Стелла... — произнёс он, и его собственный голос прозвучал как чужой.
На том конце провода наступила короткая пауза. Он почти физически ощущал, как её внутренний радар, настроенный на его состояния, зашевелился и выдал предупреждение.
— Ты где? — спросила она, и в её тоне появилась та самая, лёгкая стальная нотка, которая всегда означала: «Что-то не так, и я это знаю».
Клаус медленно оглядел окрестности. Он стоял посреди леса на поляне, залитой кровью.
— Занят, — коротко бросил он, не в силах (да и не желая) вдаваться в объяснения. Он устал. От этой ночи. От этих людей. От необходимости быть тем, кем он был. — Что-то срочное?
— Нет, не срочное, — быстро ответила она, и он услышал, как на фоне что-то тихо шуршит. То ли страницы книги, то ли ткань. — Просто... Решила проверить, как ты. Ребекка сказала, что ты ушёл на какой-то благотворительный ужин. Скучаешь без нас?
В её голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая усмешка. Она знала, как он "любил" подобные мероприятия. И знала, что он, скорее всего, уже сбежал оттуда.
Клаус провёл свободной рукой по лицу, и его пальцы встретили засохшие брызги чужой крови на виске. Он сжал кулак, ощущая липкость.
— Скучаю по нормальным людям, — пробормотал он, и в его голосе прозвучала неподдельная, усталая горечь. — И по тишине. А что у вас там? Наслаждаетесь природой и... обществом друг друга?
Он не смог сдержать лёгкий, язвительный подтекст в последних словах. Не из ревности. Скорее, из того раздражения, которое накапливалось весь вечер. Раздражения от того, что они могут позволить себе такую роскошь, как тихий побег, пока он тут разбирается с тупыми последствиями своих же прошлых ошибок.
Эстелла на другом конце провода фыркнула. Она прекрасно поняла намёк, но решила не поднимать эту тему.
— Природа прекрасна. Озеро очень красиво. А общество... общество ведёт себя прилично, — она сделала паузу, и Клаус представил, как она обменивается с Элайджей многозначительным взглядом. — Мы уже собираемся. Вернёмся завтра к ужину, как и договаривались. Если, конечно, ты не передумал и не заварил там какую-нибудь новую войну, из-за которой нам придётся сидеть на чёрствых сухарях в осаждённой крепости.
Её тон был шутливым, но вот вопрос — нет. Она зондировала почву. Проверяла, не случилось ли чего, что потребует её немедленного возвращения или, что более вероятно, её вмешательства.
Клаус замер, глядя на тёмный силуэт особняка Локвудов, который он видел даже свозь лес. Война? Нет. Это не война. Это зачистка. Восстановление порядка. Но сказать ей об этом сейчас... Нет. Не сейчас. Не по телефону, когда он весь в крови, а она в сотнях миль отсюда, в своём маленьком, временном раю.
— Никаких войн, — спокойно ответил он. — Просто... мелкие бытовые неурядицы. С ними я разберусь сам. Ты занимайся своим отдыхом. Наслаждайся последними часами тишины перед возвращением в наш весёлый дом.
— «Весёлый» — это ты точно подметил, — она снова усмехнулась. — Кол, кажется, уже успел что-то взорвать или поджечь в своей новой мастерской. Ребекка прислала мне пять голосовых сообщений с подробным описанием катастрофы и просьбой «повлиять на этого безумца». Как будто я могу на него повлиять.
— Никто не может, — отрезал Клаус. Но её слова на мгновение отвлекли его, позволив забыть о подвале, крови и Тайлере. И напомнили о семье. О её вечном, прекрасном и бесконечно раздражающем хаосе. — Ладно. Возвращайтесь завтра. Я... подожду.
Он хотел сказать что-то ещё. Что-то вроде «береги себя» или «скажи Элайдже, что если он хоть волосок уронит с твоей головы...». Но слова застряли в горле. Они звучали бы фальшиво. Слишком пафосно. Слишком по-отцовски в ситуации, когда он только что с холодной жестокостью разобрался с дюжиной существ и планировал то же самое для ещё одного.
— Жди, — просто сказала она, и в её голосе прозвучала та самая, тёплая уверенность, которая всегда заставляла что-то внутри него сжиматься и одновременно расслабляться. — И, пап... — она сделала небольшую паузу. — Не задерживайся там, где пахнет кровью. Домой лучше приходить чистым. И... не злым. Иначе Дженна заставит тебя медитировать, а это, я помню, ты ненавидишь больше, чем плохие отзывы о своих картинах.
Неожиданно даже для самого себя он хрипло фыркнул. Этот маленький, бытовой штрих вернул его в реальность. Ту реальность, где у него есть дом, семья, странная женщина-психолог и дочь, которая звонит посреди ночи, чтобы убедиться, что он не устроил апокалипсис.
— Не буду задерживаться, — пообещал он, и в этот раз в его голосе появилась тень обычного, саркастичного тона. — У меня как раз закончился запас ярости на сегодня. До завтра, Стелла.
— До завтра.
Она положила трубку первой. Клаус ещё секунду смотрел на потухший экран, потом сунул телефон в карман. Он обернулся, бросив последний взгляд на особняк, на тёмный провал входа в подвал.
Работа была сделана. Не полностью — Тайлер всё ещё был на свободе. Но основная угроза нейтрализована. Остальное... остальное можно было отложить. На несколько часов. До завтра.
Он сделал шаг, затем ещё один, отдаляясь от места бойни.
Клаус шёл к своей машине, оставленной у входа. С каждым шагом тяжесть вечера, липкая плёнка крови на коже и въевшийся запах смерти становились чуть менее важными. Их затмевало другое: обещание завтрашнего ужина. Голос дочери. И странное, почти абсурдное напутствие: «Не приходи домой злым».
Уголки его губ дрогнули в чём-то, что не было ни улыбкой, ни злой гримасой. Это было что-то среднее.
Он сел в машину, завёл двигатель и, не оглядываясь на поместье Локвудов, тронулся с места. В сторону дома. Где, возможно, ещё пахло краской от проделок Кола, где Ребекка возилась с собакой, а Дженна завтра вернётся со своего семинара. Где завтра вечером он будет сидеть за столом и слушать, как Эстелла будет с сарказмом рассказывать о своём "отдыхе", а Элайджа будет молча сидеть рядом, время от времени поправляя салфетку или бросая на неё тот самый, тихий, одобрительный взгляд, который сводил Клауса с ума.
Это был его дом. Его безумная, невыносимая, единственная в своём роде семья.
И ради этого стоило отложить охоту. Хотя бы до утра.
Машина растворилась в ночи, оставив позади особняк, тишину и двенадцать тел в подвале. А впереди был только путь домой и странное, новое обещание, данное самому себе: прийти обратно чистым.
Или хотя бы попытаться.
***
Я лежала на диване, уткнувшись лбом в шею Элайджи. Мой телефон, погасший после разговора, всё ещё был зажат в руке. Элайджа мягко вынул его из моих пальцев одной рукой, а другой продолжал нежно гладить меня по спине. Аппарат бесшумно устроился на деревянном столике рядом с книгой, которую Элайджа читал мне двадцать минут назад.
— Что думаешь? — его бархатный голос, приглушённый тем, что я уткнулась в него, прозвучал прямо у моего уха. Вибрация прошла сквозь мою кожу, заставив вздрогнуть от неожиданности и странного, почти гипнотического успокоения. Я повернула голову, глядя на него снизу вверх.
— Думаю, он врёт, — обречённо выдохнула я. — Но я хотя бы убедилась, что в видении была не его кровь.
Элайджа не ответил сразу. Его пальцы, скользившие по моей спине, замерли, а затем начали выводить медленные, бесцельные круги на лопатке. Этот гипнотизирующий жест, казалось, был призван не столько утешить, сколько дать мне время собраться с мыслями, пока он сам их анализировал.
— У тебя бывали видения раньше? — спокойно спросил он.
Я отвела взгляд, уставившись в камин напротив. Пляшущие языки пламени отбрасывали причудливые тени на стены, создавая уютную, почти интимную атмосферу, несмотря на включённую лампу и холодок тревоги внутри.
Я мысленно перебрала все странные, слишком яркие сны, что посещали меня в детстве. Только острые осколки чужих воспоминаний всплывали по ночам: запах пыльных книг, которых я не читала, вид из окна на незнакомый город, голоса, говорившие на знакомом, но чужом мне языке. Но это были не видения будущего. Это было прошлое. Её прошлое. Той девушки, которой я была когда-то.
С годами они почти сошли на нет, растворившись в реальности моего мира.
А сейчас началось что-то новое.
— Нет, — ответила я, всё ещё глядя на огонь. — Не было. Я знаю, что некоторые ведьмы обладают ясновидением или сильной интуицией. Но я думала... что такие тонкие материи, как видения, мне недоступны. У меня нет собственной постоянной магии. Поэтому я не думала, что вообще способна на такое.
Его рука, уже лежавшая у меня на талии, мягко приподняла меня, чтобы лучше обнять, и его пальцы начали медленно, почти неосознанно, выводить те же круги на моём плече.
— Возможно, твоя сила трансформируется, — заключил он, и его голос приобрёл суховатый, аналитический оттенок, который он использовал, разбирая стратегию или сложный гримуар. — Растёт и развивается. Или просто нужен был правильный стимул. Сильная эмоциональная привязка, чтобы эта скрытая способность проявила себя.
Я задумчиво прикусила губу, пытаясь найти тот самый «спусковой крючок». Последний час ничего особенного не происходило. Я просто лежала, закинув ноги на диван и прижимаясь к нему, пока он читал вслух отрывки из греческой мифологии.
Его голос был чертовски успокаивающим, низкий бархатный тембр обволакивал меня, словно тёплое одеяло. И вдруг — резкая, пронзительная вспышка. Перед глазами пронеслась калейдоскопическая вереница образов: тёмный бетон, алые брызги, беспорядочно разбросанные тела. И Клаус. Клаус в центре этого хаоса.
Картинки пульсировали, накладывались друг на друга, повторяясь снова и снова. А затем пришел запах. Медный, густой, удушающий запах крови, заполнивший лёгкие. И её вкус на языке был настолько ощутимым, будто я сама стояла там, среди этого кошмара. Именно тогда я и схватилась за телефон.
— Не переживай, — тихо сказал Элайджа, и в его голосе впервые за вечер прозвучала лёгкая, едва уловимая усмешка. — Никлаус... весьма изобретателен в избавлении от проблем. Если бы случилось что-то действительно серьёзное, он не стал бы это скрывать. Ты — одна из тех немногих, кому он не любит лгать. Во всяком случае, напрямую.
Я снова выдохнула, чувствуя, как какая-то невидимая тяжесть на плечах начинает понемногу ослабевать. Его слова, подкреплённые спокойной уверенностью, действовали лучше любого успокоительного.
— Думаю, ты прав, — согласилась я, прижимаясь к нему ещё плотнее. — Надеюсь, он завтра расскажет, что это было. Потому что иначе я вряд ли смогу выкинуть это из головы.
Его пальцы на моём плече замедлили свой бесцельный путь, движение стало более осознанным, почти ласковым. Моё тело тут же отозвалось лёгкой дрожью. По спине пробежали знакомые мурашки, а уголки губ сами собой дрогнули в полуулыбке.
Мы просидели в тишине ещё несколько минут, слушая потрескивание поленьев, пока я не вспомнила об одной важной детали, совершенно вылетевшей из головы за весь этот вечер.
— Кстати, — прошептала я, поворачивая к нему голову. Элайджа тут же перевёл на меня взгляд, и в его тёмных глазах вспыхнул тот самый, знакомый озорной блеск, будто он уже заранее знал, что я снова что-то затеяла. — У меня есть важное поручение от Ребекки. Невыполнение грозит её чертовски скверным настроением. И, возможно, местью в виде нарядов ужасного розового цвета.
Он приподнял бровь, изображая настороженный интерес, но легкая улыбка выдавала его с головой.
— И что же это за миссия, требующая такого серьёзного тона?
— Она всунула мне в сумку платье, — призналась я, не в силах сдержать смешок. — Очень красивое. И откровенно провокационное. Со строгим наказом надеть его и дать тебе возможность... оценить его во всей красе. Её слова, не мои.
Его глаза сузились, а на губах расцвела та самая, мягкая, но уже откровенно игривая улыбка, которая появлялась, когда он решал, что правила можно на время отложить.
— Думаю, — медленно произнёс он, и его голос приобрёл низкий и интимный оттенок, — она скорее хотела, чтобы я оценил тебя в этом платье. А не платье на тебе. Это важное различие.
Я фыркнула, но спорить не стала. Он был прав, и мы оба это знали. Ребекка всегда была стратегом в вопросах стиля, чувств и провокаций.
— Что ж, — я медленно поднялась с дивана, чувствуя, как его рука на мгновение задерживается у меня на спине, прежде чем отпустить, — возможно, нам и правда стоит выполнить поручение Ребекки. Чтобы не разочаровать её. Она, кажется, всерьёз увлеклась идеей устроить нам романтический вечер. Или хотя бы посмотреть, как мы в нём провалимся.
Элайджа тоже встал следом. Он просто смотрел на меня, и в его тёмных глазах отражался огонь камина и что-то ещё. Возможно, это был огонёк предвкушения.
— Сомневаюсь, что мы провалимся, — тихо сказал он, делая шаг ко мне. — Учитывая, что наш репертуар уже включает в себя побег из цивилизации, сожжённый ужин (по твоей вине, напомню), и... весьма успешное освоение каминной зоны.
Я фыркнула, но спорить о катастрофе с ужином не стала. Да, я переборщила с "экспериментальным" соусом, и он вспыхнул, как ведьма на костре. (Чёрный юмор в студию!) Зато мы насытились фруктами и сыром. И это было... на удивление мило.
— Каминная зона была исследована исчерпывающе, — парировала я, поднимаясь по лестнице в спальню. — Пришло время проверить, насколько хорошо здесь освещение для демонстрации платьев сомнительной репутации. Жди здесь. Не подглядывай.
— Ни за что, — пообещал он, но улыбка, тронувшая его губы, говорила об обратном. Он опустился в кресло у камина, взял книгу, но я знала, что он не прочитает ни строчки, пока я не вернусь.
В спальне, при свете одной лишь лампы на туалетном столике, я вытащила из сумки тот самый "подарок" Ребекки. Платье было завёрнуто в тонкую шёлковую бумагу. Развернув его, я на секунду замерла.
«Ох, Ребекка... Ты и правда не знаешь меры».
Пока я переодевалась, я размышляла о странном рывке моих способностей. Видение было настолько реальным, что до сих пор оставляло на языке привкус железа. Клаус был в беде. Не в смертельной опасности, но втянутым во что-то грязное, жестокое и личное. И он предпочёл солгать мне об этом. Или, по крайней мере, недоговорить.
В груди что-то болезненно защемило. Но не потому что он мне не доверял. А потому что он всё ещё пытался оградить меня. Даже после всего, через что мы прошли, даже после того, как я доказала, что могу постоять за себя и за него, он всё ещё видел во мне ту маленькую девочку, которую нужно прятать от ужасов его мира.
Я застегнула невидимую застёжку на боку и подошла к зеркалу. Ребекка не ошиблась. Платье сидело идеально. Оно было... чёрным. Это было единственное, что в нём можно было назвать скромным.
Платье было из лёгкого, струящегося шёлка. Лиф состоял из кружева, которое на талии слегка просвечивало. Держалось оно на двух тонких бретельках. Вырез был бы вполне приличным, если бы всё платье в целом не напоминало соблазнительную ночнушку, оголяя слишком много кожи. Спина была открыта почти до поясницы, а разрез на боку... Ну, в нём можно было присесть только с полным осознанием последствий.
Платье было красивым, опасным и абсолютно непрактичным для лесной глуши, камина и тихого домашнего вечера.
Именно таким, каким его и задумала Ребекка.
Я быстро распустила волосы, до этого собранные в аккуратный пучок. Медные локоны упали на плечи слегка волнистыми прядями. Я пригладила их руками, приводя себя в более-менее божеский вид, бросила взгляд в зеркало, залезла в боковой карман сумки и достала тот самый блеск, на стойкость которого Кол и Ребекка когда-то заключали пари.
Ещё пять минут спустя я стояла наверху лестницы, чувствуя, как прохладный воздух касается обнажённой кожи спины. Туфель я не надела, а осталась босиком. Пусть контраст с этим нарядом будет совсем уж по-домашнему.
— Элайджа? — позвала я, аккуратно спускаясь.
Он поднял голову от книги. И замер. Буквально. Его пальцы, листавшие страницы, остановились на полпути. Книга мягко шлёпнулась ему на колени. Он медленно поднялся, сбрасывая её на пол.
В его глазах промелькнуло нечто первобытное, почти дикое. То, что он так редко позволял себе показывать. Это был уже не взгляд джентльмена или учёного. Это был взгляд хищника, замершего перед невероятно желанной добычей.
— Ну? — я сделала несколько шагов вниз, позволяя разрезу нагло оголять мои ноги. Материал был на удивление приятным на ощупь, скользящим и прохладным. — Оценка? Ребекка ждёт отчёта. Желательно, подробного.
Он не ответил. Просто смотрел. Его взгляд скользил по линии выреза, по обнажённым плечам, по разрезу на бедре, где мелькала кожа. Он смотрел так, будто хотел запомнить каждый изгиб моего тела и каждую тень, отброшенную тканью.
— Она... — наконец произнёс он, и его голос был непривычно низким, — она превзошла саму себя. Это... провокационно. И прекрасно. И...
Он сделал шаг вперёд, и вдруг его серьёзное выражение лица сменилось той самой, хитрой ухмылкой.
— И совершенно не по погоде. Ты замёрзнешь через пять минут.
Я рассмеялась, спускаясь к нему. Тепло от огня в камине сразу же обняло мои босые ноги.
— Не волнуйся, если и замёрзну... — я остановилась в паре шагов от него, глядя ему прямо в глаза, — камин рядом. И ты тоже.
Он протянул руку, и его пальцы коснулись не ткани, а моей обнажённой кожи чуть выше локтя. Прикосновение было прохладным, но от него по всему телу побежали мурашки.
— Это платье, — произнёс он, и его большой палец начал выводить медленные круги на моей коже, — создано для того, чтобы его снимали. А не для того, чтобы в нём сидели у камина.
— А кто сказал, что мы будем сидеть? — парировала я, и мои собственные пальцы потянулись к воротнику его рубашки. — Ребекка хотела романтики. Значит, будет романтика. Полная программа. Только без зрителей.
Он наклонился, и его губы коснулись моего плеча, прямо там, где только что был его палец.
— Без зрителей, — повторил он, и его рука скользнула по ткани моего платья, едва касаясь подушечками пальцев моего тела сквозь шёлк. Движение было медленным, словно исследовательским. Он провёл пальцами от линии плеча до самых бёдер, и, судя по сузившимся глазам, он всё же заметил недостаток, или, возможно, достоинство этого наряда.
Это платье было настолько тонким и облегающим, что любая ниточка ткани под ним явно бы выделялась. А это значило лишь одно: сейчас я стояла перед ним, защищённая лишь одним слоем шёлка.
Скорее всего, это была тяжёлая артиллерия, на случай, если Элайджа во время нашего уикенда все же сохранит своё ледяное спокойствие и безупречные манеры. Но сейчас... сейчас это платье было всего лишь приятным бонусом исключительно для него.
— Ребекка всегда отличалась излишней предусмотрительностью, — произнёс он, и его голос звучал уже не так ровно. В нём появилась лёгкая, едва уловимая хрипотца. Его пальцы коснулись моей талии, притягивая ближе, пока между нами не осталось лишь тончайший слой шёлка. — Но в данном случае... я не могу не оценить её дальновидность.
— Ты оцениваешь её выбор? — я приподняла бровь, мои руки сами собой обвили его шею, а пальцы запутались в волосах у затылка. — Или отсутствие преград для твоего собственного выбора?
Он наклонился, и его губы коснулись моей шеи, чуть ниже уха. Поцелуй был медленным, влажным и, кажется, намеренно затянутым. От него по всему телу пробежала знакомая приятная дрожь.
— Я оцениваю эффективность, — прошептал он мне прямо в кожу. — Это платье... оно сводит на нет любые сомнения в намерениях. И любую возможность сохранить иллюзию формальности.
Он приподнял голову, и его губы наконец-то коснулись моих. Но на этот раз это был не страстный, ни пожирающий поцелуй. Это было медленное, почти ленивое исследование. Он целовал меня так, будто у нас впереди была целая вечность, и он намерен был растянуть каждую её секунду до предела.
Его вторая рука медленно скользнула по спине к затылку, пальцы вплелись в волосы у основания шеи и мягко потянули их назад. Я ахнула, но не от боли, а от неожиданной интимности этого жеста. Голова отклонилась назад, и Элайджа, воспользовавшись этим, легко проник языком в мой рот, не нарушая медленного ритма.
Он сжал руку на талии ещё сильнее, и под натиском его тела я сделала несколько шагов назад, пока не упёрлась спиной в холодное панорамное окно.
Мои руки скользнули с его шеи на затылок, притягивая его ещё ближе, чтобы углубить поцелуй.
Элайджа разорвал поцелуй, позволив мне вдохнуть. Его губы скользнули ниже, к нежной коже под ухом. Лёгкий, почти ласковый укус заставил меня вздрогнуть всем телом. Это было... приятно и до головокружения возбуждающе.
Моя рука опустилась, сжимая складки его рубашки на груди. В ответ его губы спустились ещё ниже, а рука, до этого державшая мои волосы, скользнула к плечу, мягко сдвигая тонкую бретельку платья, чтобы коснуться губами обнажённой кожи ключицы.
Он сделал ещё один шаг вперёд, и теперь его тело прижалось ко мне так плотно, что я кожей чувствовала напряжение его сдерживаемой природы. Его рука накрыла мою, всё ещё вцепившуюся в складки его рубашки, мягко разжала пальцы и, без малейшего усилия, просто увела мою руку назад, прижав тыльной стороной ладони к ледяному стеклу окна над моей головой.
Кольцо ударилось в стекло с характерным громким звуком, но ни он, ни я не обратили на это внимания.
Его вторая рука скользнула вниз, обвила моё бедро, затем подтянула и вжала в себя с такой силой, что моя нога сама собой обвила его, ища опоры и ещё большей близости.
Сейчас я была похожа на бабочку, прижатую к стеклу. Но вместо страха или неловкости во мне бушевало лишь странное, радостное возбуждение. Он смотрел на меня, и в его тёмных глазах плескалась смесь желания, восхищения и той самой, редкой, почти дикой нежности, которую он показывал только в такие моменты.
Его губы вернулись к моим, и этот поцелуй уже не был медленным. Он был голодным, требовательным, и лишённым всякой прежней осторожности. Я ответила ему с той же силой, впившись в его нижнюю губу. Он ответил глухим стоном прямо мне в рот.
Рука, пригвождавшая мою ладонь к стеклу, ослабла, скользнула вниз по руке и бережно обвила запястье. Вторая рука покинула моё бедро и устремилась к боковой застёжке платья. Ловкое движение пальцев — и шёлк, уже едва державшийся, потерял последнюю опору. Ткань сползла с плеча, открывая грудь прохладному воздуху комнаты... и его взгляду.
Элайджа снова оторвался от моих губ, чтобы посмотреть. Его взгляд скользнул по обнажённой коже, и в глубине его глаз вспыхнула такая смесь восхищения, собственничества и чистой, необузданной жажды, что у меня перехватило дыхание.
Он снова прикоснулся губами, но теперь уже к ключице, и к склону груди. И каждый его поцелуй, каждое прикосновение языка к коже прожигали её так сильно, что жар камина казался теперь чем-то далёким и неощутимым.
— Элайджа... — рвано выдохнула я.
Рука, сжимавшая моё запястье, наконец разжала пальцы, и его ладонь впилась в волосы, мягко оттягивая голову назад, обнажая шею для его поцелуев.
Моя свободная рука рванулась к его рубашке, но не для того, чтобы снять её, а чтобы разорвать. (ВАУ! Откуда столько силы?) Пуговицы с сухим щелчком отлетели в стороны, открыв бледную кожу и чёткий рельеф мышц. Я впилась в неё ногтями, чувствуя, как он вздрагивает, и из его груди вырывается низкий, сдавленный стон.
Он отстранился на полшага, и его руки обхватили меня за талию. Одним плавным, мощным движением он приподнял меня в воздух. Я инстинктивно обвила его бёдра ногами.
— Думаю, в этот раз... — тихо проговорил он, — лучше сделать всё правильно.
Я не протестовала. Наоборот, мои руки плотнее обвили его шею, пока он поднимался по лестнице. Каждый его шаг был уверенным, плавным, и я чувствовала, как напряжённые мышцы его спины играют под моими ладонями. Платье, окончательно сдавшееся в борьбе, сползло с другого плеча и теперь беспомощно болталось на талии, больше не скрывая ничего.
Он вошёл в спальню, и свет от камина снизу слабо пробивался сюда, окрашивая комнату в тёплые, пляшущие тени. На кровати лежала та самая, украденная у него рубашка, и одеяло было сброшено на пол — видимо, я утром не особо старалась с уборкой. Мне стало немного стыдно за этот беспорядок, но Элайджа, похоже, даже не заметил. Его взгляд был прикован ко мне, а мысли явно вращались вокруг чего-то иного.
Всё так же не выпуская меня из объятий, он медленно присел на край кровати, усадив меня к себе на колени лицом к себе. Поза была простой, почти детской, но напряжение между нами оставалось чисто взрослым.
— «Правильно», — прошептала я, проводя кончиками пальцев по его обнажённой груди. — А что было неправильно в прошлый раз? По-моему, всё прошло более чем удачно. Если не считать того, что у меня потом два дня болели мышцы, о которых я даже не подозревала.
Он тихо рассмеялся, и этот звук вибрировал у меня в груди.
— Ничего не было неправильно, — поправился он, и его руки скользнули под платье, коснувшись кожи бёдер. Его пальцы были прохладными, но от их прикосновения по всему телу побежали волны тепла. — Просто в прошлый раз было... спонтанно. Импульсивно. На полу, у огня. Это было прекрасно. Но сейчас... — он наклонился, и его губы коснулись моего плеча, заставив меня вздрогнуть, — сейчас я хочу не торопиться. Хочу всё делать медленно. Чтобы запомнить каждую деталь.
Его слова, произнесённые таким низким, бархатным голосом прямо у кожи, заставили что-то внутри меня сладко сжаться. Я откинула голову назад, позволяя ему больше доступа к шее, и мои пальцы вцепились в его волосы.
— Ты что, собираешься писать инструкцию? — прошептала я, но мой голос звучал уже не так уверенно. Он начал медленно, почти лениво, целовать мою шею, продвигаясь от ключицы к уху, и каждый поцелуй был как маленький электрический разряд. — С пометками «здесь она вздрагивает», «здесь задерживает дыхание»?
— Возможно, — признался он, и его губы нашли чувствительное место под ухом. Я не смогла сдержать лёгкий стон. — Я ведь перфекционист. И когда дело касается чего-то столь ценного... я предпочитаю подходить к вопросу методично.
«Методично». Это слово в его устах, в такой обстановке, звучало одновременно смешно и невероятно возбуждающе. Потому что я знала, что он и вправду мог быть методичным. Тысячелетний опыт, знание анатомии, нечеловеческая выдержка... Да, он мог растянуть этот процесс на часы, доводя меня до безумия, и наслаждаться каждым моментом.
Его руки, до этого момента просто лежавшие на моих бёдрах, пришли в движение, начав медленное, исследующее путешествие по телу. Одна рука поднялась вверх, скользя по боку к груди. Ладонь мягко обхватила её, а большой палец провёл по соску, уже твёрдому от возбуждения и прохлады воздуха. Я выгнулась навстречу прикосновению, и из моих губ вырвался тихий, прерывистый звук.
— Вот видишь, — прошептал он, и его губы коснулись уголка моих губ.
Я ответила ему поцелуем, на этот раз более агрессивным и менее терпеливым, чем раньше. Мои руки соскользнули с его волос на плечи, пытаясь оттолкнуть его назад, на кровать. Но он сопротивлялся, оставаясь сидеть, его хватка на мне стала крепче.
— Не торопись, — он оторвался от моих губ, дав мне перевести дыхание, и в его глазах мелькнул тёплый, тёмный огонь — У нас есть время. Вся ночь. И, возможно, часть утра.
— Ты забываешь, что мы возвращаемся завтра, — напомнила я. Но даже мне мои слова показались слабым протестом. Я уже не хотела никуда возвращаться. Хотела, чтобы эта ночь длилась вечно. В этом тёплом, пахнущем деревом и нами доме, вдали от всех проблем, видений и семейных драм.
— Завтра — это завтра, — парировал он, и его рука наконец убрала остатки платья, стягивая его с моего тела. Тонкая ткань соскользнула на кровать, оставив меня полностью обнажённой перед ним. Он откинулся назад, чтобы посмотреть, и в его взгляде было столько чистого, неприкрытого восхищения, что мне стало жарко даже без камина. — А сейчас... сейчас есть только ты.
Он мягко перевернул нас, укладывая меня на спину на прохладные простыни, а сам опустился рядом, опершись на локоть. Его свободная рука возобновила своё медленное, гипнотическое путешествие по моему телу. Двигаясь от щиколотки вверх по икре, к колену и к внутренней стороне бедра...
Каждое прикосновение было лёгким, как перо, но от него по коже бежали мурашки, а внутри всё закручивалось в тугой, горячий узел ожидания.
— Элайджа... — снова выдохнула я, но на этот раз это было не имя, а мольба.
— Я слышу, — прошептал он в ответ и склонился, чтобы поцеловать меня снова. Но на этот раз его поцелуй опустился не на губы, а на грудь. Губы обхватили один сосок, а язык начал выписывать вокруг него медленные, влажные круги. Тем временем его вторая рука нашла другой, и пальцы принялись играть с ним, то пощипывая нежную кожу, то оттягивая.
Я зажмурилась, впиваясь пальцами в простыни, словно пытаясь удержаться в реальности, которая стремительно уплывала в море ощущений.
Он не спешил. Он действительно исполнял своё обещание — быть методичным. Каждый сантиметр моей кожи получал его внимание: поцелуи, лёгкие укусы, ласки языком. Он исследовал изгибы талии, чувствительную кожу на внутренней стороне бёдер, каждую родинку, каждый шрам (а их, благодаря моей активной жизни в детстве, было немало). Касался их губами, как будто запечатлевая в памяти.
И я позволяла. Потому что в этом не было спешки или жадности. Было благоговение. И та самая, пугающая в своей одержимости, сосредоточенность на мне. Как будто в этот момент для него не существовало ничего другого, кроме моего тела, моих реакций и моих звуков.
Когда его пальцы наконец коснулись клитора, я вздрогнула всем телом. Он почувствовал это, замер на секунду, а затем продолжил, но уже более уверенно, с лёгким, почти невесомым давлением, которое, однако, заставляло меня выгибаться на постели.
— Вот так, — прошептал он, его губы коснулись моего живота, пока его пальцы продолжали свою сладкую, неспешную работу. — Не торопись. Наслаждайся.
Наслаждаться было сложно, когда всё тело кричало о потребности в чём-то большем, более глубоком, более окончательном. Но он был непреклонен. Он растягивал этот момент, доводя напряжение до невыносимой остроты, а затем слегка ослабляя, не давая ему прорваться. Это была пытка. Самая сладкая, самая изощрённая пытка, которую я когда-либо испытывала.
Его рубашка наконец покинула его тело и упала на пол, а затем последовали и его брюки, сброшенные одним ловким движением. Я, не поднимая головы, следила за этими действиями краем глаза, всё ещё утопая в этих новых, невыносимо сладких ощущениях.
Не то чтобы я не знала о прелюдиях и ласках. Нет. Время от времени, как любой подросток, я изучала слишком взрослые романы. Но не с пляшущим гормональным интересом ровесницы. А с холодным любопытством учёного, пытающегося понять механизм: как и почему?
Всё, что я читала в этих книгах, казалось мне слишком... нереалистичным. Слишком возвышенным. Слишком далёким от той грубой, животной правды желания, что бушевала во мне... сколько минут назад?
А теперь я понимала, что была не права. Совершенно не права.
В тех книгах, может, и не было сюжета, логики и тех вещей, которые я хотела видеть в хороших историях. Но они были правы в одном — с правильным человеком всё становится другим. Не так, как в книгах, где каждое прикосновение описано поэтично и предсказуемо, а странно, остро, слишком реально. Каждый нерв в моём теле был напряжён до предела. Каждый звук, что я издавала, казался мне чужим и в то же время до мурашек знакомым. Это был не сценарий. Это была чистая физика и химия, возведённые им в ранг высокого искусства.
Я не просто чувствовала. Я видела это. Как ученица, наблюдавшая за мастером. Как тот же учёный, наконец получивший доступ к желанному, живому эксперименту. Разница была лишь в том, что я была и объектом, и соучастником. И от этого голова шла кругом.
— Мне кажется, ты мне мстишь, — выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло.
Он сделал паузу, его пальцы замерли, но не отступили.
— За что? — спросил он с притворным, почти оскорбительным интересом. Его руки лежали на моих бёдрах, твёрдо удерживая меня на месте, как будто я могла куда-то сбежать в этом состоянии.
— Возможно, за кинжал, — прошептала я, чувствуя, как его тело, наконец лишённое всех преград, прижимается ко мне. — А возможно... — я вздрогнула, ощутив, как кончик его члена касается моих влажных, готовых принять его складок, но не входит. Просто касается, — за наше первое знакомство.
Он тихо рассмеялся, наклонился, и его губы снова нашли мои в поцелуе. На этот раз поцелуй был не медленным и исследующим, а утверждающим, почти жёстким, полным того самого нетерпения, которое он так мастерски сдерживал.
Когда он оторвался от моих губ, его иллюзорное дыхание было таким же неровным, как моё.
— Это нечестно, мистер Майклсон, — прошептала я, глядя в его тёмные, почти чёрные в полумраке комнаты глаза. В них горел знакомый, опасный огонь, но теперь в нём не было и тени сдержанности. — Вы наглеете.
Уголок его губ дрогнул в той самой, редкой, по-настоящему весёлой ухмылке.
— О, это ещё не наглость, — протянул он, и его голос стал сладким и тягучим, как ириска. — Это всего лишь... справедливая компенсация. За кинжал. За нервы. За все те ужасно вежливые разговоры, когда я должен был делать вид, что твой взгляд не сводит меня с ума.
И прежде чем я успела что-либо ответить, он наконец перестал быть методичным. Одним плавным, безжалостно точным движением он вошёл в меня, заполнив собой всё. Я рвано вдохнула, едва сдерживая крик.
Он замер, впиваясь в моё лицо взглядом, будто запоминая эту секунду и мою реакцию. А потом прошептал, уже серьёзно, без тени улыбки:
— Вот теперь, — его губы коснулись моего виска, — начинается наглость.
Он вышел из меня, оставляя внутри лишь кончик и мучительное, почти болезненное ощущение пустоты, а затем вошёл снова, но уже иначе. Это было не плавное погружение, это было вторжение с коротким, резким толчком, который заставил моё тело дёрнуться вверх, а кровать под нами протяжно, почти человечески застонать. Дерево скрипнуло в протесте против такой несанкционированной активности.
Я не дала ему отдалиться снова. Мои ноги, будто действуя сами по себе, сомкнулись вокруг его бёдер, пятки впились в его ягодицы, прижимая его ещё ближе, глубже. Он не стал сопротивляться. Наоборот, издал низкий, приглушённый стон и я почувствовала странную, дикую гордость от того, что смогла сорвать с него эту маску полного контроля.
Всё ещё оставаясь во мне, он потянулся одной рукой за мою голову. Затем, с той же пугающей, сверхчеловеческой лёгкостью, он приподнял меня за спину, оторвав от матраса, и аккуратно подсунул под мою поясницу подушку, валявшуюся рядом.
Новая поза приподняла мои бёдра, изменила угол, и когда он снова коснулся моего клитора пальцами, волна удовольствия накрыла с такой силой, что у меня потемнело в глазах.
Но прежде чем он успел задать ритм, я сама двинула бёдрами навстречу, насаживаясь на него напряжённую плоть с таким вызовом, который, казалось, говорил: «Ну что, тысячелетний стратег, справишься с таким непредсказуемым фактором?»
Элайджа явно не ожидал от меня такого порыва. В его глазах на долю секунды вспыхнуло чистое удивление, быстро сменившееся горящим, почти хищным удовлетворением. Мой внезапный захват инициативы, казалось, сломал последний барьер его выдержки. Методичность, с которой он выстраивал эту ночь, рассыпалась, уступая место чему-то более древнему, необузданному и невероятно мощному.
Его руки сжали мои бёдра с такой силой, что наутро останутся синяки. Но боли не было. Было только яркое, жгучее осознание того, что я больше не пассивный объект его изучения. Я была соучастником. Равной.
— Ах вот как, — прошептал он, и его голос был хриплым, лишённым привычной бархатистой гладкости. — Значит, ты тоже устала от церемоний.
Он больше не позволял мне задавать темп. Его таз двинулся навстречу моему, и это уже не было медленным, исследовательским движением. Это был рывок. Моё тело выгнулось ему на встречу, принимая и требуя большего. Он вошёл глубже, чем раньше, и от этого я тихо вскрикнула.
Этот звук, казалось, подлил масла в огонь. Его губы нашли мои в поцелуе, который уже не был поцелуем, а был чем-то вроде битвы за воздух между нами. Его язык требовательно проник в мой рот, и я ответила с той же яростью, кусая его губу, и чувствуя солоноватый привкус крови во рту.
Он оторвался от меня, дав мне перевести дух. И в полумраке его лицо казалось совершенно иным. Ничего не осталось от безупречного, невозмутимого Элайджи Майклсона. Волосы были растрёпаны, глаза горели тёмным пламенем, а на губах играла та самая, дикая и прекрасная улыбка, которую я видела лишь в самые редкие, самые отчаянные моменты.
— Эстелла... — выдохнул он моё имя. Его руки отпустили мои бёдра, чтобы обхватить меня целиком, прижимая к себе так, будто он хотел слить нас воедино. Подушка под поясницей создавала странный, идеальный угол, и каждое его движение теперь било прямо в цель, заставляя меня терять остатки самообладания.
Я вцепилась ногтями ему в спину, чувствуя под пальцами напряжённые мышцы и гладкую кожу. Мои ноги крепче обвили его бёдра, я подняла таз, встречая каждый его толчок, пытаясь углубить проникновение, слиться с ним так, чтобы не осталось границ.
Он двигался теперь не методично, а яростно и резко, короткими, мощными толчками. Его бёдра встречались с моими, и интимный, влажный звук их соединения в тишине комнаты казался неприлично громким и сводил меня с ума. Кровать протестовала, протяжно скрипя под нами, её деревянная спинка отчаянно стучала в стену с каждым движением, будто Элайджа в приступе этой новой, необузданной страсти намеревался снести её, а заодно и половину дома.
Но даже сквозь эту бурю, сквозь этот хаос, я понимала — он всё ещё сдерживается. Где-то в глубине этого потерявшего контроль вампира всё ещё сидел тот самый стратег, который боялся причинить мне боль, сломать хрупкое человеческое тело в своих объятиях. Эта мысль, это последнее проявление его чёртовой, невыносимой заботы, даже сейчас, в самом пекле, заставило что-то сладко и больно сжаться у меня внутри.
Он снова сделал резкий, короткий, но невероятно глубокий толчок, доходя кончиком до самой матки. Я вскрикнула, уже не пытаясь сдерживаться, и притянула его к себе за плечи, пытаясь прижать ещё ближе, хотя ближе уже было невозможно.
Элайджа замер на мгновение, его тело напряглось. Возможно, он решил, что причинил мне боль, переступил какую-то незримую грань. Но я не дала ему задуматься. Собрав последние силы, я снова дёрнула бёдрами, требуя продолжать. Требуя большего.
Это движение, этот немой приказ, словно поджёг фитиль. Его терпение лопнуло с тихим, почти неслышным звуком, который, однако, я почувствовала всем телом.
Его руки, до этого момента хоть как-то пытавшиеся сохранить видимость контроля, сжали мои бёдра с такой силой, что, будь я обычной девушкой, кости хрустели бы. Но я не была обычной. Я была его. И в этот момент мы оба это знали.
Ритм его движений стал не просто быстрым. Он стал стремительным. Он входил в меня с такой нечеловеческой силой и скоростью, что кровать под нами заходила ходуном, а её протестующий скрип слился в один сплошной, гудящий рокот. Деревянная спинка била в стену оглушительной, мерной дробью, словно барабанная дробь перед атакой.
Я перестала пытаться что-то контролировать. Моё тело отдалось ему полностью, отвечая на каждый толчок судорожным сжатием внутренних мышц. Мои ногти впились ему в спину так глубоко, что под ними проступила влага.
— Элайджа! — выкрикнула я его имя.
Он не ответил словами. Он ответил телом. Одной рукой он подхватил меня под спину, приподняв ещё выше, изменив угол, и новый, ещё более глубокий толчок заставил моё зрение помутиться белыми искрами. Моя рука рванулась вверх и впилась пальцами в его волосы, оттягивая его голову назад, чтобы смотреть ему в глаза. Они были почти чёрными, зрачки расширились до предела, поглотив весь карий цвет.
И этот момент волна, которую он так долго раскачивал и сдерживал, наконец прорвала плотину. Оргазм накатил не постепенно, а обрушился сразу, словно выворачивая меня наизнанку. Я закричала ему прямо в рот, моё тело выгнулось в немой судороге, сжимаясь вокруг его возбужденной плоти с такой силой, что он застонал, и его собственный ритм на секунду споткнулся.
Но он не остановился. Он лишь пригвоздил меня к кровати ещё сильнее, вжавшись в меня всем весом, и углубил проникновение до предела, пока я дрожала в конвульсиях наслаждения. А затем, на гребне моего спазма, он нашёл свой. Его тело напряглось, стало твёрдым, как камень, а потом дрогнуло в серии коротких, мощных толчков. Он издал звук, больше похожий на рык, и обмяк.
Элайджа не стал выходить, он оставался во мне, пока последние судороги не утихли.
Прошло несколько минут. Может, десять. Может, час. Время потеряло смысл. Я лежала под ним, чувствуя вес его тела, слыша странный, нерегулярный стук в своей груди. Он уткнулся лицом в изгиб моей шеи, и его губы касались моей влажной кожи неслышными поцелуями.
Спустя еще мгновение, Элайджа первым нарушил тишину. Но не словом, а движением. Он осторожно, с той неожиданной нежностью, что всегда шокировала после таких вспышек страсти, вышел из меня. Я вздохнула, чувствуя странную пустоту и одновременно облегчение. Он перевернулся на бок, увлекая меня за собой, так что теперь мы лежали лицом к лицу, всё ещё сплетённые, но уже не так тесно.
Его рука поднялась, и большой палец медленно провёл по моей щеке, смахивая что-то мокрое. Я даже не осознавала, что плакала.
— Больно? — спросил он тихо, и его голос снова был бархатным, но с лёгкой, едва уловимой хрипотцой.
Я покачала головой, не в силах говорить. Не от боли. Никакой боли не было. Было что-то другое. Переполнение. Ощущение, что я только что прошла через что-то настолько сокрушительное, что границы моего «я» на время стёрлись. И теперь, возвращаясь в себя, я чувствовала не опустошение, а странную, оголённую полноту.
— Я... — я попыталась снова, и на этот раз голос послушался, хотя и звучал хрипло. — Я не ожидала, что ты... так потеряешь контроль.
Он коротко усмехнулся.
— Никто не ожидал. Даже я, — признался он. Его пальцы продолжали свои гипнотические круги на моей коже, от виска к скуле. — Ты... у тебя есть дар разрушать мои планы. Самые продуманные. Даже интимного характера.
— Это комплимент? — я приподняла бровь, чувствуя, как понемногу возвращаюсь к привычной иронии.
— Это констатация факта, — поправил он, но в его глазах мелькнула та самая, тёплая искорка. — Самого приятного факта в моей долгой жизни.
Мы замолчали, просто глядя друг на друга в полумраке. Свет от камина снизу уже почти не пробивался, и комната погрузилась в глубокие, мягкие тени. Где-то за окном завыл ветер, но здесь, под одеялом, которое он каким-то образом умудрился натянуть на нас, было тепло и безопасно.
— А кровать... — наконец произнесла я, краем глаза отмечая неестественный наклон спинки и то, как одна из ножек, кажется, стоит не совсем на полу.
— Я починю завтра, — закончил он за меня, не отводя взгляда. — Или куплю новую. Это неважно.
«Неважно». В этом слове была целая философия. Вещи ломаются. Их можно починить или заменить. А вот это... это... было уникальным.
Я перевернулась на спину, уставившись в темноту потолка, чувствуя, как его рука ложится мне на живот, а его тело прижимается к моему боку.
— Это было сокрушительно, — призналась я потолку. — И абсолютно не по протоколу. И... — мой взгляд скользнул по собственному телу, отмечая красные полосы от его пальцев и тёмные пятна будущих синяков, — и слишком красноречиво. Главное — не показывать это Ребекке. А то она сразу поймёт, что её провокационное платье сработало как надо, и начнёт заваливать меня ими на каждый случайный вторник. А я, — я зевнула, чувствуя, как накатывает сладкая, непреодолимая усталость, — у меня нет столько... энтузиазма, чтобы регулярно доводить тысячелетнюю статую до состояния разобранной кровати
Он снова тихо рассмеялся, и его грудь вздрогнула у моего бока.
— Давай установим правило, — предложил он, его пальцы лениво перебирали мои волосы, растрёпанные на подушке. — Что бы ни происходило в этой комнате... остаётся в этой комнате. Ребекке — ни слова. Ни намёка. Иначе в её представлении это мгновенно превратится в романтическую комедию, а мы станем главными героями её личного сериала. С попкорном и пари.
Я фыркнула, но согласилась.
— Договорились. Будем делать вид, что её платье не имело никакого эффекта. Что мы сидели, пили чай и обсуждали... ну, не знаю, состояние мировой экономики.
Он снова рассмеялся, и смех его вибрировал у меня в виске.
— Она не поверит.
— Конечно, нет. Но попытаемся сохранить видимость приличий. Ради её же психического здоровья. А то она возьмёт это за основу и начнёт планировать нашу дальнейшую... эволюцию.
Элайджа замолчал, и его рука на моей талии слегка сжалась.
— А она тебя пугает? Эта... эволюция?
Вопрос был задан тихо, почти небрежно, но я услышала в нём нечто большее. Он спрашивал не о Ребекке. Он спрашивал о нас.
Я повернулась к нему, чтобы лучше видеть его лицо в полумраке. Черты были мягкими, расслабленными, но в глубине глаз была та самая, вечная бдительность.
— Нет, — честно ответила я. — Не пугает. Скорее... забавляет. И настораживает одновременно. Потому что она видит то, чего, возможно, мы сами ещё не до конца осознали. И уже строит планы.
— Она всегда была мечтательницей, — заметил он, и в его голосе прозвучала та самая, братская смесь нежности и раздражения. — Готова поверить в сказку, даже если все вокруг уже давно перестали. Особенно если эта сказка связана с семейным счастьем. Ей это... нужно.
— А тебе? — вырвалось у меня, прежде чем я успела обдумать вопрос.
Он не ответил сразу. Его взгляд стал отстранённым, будто он смотрел сквозь меня и стены этого дома, вглубь веков, полных предательств и вечных поисков чего-то своего.
— Мне... — он начал медленно, подбирая слова с нехарактерной ему осторожностью, — мне нужно то, что есть сейчас. Эта комната. Эта ночь. Ты, лежащая здесь, и то знание, что завтра утром я проснусь и ты будешь рядом. Всё остальное... покажется мне роскошью, о которой я даже не смел мечтать. Поэтому я не строю планов, Эстелла. Я просто... позволяю этому быть. И надеюсь, что вселенная не сочтёт это за дерзость.
Эти слова, сказанные таким тихим, почти исповедальным тоном, ударили сильнее любой страсти. Они обнажали ту самую, древнюю рану — вечный страх потери, присущий всем, кто живёт слишком долго. Страх, что счастье, если оно наконец явится, окажется миражом, наказанием или ещё одной уловкой судьбы.
Я приподнялась на локте и посмотрела на него.
— Знаешь, — сказала я, позволяя губам растянуться в той самой, дерзкой ухмылке, которую он всё-таки обожал, — я тут подумала. Вселенная уже проявила ко мне достаточно дерзости, закинув сюда в эту семью, к тебе. Так что, думаю, она не против, если мы проявим еще немного дерзости в ответ. Даже если это будет выглядеть как... семейное счастье в исполнении Майклсонов. Со всеми вытекающими: ссорами, ставками Кола, картинами моего отца и вечными попытками Ребекки всех поженить.
Он опять рассмеялся, и на этот раз смех был лёгким и свободным.
— Когда ты так это описываешь, это звучит как диагноз. Или как сюжет для очень странного, но увлекательного сериала. (Ну... Как тебе сказать...)
— А разве не так? — я упала обратно на подушку. — Мы и есть странный, но увлекательный сериал. Только без сценаристов. И, надеюсь, со счастливым концом.
— «Надеюсь», (И снова намёк...) — повторил он, и его рука снова обвила мою талию, притягивая ближе. — Хорошее слово. Я, пожалуй, присвою его.
Мы замолчали. За окном ветер стих, и воцарилась та самая, лесная тишина, которая бывает только глубокой ночью. Я закрыла глаза, чувствуя ритм его иллюзорного дыхания и твёрдость его тела рядом.
«Завтра, — подумала я. — Завтра мы вернёмся. К Клаусу, который явно что-то скрывает. К Ребекке с её невыполненным поручением о платье. К безумному дому, полному тайн, магии и вечной, прекрасной драмы».
Я уснула с этой мыслью, с улыбкой на губах и с его рукой, крепко держащей мою, как будто он боялся, что я исчезну, если он хоть на секунду отпустит.
А он, кажется, не спал. Просто лежал и смотрел в темноту, слушая моё дыхание и, возможно, впервые за свою долгую жизнь позволяя себе надеяться.
***
Мы приехали домой, как я и обещала, аккурат к ужину. Дом встретил нас не просто тишиной, а той самой, нарочито-мертвой, звенящей тишиной, которая у Майклсонов всегда предвещает либо тотальный разгром, либо идиотский сюрприз. Я замерла на пороге, чувствуя, как по спине пробежал знакомый холодок предчувствия. Элайджа, стоявший сзади, тоже застыл, его осанка мгновенно стала чуть более собранной, а взгляд оценивающим. Словно у охотника, почуявшего ловушку.
«Ну что, — подумала я, медленно переступая через порог, — ставлю на сюрприз. Или на безумие Кола. Или на то и другое сразу».
И я не ошиблась.
Едва мы сделали пару шагов по мраморному полу холла, как с верхнего пролёта лестницы на нас обрушился водопад разноцветного конфетти. Бумажные ленты, блёстки и серпантин осыпали наши головы и плечи, застревая в волосах и складках безупречного пальто Элайджи.
Я так и застыла, подняв голову и смотря сквозь радужный дождь то на Кола, стоявшего наверху с пустым картонным цилиндром и сияющей ухмылкой, то на Ребекку, которая хохотала, прижав руку ко рту. Илия, у её ног, радостно тявкал и ловил падающие бумажки.
Пока мой взгляд, наконец, не упал на Клауса.
Он стоял внизу, у подножия той же лестницы, прислонившись к резной балясине. Руки были скрещены на груди в классической позе наблюдателя и судьи, а на губах играла та самая ядовито-сладкая улыбка, которая всегда означала: «Смотрите-ка, вернулись. Как же я по вам соскучился. Особенно по моментам, когда можно вас высмеять».
За те несколько часов, пока мы возвращались обратно, я успела обдумать тысячу способов, как встретить его и выпытать правду. Правду о вчерашней ночи, о зловещем запахе крови в телефонной трубке и о его уклончивых ответах. Я репетировала в голове язвительные реплики, холодные взгляды и приёмы психологического давления, подсмотренные у Дженны.
Но в этот миг все планы и вся тревога мгновенно испарились. Их смыло дурацким конфетти и тем простым, невыносимо тёплым чувством, что вдруг вспыхнуло в груди.
Я скучала. Чёрт возьми, как же я по нему скучала. По его сарказму, по этой вечной позе вселенского усталого превосходства, по тому специфическому способу, которым он мог одним лишь взглядом сказать: «Ну вот, моё безумие вернулось. И привело с собой ещё одно».
— Ну что, путешественники, — голос Клауса прозвучал громко, перекрывая последние взрывы смеха Ребекки. — Нагулялись? Насладились природой, тишиной и... обществом друг друга?
Он сделал микроскопическую паузу, и его взгляд скользнул с моего слегка растерянного лица на безупречно спокойное лицо Элайджи, а затем вниз, к нашим рукам. Мы не держались за руки, но мы стояли слишком близко, и этого, видимо, было достаточно.
— Как мило. Вы даже привезли сувениры. В волосах.
Я машинально стряхнула с себя несколько бумажек, чувствуя, как на губах появляется ответная, такая же язвительная улыбка. Защитный механизм включился на автопилоте.
— Пап, — протянула я, делая шаг вперёд, чтобы лучше его видеть. — Ты что, так по нам соскучился, что даже Колу разрешил устроить карнавал? Или это новый ритуал очищения от лесных духов? Потому что, должна сказать, эффективность сомнительна. Зато уборщица точно нас возненавидит.
Клаус фыркнул, но в его глазах мелькнуло что-то вроде одобрения. Сарказм он понимал и ценил. Это был наш родной язык.
— Это не ритуал, дорогая. Это тест, — парировал он, отталкиваясь от балясины и медленно приближаясь. Его шаги были бесшумными, но каждый из них отдавался во мне лёгким, тревожным эхом. — Я хотел посмотреть, не разучились ли вы за эти дни реагировать на неожиданности. И, судя по твоему виду, — его взгляд оценивающе скользнул по моему свитеру и джинсам, по волосам, всё ещё хранившим лёгкую небрежность от поездки, — ты определённо не ожидала такого... теплого приёма. А вот Элайджа, — он перевёл взгляд на брата, — Элайджа выглядит так, будто его только что обсыпали не конфетти, а пеплом врагов. Неприятно удивлён, но слишком вежлив, чтобы это показать. Стандартно.
Элайджа, до сих пор хранивший стоическое молчание и лишь с лёгким отвращением смахивавший блёстки с рукава, наконец поднял на брата взгляд.
— Приветствие, безусловно, запоминающееся, Никлаус, — произнёс он своим безупречно ровным тоном. В нём не дрогнуло ни единой нотки. — Хотя я не уверен, что атака бумажными отходами — это самый эффективный способ проверить бдительность. В следующий раз, если решишь устроить проверку, используй что-то менее... липкое. Или более тихое. Чтобы не пугать собаку.
Он кивнул в сторону Илии, который теперь с энтузиазмом рвал найденную бумажку.
Ребекка окончательно зашлась смехом, а Кол, спустившись по лестнице, подошёл и хлопнул меня по плечу.
— Ну что, Звёздочка? Впечатлены? Я лично выбирал цвета. Сочетание «вырвиглаз». Специально, чтобы ты чувствовала себя как дома. В нашем сумасшедшем доме.
Я фыркнула, сбрасывая его руку, но улыбку сдержать не смогла. В этом было что-то... своё. Что-то по-нашему извращённое и оттого по-домашнему знакомое.
— Спасибо, дядя, — сказала я, и слова прозвучали с той самой, лёгкой, почти неуловимой нежностью, которую я позволяла себе только с ними. — Теперь я буду месяц отмывать блёстки из самых неожиданных мест. Настоящий подарок.
И в этот момент мой взгляд снова встретился с взглядом Клауса. Он стоял теперь в двух шагах, и та самая сладкая ухмылка немного спала с его лица, уступив место оценивающему и ищущему взгляду.
Он смотрел на меня, словно пытался прочитать по мне, что случилось за эти дни. Не изменилась ли я? Не появилось ли в моих глазах что-то новое. Что-то, что он, как отец и параноик с тысячным стажем, обязан был немедленно идентифицировать и взять под контроль.
Все мои подготовленные вопросы о той ночи, о крови, о его секретах снова подступили к горлу. Но я проглотила их. Не сейчас. Не здесь, под весёлыми взглядами Кола и Ребекки, в этом облаке дурацкого конфетти.
Сейчас был момент другого рода. Момент возвращения.
Я сделала последний шаг и, не дав себе времени на раздумья, обняла его.
Он замер на секунду, напрягшись, как всегда, от неожиданной физической близости. Но затем его руки обняли меня в ответ. Одной ладонью он похлопал меня по спине, жест был неуклюжим, но в нём читалось то самое, редкое, спрятанное глубоко под слоями цинизма облегчение.
«Цела и невредима, — казалось, говорило это похлопывание. — И всё ещё моя».
— Ладно, ладно, — проворчал он мне на ухо, но так тихо, что слышала только я. — Хватит нежничать. Ты вся в этой мишуре. И пахнешь лесом. И... им. Иди, приведи себя в порядок. Ужин через полчаса. И если опоздаешь, — он отпустил меня и отступил на шаг, снова надевая маску хозяина дома, — я съем твой десерт. И расскажу Дженне, что ты пренебрегаешь семейными ужинами ради... прогулок на свежем воздухе.
В его голосе снова зазвучала знакомая язвительность, но теперь она была беззубой.
И я поняла, что разговор о вчерашнем отложен на время. Но не отменён.
— Попробуй только тронуть мой десерт, — парировала я, уже отходя к лестнице и чувствуя, как Элайджа молча следует за мной. — Я тогда сожгу твои картины.
Клаус лишь поднял бровь, давая понять, что его это не пугает. Но в уголках его глаз заплясали те самые, опасные искорки, которые означали, что игра продолжается. Наша вечная, семейная игра.
А всё остальное... Всё остальное мы как-нибудь разберём. После ужина.