Пустая оболочка
Мой Телеграм канал @mulifan801 с роликами - https://t.me/mulifan801
Мой ТикТок darkblood801 с роликами https://www.tiktok.com/@darkblood801?is_from_webapp=1&sender_device=pc
Если найдете ошибки — пишите в комментариях.
Глава 31
Девушка в плотной белой ночнушке бесшумно скользила по мраморному полу. И хотя ночной воздух в особняке был прохладен, а камень под ногами ледяным, она даже не вздрагивала.
Свернув в тёмный коридор, освещённый лишь лунным светом из высокого окна, она почти столкнулась нос к носу с Колом Майклсоном. Но прошла мимо него, будто не заметив первородного, стоявшего всего в сантиметре от неё.
Кол резко замер, его шутливая улыбка сползла с лица. Он посмотрел ей вслед, и его брови медленно поползли вверх. Она шла слишком медленно, слишком ровно и слишком... неживо. Это было не похоже на её обычную, слегка кошачью грацию. Это было как движение манекена на невидимых нитях.
— Звёздочка? — спросил он, разворачиваясь на широком каблуке своих оксфордов. Сейчас его голос, обычно полный насмешки, был тихим и настороженным. — Куда это ты пробираешься в столь поздний час? Неужто в спальню к нашему благородному братцу на внеплановый визит?
Но даже его провокация, обычно гарантированно вызывавшая у неё хотя бы язвительный взгляд, не возымела эффекта. Она не замедлила шаг, не обернулась, и даже не бросила через плечо саркастичное замечание. Это было уже не просто странно. Это было тревожно.
Кол нахмурился, и в его глазах мелькнула не шутливая, а настоящая, острая заинтересованность. Он сделал три широких шага, догнал её и мягко обхватил её за плечи, чтобы остановить.
Её тело под его руками не дрогнуло. Не было ни вздрагивания от неожиданности, ни попытки вырваться, ни даже лёгкого изменения ритма дыхания. Она просто замерла, как марионетка, у которой внезапно перерезали нити.
Именно тогда он посмотрел ей в лицо.
Её взгляд был устремлён прямо перед собой, сквозь него, сквозь стену в конце коридора, в какую-то невидимую точку в пустоте. Глаза были открыты, но в них не было ни осознания, ни мысли, ни даже обычного для неё острого, аналитического блеска. Они были стеклянными и мёртвыми, будто последняя искра жизни в них погасла. Она была здесь, но в то же время её здесь не было.
Кол почувствовал, как по его позвоночнику пробежал холодок, не имевший ничего общего с температурой в коридоре.
— Эстелла? — он назвал её по имени, без привычных прозвищ. Его пальцы сильнее впились ей в плечи, но он так и не добился от неё ни звука, ни взгляда.
Тогда он отпустил её плечи и щёлкнул пальцами прямо перед её лицом. Она даже не моргнула. Дыхание оставалось ровным и неглубоким, как у спящего. Но она не спала. Она просто смотрела сквозь него в пустоту.
Эстелла была похожа на куклу. Красивую, жутко совершенную куклу, в которую кто-то забыл вдохнуть жизнь.
— Ник! — его звонкий голос разрезал зловещую тишину коридора. Зов был рассчитан на вампирский слух, и в нём слышалась редкая для Кола напряжённость.
Понадобилось всего мгновение.
Клаус появился за его спиной так бесшумно, что даже Кол, хоть и ожидавший его, едва уловил движение воздуха. На его лице было привычное для него раздражение. Он явно бросил что-то важное (скорее всего, очередную картину), но, уловив в голосе брата непривычную серьёзность, мгновенно отложил свои дела.
— Что случилось, и почему ты орёшь посре... — он прервался на полуслове, его взгляд перескочил с Кола на неподвижную фигуру дочери, стоявшую перед ним. Слова застряли у него в горле.
— Кажется, твоя дочурка взяла моду на лунатизм, — произнёс Кол, поворачивая голову к брату. В его голосе пробивалась попытка вернуть привычную иронию, но она тонула в явном, неприкрытом напряжении. — Только вот представление какое-то... неживое.
Но Клаусу не было смешно. Потому что он знал. Он знал её с самого детства, каждую её привычку, каждый вздох, каждый способ выразить раздражение или усталость.
— Она никогда не лунатила, — пробормотал он, и его голос прозвучал чуть хрипло.
Клаус ещё не успел осознать, что происходит, но его инстинкты уже кричали тревогу. Он резко вышел вперёд, оттесняя Кола плечом, и его руки обхватили Эстеллу за плечи.
— Стелла... — прошептал он, и в этом одном слове звучала вся смесь отцовской тревоги, сдерживаемой паники и безмолвной мольбы. Он слегка встряхнул её, стараясь быть нежным, но отчаяние делало его движения резче, чем он планировал. — Проснись. Посмотри на меня.
Ничего. Её тело лишь слегка качнулось в его руках, как тростинка на ветру. Глаза продолжали смотреть сквозь него, в ту же самую точку. Её лицо в лунном свете казалось призрачно-бледным, черты заострились и стали неестественно идеальными.
И в тот миг, когда он увидел в её глазах полное отсутствие живого огня, в Клаусе что-то надломилось. Холодная, рациональная уверенность, которую он носил как доспехи, дала трещину, и из-под неё хлынула леденящая волна ужаса.
Он поднял голову, и его взгляд метнулся к Колу, а затем в сторону лестницы, ведущей наверх.
— ЭЛАЙДЖА! — его собственный голос прозвучал в тишине коридора громче, чем крик Кола. Это был не зов, не команда. Это был почти рык. И он сорвался с его губ, требуя или умоляя единственного, кто мог понять этот ужас, появиться немедленно.
Спустя секунду, которая показалась вечностью, в конце коридора появился Элайджа. Он был без пиджака, в расстёгнутой рубашке, и его волосы были слегка растрёпаны. Видимо, он уже готовился ко сну или читал.
— Никлаус? Что случилось? — его бархатный голос прозвучал спокойно, но в нём уже чувствовалась настроенность.
— Посмотри на неё, — выдохнул Клаус, не отпуская Эстеллу. Его собственные руки дрожали. Он заставлял их не дрожать, но они дрожали. — Посмотри.
Элайджа стремительно преодолел расстояние между ними. Его взгляд скользнул по лицу Эстеллы, по её позе и по её взгляду. Он не стал трясти её или звать по имени. Он мягко, но уверенно отстранил руку Клауса от одного плеча и сам положил свою ладонь ей на лоб.
— Она не под внушением, — тихо, почти про себя, произнёс он. — Её сознание... оно не здесь. Но тело активно. Сердце бьётся ровно, дыхание стабильное.
— Что с ней? — прошипел Клаус, и в его голосе зазвучала та самая, опасная нота, которая обычно предвещала кровопролитие. — Кто это сделал? Я разорву...
— Не время для угроз, Никлаус, — резко оборвал его Элайджа, не отрывая взгляда от лица девушки. Его собственное лицо было сосредоточенным. — Нужно понять что случилось. Кол, — он повернулся к брату, — ты ничего не заметил?
Кол, уже пришедший в себя, покачал головой. Его глаза тоже сканировали пространство вокруг, но не с обычным любопытством, а с профессиональной настороженностью охотника.
— Ничего. Она просто шла. Я подумал, что она идёт к тебе, — он кивнул в сторону Элайджи, — но она прошла мимо, как будто не видела меня. И когда я её остановил...
Элайджа медленно опустил руку с её лба. Он посмотрел ей прямо в глаза, пытаясь поймать хоть какую-то искру осознания. Ничего.
— Её руки холодные, — заметил он, беря её ладонь в свою. — Холоднее, чем должны быть. Это ненормально.
— Значит, магия, — заключил Клаус, и его ярость стала более целеустремленной. — Кто-то коснулся её. Я найду его. И я сделаю так, чтобы он молил о смерти, которую я ему не дам.
— Сначала нужно её вернуть, — напомнил Элайджа, но в его голосе тоже звучало напряжение. Он аккуратно подхватил Эстеллу на руки, как ребёнка. Её тело обмякло, позволив ему сделать это, но не стало более живым. Она была просто... куклой. — Отнесём её в её комнату. Кол, проверь свои запасы. Может найдешь в своей коллекции что-то, что может ей помочь.
Кол кивнул и растворился в темноте коридора с той сверхъестественной скоростью, которую редко демонстрировал.
Клаус шёл рядом с Элайждой, не сводя глаз с лица дочери.
— Я убью их, — тихо, но с такой железной уверенностью, что это звучало как приговор, произнёс он. — Кто бы это ни был. Я найду их. И я сотру с лица земли.
Элайджа не стал его успокаивать. Он знал, что это бесполезно. Вместо этого он вошёл в её комнату, уложил её на кровать, сел на край и снова накрыл её руку своей.
— Как мы можем помочь? — спросил Клаус, и в его голосе, к удивлению Элайджи, сейчас прозвучала уже не ярость, а почти беспомощная тревога. Он стоял у изголовья кровати, скрестив руки на груди. Но эта поза была не защитной, а скорее такой, будто он сдерживал порыв разнести всё вокруг в клочья.
— Я не знаю, — честно признался Элайджа. Это признание, прозвучавшее из его уст, было хуже любой угрозы. — Это не похоже ни на что из того, что я видел за всю свою жизнь.
Он поднял взгляд на Клауса, и в его тёмных глазах отражалась та же тревога, что бушевала в брате.
Клаус молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он смотрел на свою дочь, такую беззащитную в этой тишине, и чувствовал, как внутри него всё рушится.
Минут через пять Кол бесшумно материализовался в комнате Эстеллы. В его руке покачивался небольшой флакон из темного стекла. Внутри переливалась подозрительная жидкость грязно-зеленого оттенка, словно смесь болотной тины и грязи.
— Вот, — он протянул флакон Элайдже, его движения были быстрыми и деловыми, без его обычной клоунады. — Этим ведьмы обычно выводят из глубокого транса или сенсорной перегрузки. Сильная штука. Я собирался использовать его в одном... личном эксперименте, но...
Он не стал уточнять, в каком. Возможно, это была очередная его шутка над какой-то слишком самоуверенной колдуньей, или часть сложного плана, который теперь казался ничтожным. Его голос сейчас звучал непривычно сухо и отстраненно, но в глазах, пристально наблюдавших за Элайждой, читалось напряженное ожидание.
Элайджа быстро выхватил стеклянный сосуд из рук брата, не проронив ни слова. Он поднес его к свету лампы, вращая в пальцах, словно изучая жидкость внутри. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глубине темных глаз вспыхнула искра аналитического интереса, смешанного с долей скепсиса. Он откупорил крошечную пробку, не отрывая взгляда от содержимого, и легко вдохнул аромат. Словно проверяя незнакомое зелье на опасные вещества, которые мог уловить своим обонянием.
— Ей лучше бы выпить целый флакон. Но, думаю, сейчас ей будет сложно глотать, — продолжил Кол, наблюдая, как Элайджа откладывает пробку на тумбочку. — Она же буквально...
Он не успел договорить.
В этот самый момент Элайджа поднес флакон к своим губам и сделал небольшой, точный глоток. На мгновение его лицо исказила легкая гримаса недовольства — зелье, очевидно, было отвратительным на вкус даже для него. Но это его не остановило.
Он тут же склонился над неподвижной фигурой Эстеллы, лежащей на кровати. Одной рукой он аккуратно приподнял ее голову, поддерживая затылок. Пальцы его другой руки легонько сжали её щёки, создав лёгкое давление у уголков рта. Её губы бессильно приоткрылись.
Не теряя ни секунды, Элайджа наклонился ближе, и его губы коснулись её, создав идеальный, герметичный контакт. В этом жесте не было ни привычной страсти, ни нежности, что всегда была между ними. Это было лишь простое прикосновение губ к губам. Затем он мягко, контролируемым потоком, перелил зелье из своего рта в её, пытаясь не потерять ни капли. Его гортань совершила лёгкое, едва заметное движение, проталкивая жидкость вниз по её пищеводу.
Весь процесс занял не больше двух секунд. Отстранившись, Элайджа тут же положил ладонь ей на горло, чувствуя, как мышцы совершают рефлекторный, почти неощутимый глотательный спазм. Зелье было внутри.
Кол застыл, наблюдая за этим с необычным для него молчаливым вниманием. Даже Клаус, чье лицо было искажено бурей немых эмоций, на мгновение замер. Его взгляд был прикован к губам дочери, как будто он ждал, что вот сейчас, в эту секунду, она откроет глаза и назовет его идиотом за всю эту суматоху.
В комнате повисла напряженная тишина. Все трое неотрывно смотрели на Эстеллу, выискивая хоть какой-то признак возвращения. Любой: моргания, вздоха или судорожного вздрагивания пальца.
Мгновение спустя её ресницы действительно дрогнули. Глаза закрылись, а затем снова открылись. И теперь уже ее осознанный, ясный взгляд уставился на троих Первородных, словно на клоунов в цирке.
Она смотрела на них так долго, будто пыталась понять, кто перед ней. Никто не прерывал её, ожидая ее первых слов.
И тогда Эстелла нахмурилась, и с её губ сорвалось лишь два слова:
— Вы кто?
Воздух в комнате, казалось, заледенел. Кол физически почувствовал, как температура мгновенно упала. Затем Эстелла закрыла глаза и заснула. Уже по-настоящему.
Клаус медленно повернул голову в сторону Кола. Движение было неестественно плавным, как у хищника, готового вцепиться в глотку. Его голос, когда он заговорил, был низким, ровным и тихим, отчего каждое слово звучало ещё опаснее.
— Что это за зелье? — прошептал он. — Почему она... не узнала нас?
Кол отступил на шаг. Но не из страха — он слишком давно знал брата, чтобы бояться его в лоб. А из инстинктивного желания увеличить дистанцию перед взрывом. Его собственный ум уже анализировал ситуацию.
— Оно не должно было давать такого эффекта, — сказал он, и в его голосе не было ни шутки, ни оправдания. — Если на неё воздействовали извне, оно должно было её встряхнуть, а не... — он бросил взгляд на снова спящую Эстеллу, — не стереть долговременную память.
Элайджа всё ещё сидел на краю кровати, его пальцы снова сжали холодную ладонь девушки. Он поднял глаза, и в них не было паники. Была лишь сфокусированная ярость учёного, столкнувшегося с неизвестным побочным эффектом.
— Значит, это не внешнее воздействие, — заключил он. Его бархатный голос прозвучал отстранённо, как если бы он читал лекцию. — Или воздействие настолько глубокое, что зелье Кола лишь вскрыло следующий слой проблемы. Её сознание не было «отключено». Оно было... перемещено. Или переписано.
— Переписано? — Клаус повторил это слово, и оно повисло в воздухе, обрастая леденящими догадками. Его взгляд метнулся к лицу дочери, ищущему хоть намёк на ту Эстеллу, которую он знал. Напряжённая складка между бровями во сне была её. Форма губ — её. Но пустота в момент пробуждения... Эта пустота была чужой. — Кто может сделать такое? Какая ведьма?
— Не торопись с выводами, — перехватил инициативу Кол, его мозг уже щёлкал возможностями, как щелкунчик орехи. — Давай по порядку. Она вернулась сегодня. Была ли она в своём уме до отхода ко сну?
Клаус задумался. Вечер был обычным хаосом. Ужин под перекрёстным огнём сарказма. Её обмен колкостями с Ребеккой по поводу платья. Её тихий, понимающий взгляд, брошенный ему, когда он отмалчивался о своих делах. Она была... собой. Уставшей от дороги, немного отстранённой, но собой.
— Да, — выдохнул он. — Она была собой.
— Значит, это случилось здесь. В доме. После того, как она легла спать, — продолжил Кол. — В её комнате.
Он сделал шаг к окну, к книжным полкам, к туалетному столику, его глаза выискивали малейшую аномалию. Никаких посторонних запахов, кроме запаха её духов и старой бумаги.
Элайджа осторожно положил её руку на одеяло и поднялся.
— А что если... — он начал медленно, — это не атака извне? Что если это... побочный эффект?
Оба брата посмотрели на него.
— Она говорила о видении, — напомнил Элайджа. — О том, что видела тебя, Никлаус, в опасности. Чувствовала запах крови. Это был первый случай. Её способности, кажется, выходят на новый уровень. Что, если её сознание, пытаясь обработать этот поток информации, этот... канал... не справилось? Или канал оказался двусторонним?
Клаус почувствовал, как ледяная рука сжала его внутренности.
— Ты думаешь, кто-то... увидел её в ответ? Через неё? И выдернул наружу?
— Или её собственный разум, столкнувшись с чем-то слишком мощным, отступил вглубь, как улитка в раковину, — добавил Кол. Он вернулся к кровати, смотря на Эстеллу уже не как на жертву, а как на интереснейший клинический случай. — «Вы кто?» — это не вопрос потерянной памяти. Это вопрос к существам, которых она не ожидала увидеть в своей спальне. Она могла находиться... в другом месте. В другом времени. И видеть нас со стороны.
Мысль была чудовищной. Её сознание было заперто где-то внутри, в то время как тело функционировало на автопилоте, а память была чиста, как у новорождённого.
— Как мы можем это проверить? — спросил Клаус. Его ярость никуда не делась, но теперь она была направлена не на мифического врага, а на эту неосязаемую, бесформенную угрозу, исходящую от её же собственного дара.
— Спросить её, — просто сказал Элайджа. — Когда она проснётся снова. Но не пугать. Не настаивать. А наблюдать.
— А если она снова не узнает нас? — голос Клауса снова сорвался на хрипоту. Он ненавидел эту слабость в себе, но не мог её сдержать.
— Тогда, — Кол присел на корточки у изголовья, его глаза с интересом изучали черты её лица, — тогда у нас появится новый, очень интересный проект. Вернуть нашу Звёздочку из того места, куда она забрела. И узнать, что же она там такое увидела, что её разум счёл нужным спрятаться.
Он ухмыльнулся, но в этой ухмылке не было веселья. Была лишь азартная и опасная решимость.
— И поверь мне, брат, — добавил он, глядя на Клауса, — нет ничего увлекательнее, чем вытаскивать членов семьи из тех дыр, в которые они сами умудрились провалиться. Особенно если эти дыры — ментальные.
Клаус не ответил. Он подошёл к кровати, оттеснил Элайджу плечом (тот, к его удивлению, уступил без возражений) и сел на то же место. Он взял руку дочери в свои, сжимая её так, словно пытался через это простое прикосновение передать ей всю свою память о ней.
Элайджа и Кол обменялись быстрым понимающим взглядом.
А Эстелла спала. Глубоким, неестественно спокойным сном. И только её веки иногда вздрагивали, как будто за ними разворачивались сны, недоступные тем, кто её сторожил. Сны, в которых, возможно, она сама задавалась вопросом: «Кто эти люди? И почему они смотрят на меня так, словно я — всё, что у них есть?»
***
Тьма отступала медленно, словно густой туман, разгоняемый первыми лучами солнечного света. Сначала я почувствовала лишь смутное осознание: я есть. Потом пришла физическая реальность — тяжесть одеяла на теле, прохлада воздуха на лице, слабое давление в висках, будто после долгого и беспокойного сна.
Я открыла глаза. В сантиметрах от меня было его лицо. Элайджа. Оно казалось странно близким и одновременно нечётким, словно я смотрела на него сквозь воду. В глазах, пристально изучавших меня, горел не знакомый тёплый огонёк, а напряжённость. И невысказанная тревога, которую он не успел спрятать за привычной маской.
Он увидел, что я проснулась, и бережно заправил прядь волос мне за ухо. В этом простом жесте была такая неприкрытая нежность, что моё сердце глупо дрогнуло и забилось с удвоенной силой. Затем он отвел руку, отступил на полшага, давая мне пространство, но его взгляд так и не отрывался от моего лица.
Мы просто молча смотрели друг на друга несколько долгих секунд. Звенящую тишину в комнате нарушали лишь звук моего дыхания и далёкий, приглушённый гул голосов где-то внизу. Воздух был густым от невысказанных слов.
— Эстелла? — наконец произнёс он. Его голос звучал тихо, почти шёпотом, но в нём не было ни капли интимной мягкости. Он звучал напряжённо, будто он проверял не просто моё пробуждение, а меня саму. Словно, произнося моё имя, он пытался подтвердить, что я всё ещё я.
Я собралась с мыслями, пытаясь понять, что произошло и почему он так напряжён. Последнее воспоминание... вечер, ужин, какая-то тень тревоги о Клаусе, потом сон. И всё. Пустота.
— Элайджа, — ответила я так же тихо и мои губы дрогнули в легкой улыбке.
Я увидела, как его плечи, до этого застывшие в неестественном напряжении, внезапно обмякли. Словно невидимая стальная пружина, что сжимала его изнутри, наконец лопнула. Он не издал ни звука. Но его осанка, на миг сломалась, выдав всю тяжесть ноши, которую он, видимо, нёс всё это время.
И тогда он аккуратно обнял меня, притягивая к себе так близко, что я почувствовала холодную ткань его рубашки и твёрдый рельеф мышц под ней. Он прижимал меня к себе не с обычной для него уверенной силой, а с каким-то отчаянием. Будто он боялся, что если ослабит хватку хоть на миг, я исчезну.
Я в ответ обвила его шею, сама прижимаясь ближе.
— Что... что случилось? — прошептала я ему в воротник, мой голос всё ещё звучал хрипло.
Он не ответил сразу. Его губы коснулись моей шеи, чуть ниже уха, в лёгком, почти воздушном поцелуе. Это был не поцелуй страсти или утешения. Это было прикосновение, полное признания или подтверждения. «Ты здесь».
— Ты ушла, — наконец произнёс он, и его слова были тихими, пропитанными той самой хрипотцой, что я слышала раньше. — Не телом. Сознанием. Мы не могли тебя вернуть.
Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза. Его собственные глаза были тёмными, серьёзными, в них читалась тысячелетняя усталость и облегчение, столь глубокое, что оно граничило с болью.
— Ты не узнала нас. Когда проснулась в первый раз.
«Не узнала». Это объясняло его взгляд, его осторожность, эту тихую тревогу, которую он не смог полностью скрыть.
Я медленно откинулась на подушки, пытаясь осмыслить это.
— Я ничего не помню, — честно призналась я. — Только... сон. Очень долгий и темный сон. И тишину.
Он кивнул, как будто ожидал этого. Его рука легла на мою, лежащую поверх одеяла, и его пальцы переплелись с моими. Этот простой, нежный жест был сильнее любых слов.
— Кол дал тебе зелье. Чтобы вытащить. Похоже, оно сработало, — он сделал паузу, и в его глазах мелькнула тень чего-то тёмного. — Но сначала... сначала был побочный эффект.
Он не стал вдаваться в подробности. Не стал описывать их лица, их ужас, свою собственную леденящую ярость и беспомощность. Но я всё прочитала в его взгляде. В лёгком подрагивании его руки в моей.
— Клаус? — едва выдохнула я, и само имя отца сдавило что-то внутри.
— Внизу. С Ребеккой и Колом, — сказал Элайджа, и в его голосе прозвучала та самая, сложная смесь понимания и лёгкого раздражения, которая всегда возникала, когда речь заходила о его брате в моменты кризиса. — Он почти разнёс половину дома, пока мы ждали. Потом просто сидел у двери. Как страж.
Я представила Клауса, сидящего на холодном полу в коридоре со скрещёнными руками, с тем самым взглядом, что мог заморозить ад. Скорее всего, он мог просидеть так часами, скалясь и рыча на каждого, кто приблизится к моей комнате. У него иногда такое случалось. Когда он не знал, где искать угрозу и кого убивать, вся его первобытная ярость обрушивалась либо на объект охраны, либо оборачивалась внутрь, против него самого.
Я глубоко вздохнула, чувствуя, как мир понемногу встаёт на свои места, но какая-то часть меня всё ещё дрожала где-то глубоко внутри.
— А что... что со мной было? — прошептала я.
Элайджа покачал головой. Его лицо снова стало непроницаемым, но в глазах осталась тень той самой, холодной аналитической ярости.
— Мы не знаем, — он замолчал, его взгляд стал пронзительным. — Эстелла... ты помнишь своё видение? Ту ночь, когда ты позвонила Никлаусу?
Я кивнула. Запах крови. Холодный бетон. И его фигура в центре хаоса.
— Мы думаем, что это может быть связано. Твой дар... он развивается. И, возможно, иногда цена за такое знание — риск потеряться в нём.
Его слова были логичными, но за ними скрывался ужас. Ужас не перед врагом, которого можно убить, а перед новой, неизвестной частью меня самой.
Я закрыла глаза, чувствуя внезапную, давящую усталость. Видимо, мое тело так и не смогло полностью отдохнуть.
— Я устала, — прошептала я.
— Спи, — тут же сказал он, и его рука легла мне на лоб в том же, успокаивающем жесте. — Я буду здесь. Мы все будем здесь.
Он не стал спрашивать, не хочу ли я, чтобы он ушёл. Не предложил побыть одному. Он просто заявил это как факт. Он останется. Потому что сейчас это было единственное, что имело значение.
Я снова открыла глаза и посмотрела на него. На этого древнего, опасного не совсем человека, который сейчас сидел на краю моей кровати, держал меня за руку и смотрел на меня с такой безусловной преданностью, что у меня перехватило дыхание.
— Элайджа, — я снова позвала его, и на этот раз в моём голосе прозвучала твёрдость. Я слабо сжала его пальцы. — Я здесь. Я вернулась.
Его губы дрогнули в той самой, редкой, настоящей улыбке, которая всегда достигала его глаз и согревала меня изнутри.
— Да, — просто сказал он. — Ты вернулась.
Он наклонился и поцеловал меня в лоб. Поцелуй был быстрым и, скорее всего, импульсивным, но я все равно почувствовала, как приятные, пьянящие мурашки пробежали по моей коже.
Я позволила глазам снова закрыться, на этот раз сознательно отпуская остатки напряжения.
***
— Эстелла снова заснула, — произнёс Элайджа, появившись на пороге гостиной. Его бархатный голос прозвучал спокойно, будто он докладывал о погоде, и стал единственным звуком в натянутой тишине.
Три взгляда мгновенно устремились на него, когда он сделал несколько шагов вглубь комнаты. Его осанка была, как всегда, безупречна, но в складках у рта читалась усталость.
Клаус мгновенно поднялся с кресла. Его лицо исказилось всплеском нетерпения и страха, который он не успел скрыть.
— Почему ты не позвал меня? — его голос прозвучал резко, почти обвиняюще. Это был не вопрос, а ворчание человека, который чувствует, что его отстранили от самого главного.
Элайджа не дрогнул. Он встретил взгляд брата с тем безразличным спокойствием, которое всегда бесило Клауса больше любой ярости.
— Потому что в этом не было необходимости, — пояснил он. — Она очнулась. Узнала меня. Спросила о тебе. Но сказала, что ничего не помнит о том... состоянии. А потом её сморила усталость. Её телу и разуму нужен отдых, Никлаус. Настоящий, отдых. Нельзя сломя голову набрасываться на неё с вопросами, когда она едва держится на ногах.
Клаус молчал. Его челюсть была сжата так сильно, что на скулах проступили резкие тени. Он хотел возразить, потребовать немедленно вести его к ней, кричать, что его место рядом с дочерью в такие моменты, а не здесь, в этой проклятой гостиной. Но тысячелетний опыт, пересилив отцовскую панику, нашептывал ему правоту Элайджи. Сейчас важнее было не напугать её ещё больше, не обрушить на неё весь груз своей ярости и страха. Лучше дать ей отдохнуть, прежде чем приступить к допросу. Хотя сама мысль о том, что её нужно будет «допрашивать», заставляла что-то горестно сжиматься внутри.
— Я связался с одной ведьмой в Новом Орлеане, — внезапно подал голос Кол, оторвавшись от созерцания потолка. Он полулежал на диване, закинув ноги на подлокотник, но его поза была обманчиво расслабленной. В глазах горел тот самый острый, аналитический огонёк, который появлялся, когда он нападал на след чего-то интересного.
Ребекка, до этого что-то печатавшая в телефоне, недоумённо приподняла брови, словно спрашивая, когда он успел. Она выглядела потрёпанной и непривычно серьёзной. Даже Илия, свернувшийся калачиком у её ног, поднял голову и настороженно наклонил её в бок.
— Думаю, нашу Звёздочку нужно сводить к кому-то, кто разбирается в видениях и прочей... ментальной ерунде, — продолжил Кол, делая небольшой жест рукой, будто отмахиваясь от чего-то несущественного. — Род этой ведьмы — один из немногих, кто действительно копается в подобных делах. Не просто гадает на кофейной гуще или насылает порчу, а именно сканирует сознание, работает с потоками предвидения, разбирает на части психические помехи. И самое главное, — он сделал театральную паузу, глядя на Клауса, — они не брезгуют помогать вампирам за кругленькую сумму. Причём за очень кругленькую. Так что мы можем смело обратиться к ней, не опасаясь внезапного приступа моральных принципов или священной войны с нежитью.
Клаус медленно перевёл взгляд с Элайджи на Кола. Его глаза сузились, оценивая не столько информацию, сколько источник. Кол, несмотря на весь свой клоунский фасад, иногда демонстрировал поразительную оперативность и деловитость, когда дело касалось семьи. Или особенно интересных магических головоломок.
— Новый Орлеан, — повторил он, растягивая слова, словно пробуя их на вкус. — Знакомая ведьма. И как же её зовут, эту специалистку по «видениям и прочей ерунде»?
Кол ухмыльнулся. Он явно наслаждался моментом, будучи носителем важной информации.
— Говорят, её зовут Кристи Эклер. Но все называют её просто «Прорицательница». Ну, или «Та старая карга с Бурбон-стрит», если ты из тех, кто остался ей должен, — он пожал плечами. — Её семья ведёт свою родословную от тех самых колониальных ведьм, что умели читать чужие разумы и потоки времени, как другие книги. Правда, за последние пару веков они больше специализируются на... коммерческих предсказаниях для богатых туристов. Но старые знания никуда не делись. И, что важно, их репутация чиста. Они не замешаны в войнах кланов, не охотятся на сверхъестественных и предпочитают золото принципам.
— И ты уверен, что она согласится помочь? — с интересом спросила Ребекка, откладывая телефон. — После всего, что произошло с Эстеллой... это может быть опасно. Для неё самой. Мы не знаем, с чем имеем дело.
— О, она согласится, — уверенно парировал Кол. — Я уже намекнул через общих знакомых, что речь идёт о щедром вознаграждении и... деликатной ситуации, требующей абсолютной секретности. Для таких, как она, это как мёд для пчёл. К тому же, — его глаза блеснули, — я упомянул, что клиентка — молодая леди с необычными способностями, которые вышли из-под контроля. Это всегда будоражит профессиональное любопытство. Особенно если эта леди — дочь Никлауса Майклсона.
Клаус замер. Его пальцы, до этого барабанившие по ручке кресла, сжались в кулак.
— Ты назвал моё имя? — его голос прозвучал слишком тихо.
— Не напрямую, — быстро успокоил его Кол, поднимая руки в жесте мира. — Но в наших кругах достаточно намёков. «Молодая леди под защитой влиятельной семьи с... особенными взглядами на приватность». Она поймёт. И рассчитает свои риски. Магия — это бизнес, Ник. И она знает, что перечить Майклсонам — плохой бизнес.
Элайджа, до этого молча наблюдавший за разговором, мягко кашлянул.
— Новый Орлеан... это не рядом. Путешествие займёт время. И нам нужно быть уверенными, что Эстелла сможет его перенести в её состоянии.
— Её состояние стабилизировалось, — сказал Клаус, и это была не надежда, а констатация факта, вырванная у него силой воли. — Она узнала тебя. Значит, связь с реальностью восстановилась. Но... — он замолчал, и в его глазах снова мелькнула тень той беспомощной ярости, — мы не можем ждать, пока это повторится. Нам нужны ответы. И мы получим их.
Он поднялся, и его фигура в предрассветных сумерках казалась ещё более массивной и угрожающей.
— Договорись о встрече, Кол. На самых строгих условиях. Конфиденциальность, безопасность, никаких свидетелей. Цена — любая. Я заплачу вдесятеро, если потребуется. Но если эта «Прорицательница» хоть словом проболтается, или попытается навредить Эстелле...
Он не закончил. В этом не было нужды.
— Я позабочусь о деталях, — кивнул Кол, уже печатая что-то на телефоне. — Думаю, мы сможем выехать через пару дней, как только Звездочка окрепнет. Я подготовлю всё необходимое.
— Я поеду с вами, — заявила Ребекка, поднимаясь с дивана. Её голос был твёрдым. — Две женщины у гадалки... это менее подозрительно. И я смогу присматривать за Эстеллой, пока вы, мальчики, будете заниматься переговорами и устраивать свои мужские разборки.
Клаус хотел было возразить, но затем кивнул. Ребекка была права. И её присутствие могло успокоить Эстеллу.
— Элайджа? — Клаус перевёл взгляд на брата.
Элайджа медленно кивнул.
— Я, разумеется, тоже еду, — произнёс он спокойно. — Моё присутствие может быть полезным как на переговорах, так и... для защиты. Новый Орлеан — не самое спокойное место для нашего рода. Особенно сейчас.
— Значит, решено, — подытожил Клаус. Его взгляд обвёл всех троих. — Мы едем в Новый Орлеан. Находим эту ведьму. И выясняем, что происходит с моей дочерью. И пока мы этим занимаемся, — его голос стал насмешливым, — этот дом будет на замке. Никаких гостей. Никаких сюрпризов. Я позабочусь об охране.
Он повернулся, чтобы выйти, но на пороге задержался, бросив последний взгляд в сторону лестницы, ведущей наверх.
— А сейчас, — тихо добавил он, уже больше для себя, чем для них, — я пойду посижу с ней. На всякий случай.
Когда дверь за ним закрылась, Ребекка тяжело вздохнула, откидываясь на спинку кресла.
— Боги, — прошептала она. — Иногда я забываю, насколько сильно он её... — она запнулась, подбирая слово.
— Любит? — предложил Кол, не отрываясь от телефона. На его губах играла лёгкая, почти невидимая улыбка. — О, он всегда любил по-своему. Яростно, собственнически и с готовностью сжечь весь мир, чтобы оградить свой маленький кусочек. Просто раньше этот кусочек был значительно меньше и состоял в основном из него самого, его обид и его картин. Теперь же... теперь у него есть нечто гораздо более хрупкое. И гораздо более ценное. Это меняет правила игры. Делает его предсказуемым в своей непредсказуемости.
Он закончил печатать и посмотрел на Элайджу.
— Ведьма ответила. Готова принять через четыре дня. Сказала, что ей «интересен вызов». И попросила удвоить гонорар за срочность. Я согласился. С учётом того, что Ник, вероятно, собирается ей устроить допрос с пристрастием перед началом, думаю, она его заработает.
Элайджа позволил себе лёгкую усмешку.
— Позаботься, чтобы у неё были все необходимые... гарантии безопасности. Со стороны Никлауса. И наши.
— Уже позаботился, — Кол отложил телефон. — Теперь остаётся только ждать, когда наша пациентка проснётся и будет готова к небольшому путешествию. И надеяться, что по дороге её не настигнут новые... прозрения.
Он произнёс последнее слово с лёгкой гримасой отвращения. Видения, пророчества и прочие ментальные вторжения всегда были вне сферы его интересов. Он предпочитал магию, которую можно было потрогать, измерить и при необходимости взорвать. Но для Эстеллы он был готов сделать исключение. Потому что она была частью этого безумного дома. И потому что её потеря означала бы не просто горе. Она означала бы конец. Конец хрупкого равновесия, которое они все научились поддерживать вокруг Клауса. Конец той странной, новой семейной динамики, которая, как ни странно, начала их всех устраивать.
Элайджа кивнул и, не говоря больше ни слова, вышел из гостиной. Он направлялся обратно к ней. Чтобы занять свой пост у её кровати. Чтобы просто быть рядом, когда Никлаус уйдёт.
Потому что с тех пор, как Эстелла появилась в его жизни, она стала его главным приоритетом. И он не собирался снова это менять, ставя на первое место что-то иное.
Всё остальное... всё остальное они решат завтра. Вместе. Как и положено семье. Даже такой странной, как их.
***
Мы приземлились в международном аэропорту имени Луи Армстронга ровно в полдень, когда солнце Нового Орлеана висело в зените, не жалея света. Оно било в глаза с такой агрессивной настойчивостью, что даже тёмные линзы моих очков казались жалкой защитой.
Когда я узнала о нашем внезапном отъезде, меня удивил не столько его повод, сколько пункт назначения. Клаус много рассказывал о городе, который он и Элайджа, Ребекка и Кол (Его помощь, если её можно так назвать, сводилась к созданию хаоса и убийствам) помогли построить, став его теневыми правителями. Но за долгие годы наших скитаний по миру мы ни разу не свернули к этому месту. Будто Клаус избегал этот город, как чумы. Или, что более вероятно, он приносил ему слишком много боли.
Как бы то ни было, сейчас мы все сидели в двух чёрных внедорожниках, мчавшихся по шоссе к городу, что когда-то был их домом.
Я, Клаус и Элайджа расположились в первой машине, оснащённой всеми мыслимыми удобствами, превращавшими её в мобильную крепость класса люкс. Я уже говорила, что Клаус не брезгует тратить деньги на комфорт, особенно если этот комфорт граничит с паранойей? Стекла были тонированы настолько, что снаружи нельзя было разглядеть даже силуэты, а салон пах дорогой кожей и деревом.
За нами следовал второй такой же чёрный автомобиль, который вызывал у Кола лишь презрительную усмешку. Он, безусловно, предпочёл бы что-то более быстрое, дерзкое и цветное.
Илия, свернувшись в уютной переноске, мирно посапывал на заднем сиденье у Кола и Ребекки. Взять его с собой было единственно верным решением. Мы не знали, задержимся ли здесь на пару дней или застрянем на недели. Оставить собаку одну в особняке, даже под присмотром оставшихся лояльных гибридов, было бы жестоко. Хотя, если честно, доверять Илию тем, кто ещё вчера мог оказаться предателем, тоже не хотелось.
Если что-то случится... Ну, жалко будет разве что розы в саду. Но их, в конце концов, можно вырастить заново. В другом месте.
Все действительно ценные вещи, как и положено в современном мире, были сданы на хранение в приватный банковский сейф. Элайджа, как выяснилось, был VIP-клиентом нескольких таких учреждений по всему миру, и оформление заняло у него считанные часы.
Было странно осознавать, что всё самое ценное для нас теперь спрятано в подземелье под тоннами бетона и стали, а не разбросано по стенам нашего сумасшедшего дома.
Кстати, Клаус всё-таки рассказал мне о Тайлере, о той ночи в подвале Локвудов и о Хейли, чью смерть он упомянул вскользь. (Да, она умерла. Перечитайте предыдущую главу. У него было плохое настроение) Можете счесть меня жестокой, но я лишь вздохнула с облегчением, узнав, что он с ними разобрался. Те, кто идёт против Майклсонов с оружием в руках, редко доживают до старости.
Оставалась лишь одна загвоздка: Тайлер сбежал. И теперь этот факт, как неразорвавшаяся бомба, громко тикал на задворках моего сознания, порождая нехорошее предчувствие.
А я в это время сидела на мягком кожаном сиденье и наблюдала, как за окном мелькают пейзажи Луизианы. Ветер из приоткрытого окна приятно обдувал лицо. Очки защищали от яркого света, а лёгкое хлопковое платье (очередной "подарок" от Ребекки) создавало тонкий контраст между невинностью и скрытой притягательностью. Сиреневый цвет, скромный вырез, юбка-клёш до колен и рукава-фонарики — казалось, ничего особенного. Ни блёсток, ни страз, ни дерзких деталей.
Если бы не одно «но»... Спина была открыта практически до поясницы, прикрытая лишь декоративной шнуровкой, которая скорее подчёркивала обнажённую кожу, чем скрывала её. И хотя затянута она была плотно, всё равно казалось, будто любое неосторожное движение способно превратить этот "скромный" наряд в нечто прямо противоположное.
В общем, платье мне нравилось. Как, впрочем, и большинство нарядов, которые подсовывала мне Ребекка с видом заговорщика, снабжающего шпиона паспортом.
Не то чтобы раньше я одевалась как серая мышь или игнорировала моду. Нет. Моя одежда всегда была удобной, качественной и безупречно сидящей по фигуре. Клаус с его деньгами и перфекционизмом позаботился о том, чтобы у его дочери был гардероб, достойный принцессы. Но если бы мне предложили выбор между удобными кроссовками для долгой прогулки и парой дизайнерских туфель на тонкой шпильке, я, не задумываясь, выбрала бы первое.
Красота — понятие временное и субъективное, а вот комфорт — это твоя личная крепость, из которой не хочется вылезать.
Но с тех пор, как в мою жизнь плотно вошли Ребекка и её маниакальная страсть к моему "преображению", мой гардероб приобрёл лёгкий, но заметный уклон в сторону «смертельной элегантности». Что ж, в мире, где твой отец — тысячелетний гибрид, а возлюбленный — его не менее древний брат, немного театральности в одежде, пожалуй, простительно.
Бросив беглый взгляд на водительское сиденье, я поймала в зеркале заднего вида отражение взгляда Элайджи. Его глаза были прикованы к дороге, но уголки его губ дрогнули в почти незаметной улыбке, когда он заметил мой взгляд. Моя рука сама собой поправила прядь медных волос, которые ветер услужливо срывал с плеча, обнажая линию шеи и ключиц.
Клаус, сидевший рядом со мной на заднем сиденье, оторвался от телефона. Он поднял голову, и его взгляд скользнул по мне, затем по Элайдже за рулём, а затем уставился в окно, на приближающиеся очертания города.
Он не сказал ни слова об том инциденте с тех пор, как я окончательно пришла в себя. Ни допросов, ни упрёков, ни язвительных замечаний насчёт моей «новой привычки пугать отца до седых волос». Было лишь это тяжёлое молчание и та самая гиперопека, что проявлялась в мелочах. В стакане воды, появлявшемся рядом, прежде чем я успевала почувствовать жажду. В пледе, накидываемом на колени. В том, как он не выпускал меня из поля зрения дольше, чем на пять минут.
Это было хуже любой истерики. Потому что говорило о том, насколько сильно он был напуган. Насколько беспомощен перед угрозой, которую нельзя было зарезать, застрелить или запугать.
Я снова отвернулась к окну, чувствуя знакомое щемящее чувство вины. Вины за тот страх, что я невольно им всем причинила. За эти тени под глазами у Клауса, которые не могли скрыть даже его бессмертие. За напряжённую тишину, что висела в машине, вместо привычных колкостей и споров.
— У этой ведьмы, Кристи, — внезапно произнёс Клаус, заставив меня вздрогнуть, — репутация первоклассной стервы. Кол утверждает, что она лучшая в своём деле. Но «лучшая» в Новом Орлеане часто означает «самая хитрая и безжалостная». Мы не будем играть в её игры. Мы заплатим, получим информацию и уедем. Чем меньше контактов с местной нечистью — тем лучше.
— Ты всё ещё считаешь, что кто-то здесь может представлять угрозу? — спокойно спросил Элайджа, не отрывая глаз от дороги. Его тон был вежливо-заинтересованным, но я знала, что за этим вопросом скрывается тщательный анализ рисков.
Клаус фыркнул.
— Здесь всё представляет угрозу, брат. Каждый кирпич в этом городе помнит, как мы уходили. Или нас выгоняли. Каждый вампир в трущобах, каждая ведьма в своём ковене, каждый оборотень в своей стае — все они ждут, чтобы посмотреть, вернулись ли Майклсоны ослабленными. Чтобы нанести удар. Особенно сейчас, когда слухи о... — он запнулся, бросив на меня быстрый взгляд, — о наших внутренних проблемах наверняка уже разнеслись.
«Внутренние проблемы». Так он это называл. Не «моя дочь теряет рассудок из-за проклятых видений», а «внутренние проблемы». Типично для него. Перевести личную трагедию в разряд стратегических неполадок, которые нужно починить.
— Мы не будем никому показывать слабость, — сказала я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. Оба мужчины повернулись ко мне. — Мы приехали за экспертизой. Как богатые туристы, которые могут позволить себе лучшего специалиста. Никаких намёков на то, что это что-то срочное или... личное.
Клаус посмотрел на меня с тем странным, почти горделивым выражением лица, которое появлялось у него, когда я говорила на его языке.
— Именно, — кивнул он. — Мы — семья на отдыхе. С слегка эксцентричными интересами в области парапсихологии. И с очень, очень глубокими карманами.
— А я? — спросила я, поворачиваясь к нему. — Что я должна делать? Сидеть сложа руки и выглядеть как испуганная девочка, пока вы ведёте переговоры?
— Ты, — перехватил инициативу Элайджа, и в его голосе прозвучала та самая, твёрдая нота, которая не оставляла места для споров, — будешь делать именно то, что скажет ведьма. Если потребуются тесты, сеансы, ритуалы — ты будешь сотрудничать. Но только в её присутствии и только с одним из нас рядом. Никаких уединённых сеансов. Никаких «простите, это тайное знание, только для пациента». Мы платим не только за информацию, но и за безопасность. И твоя безопасность — приоритет.
Его слова, сказанные таким спокойным, деловым тоном, тем не менее, содержали в себе твёрдую решимость. Это был не совет. Это был план. И я знала, что спорить бесполезно. Не потому что они меня не слушали, а потому что в данном случае они были правы. Я слишком мало знала о том, что со мной происходит. И слишком многое могло пойти не так.
— Ладно, — вздохнула я, откидываясь на спинку сиденья. — Значит, я — богатая истеричка с психическими проблемами. А вы — моя чрезмерно заботливая (и слегка пугающая) семья, готовая заплатить любые деньги, чтобы тётенька-ведьма починила мои сломанные шестерёнки в голове. Роль мне знакома. Практически автобиографична.
Клаус усмехнулся.
— По крайней мере, тебе не придётся притворяться, что ты не невыносима. Это будет твоё естественное состояние.
Я ответила ему таким взглядом, от которого обычный человек бы сгорел на месте. Клаус лишь поднял бровь, принимая вызов.
Элайджа тихо кашлянул, но я увидела, как уголки его губ дёрнулись.
— Думаю, нам следует сосредоточиться на текущей задаче, — произнёс он своим успокаивающим голосом. — Ведьма ждёт нас завтра в полдень. До этого нам нужно обустроиться, убедиться, что место безопасно, и... — он бросил быстрый взгляд на меня через зеркало, — дать Эстелле время прийти в себя после перелёта.
— Я в полном порядке, — отмахнулась я, хотя лёгкая тяжесть в конечностях и сонливость говорили об обратном. Тело всё ещё не до конца оправилось от того странного отключения.
Машина остановилась перед высоким, узким особняком с кованым балконом на втором этаже и пышными горшками с какими-то тропическими растениями у входа. Дом выглядел ухоженным, дорогим и абсолютно невзрачным — именно то, что нужно для временного убежища семейства вампиров с проблемами.
— Приехали, — объявил Элайджа, заглушая двигатель. — Наше временное пристанище. Кол утверждает, что оно полностью защищено от нежелательного внимания.
Я открыла дверь, и на меня сразу обрушилась волна горячего, густого воздуха. Запах каких-то цветов и травы стал ещё сильнее.
Пока Элайджа и Клаус занимались багажом (вернее, Элайджа занимался, а Клаус стоял рядом, сканируя окрестности своим лучшим «убийственным» взглядом), ко мне подошла Ребекка, только что вышедшая из второй машины. Илия радостно прыгал у её ног, обнюхивая новую территорию.
— Ну что, малышка, — сказала она, окидывая меня оценивающим взглядом. — Платье сидит идеально. Как и планировалось. Теперь осталось только, чтобы кто-то это оценил, — она многозначительно кивнула в сторону Элайджи, который как раз вытаскивал мой чемодан.
— Ребекка, — вздохнула я. — Мы здесь не для романтических прогулок.
— А кто сказал, что нельзя совмещать приятное с полезным? — ухмыльнулась она. — Диагностика видений днём, ужин при свечах вечером. Идеальный план.
В этот момент Клаус, проходивший мимо с чемоданом в руке (видимо, таки решил чем-то помочь), бросил на неё ледяной взгляд.
— План, Ребекка, состоит в том, чтобы выяснить, что происходит с моей дочерью, а не устраивать ей свидания, — прошипел он. — Сосредоточься.
— О, я сосредоточена, братец, — парировала Ребекка, но её улыбка немного потускнела. — Просто пытаюсь сохранить позитивный настрой. А то вы все ходите такие мрачные, будто на похоронах. Эстелла жива, здорова и, надеюсь, скоро перестанет пугать нас ночными прогулками в стиле зомби. Разве это не повод для лёгкости?
Клаус что-то буркнул себе под нос и скрылся в доме. Элайджа, поставив мой чемодан на землю, подошёл ко мне.
— Пойдём, я покажу тебе твою комнату, — сказал он тихо. — Тебе нужно отдохнуть перед завтрашним... сеансом.
Я кивнула, чувствуя внезапную усталость. Видимо, воздух, солнце и напряжение последних дней наконец взяли своё, и я почувствовала, как веки становятся свинцовыми.
— Да, пожалуй, ты прав.
Он взял мой чемодан и повёл меня к дому. Его рука на секунду легла мне на спину, там, где заканчивался вырез платья. Прикосновение было прохладным и быстрым, но от него по коже пробежали знакомые мурашки. Он, должно быть, почувствовал это, потому что его пальцы на мгновение задержались, прежде чем он убрал руку.
«Проклятое платье», — подумала я, чувствуя, как по щекам разливается краска, которую я списала на жару.
Илия, решив, что мы его игнорируем, тявкнул и побежал за нами, его коготки весело цокали по каменной дорожке.
Так началось наше пребывание в Новом Орлеане. В городе, хранившем слишком много тайн Майклсонов. И в городе, который, сам того не зная, вот-вот должен был получить новую тайну или загадку — меня.
***
Когда дверь в мою комнату захлопнулась, я опустилась на край кровати и уставилась в окно. За стеклом виднелся небольшой балкон и симпатичный, ухоженный садик, который при других обстоятельствах наверняка привёл бы в восторг не только Илию, но и меня саму.
Но сейчас красота за стеклом казалась плоской картинкой, лишённой всякого смысла.
Мои мысли метались, как пойманная в банку муха, ударяясь о стенки одной и той же жуткой догадки. А что, если всё это бесполезно? Что если это не «развитие дара» и не «побочный эффект», а просто... расплата? Отсроченный счёт за незаконное вторжение. Я воровка, укравшая чужую жизнь.
Да, сейчас я ничего не помню о прошлой жизни. Но факт остаётся фактом: когда-то я помнила всё. Именно из-за этих взрослых воспоминаний в глазах младенца Клаус и подобрал меня тогда в лесу. Будь я обычным, плачущим от страха ребёнком, он бы прошёл мимо. Или отнёс в ту самую службу опеки, как и планировал. Моя ценность для него с самого начала была построена на обмане.
А что, если с самого начала это была не реинкарнация, а смещение? Если моя взрослая душа вытеснила душу ребёнка, а сейчас начался обратный процесс?
Стирание памяти, отчуждение от самых близких, этот леденящий взгляд «вы кто?» — это не болезнь. Это вытеснение. Новая личность сдаёт позиции под натиском старой, истинной хозяйки тела. И когда она вернётся окончательно, от меня, от Эстеллы, от дочери Клауса, от женщины, которую любит Элайджа не останется ничего. Лишь воспоминания в чужих головах да пустая оболочка, в которую вселится незнакомка.
Элайджа, поставив мой чемодан на резной комод у стены, сразу же развернулся ко мне. Его взгляд сканировал моё лицо с тревожным предчувствием. Он уловил смену моего настроения ещё на пороге.
Он мгновенно замер. Ещё мгновение назад я улыбалась, а сейчас сидела, обхватив колени, с пустым, уставившимся в стену взглядом.
Элайджа не произнёс ни слова. Просто подошёл к кровати и опустился рядом, так, чтобы наши плечи почти соприкасались. Не обнимая, не пытаясь утешить словами. Просто был.
— Что случилось, звезда моя? — спросил он наконец, и его голос был таким тихим, что слова едва долетали до меня, будто боялись разбудить что-то спящее в углу.
Это прозвище заставило меня внутренне содрогнуться. «Звезда моя».
А что, если я вовсе не его звезда? Что, если я — кто-то другой?
Я не ответила сразу. Как объяснить ему этот иррациональный, но такой всепоглощающий страх? Что я — временный жилец в собственном теле?
— А если это бесполезно? — выдохнула я наконец, глядя не на него, а на свои пальцы, вцепившиеся в ткань платья. Сиреневый хлопок смялся под моими ладонями. — Что если эта ведьма лишь подтвердит то, чего я боюсь? Что я — не я. Что всё это... — я махнула рукой, указывая на себя, на комнату, на весь этот новый мир, — лишь временная аномалия. Красивая, но обречённая на исчезновение. Как... как наряд к празднику. Его надевают, восхищаются, а потом снимают и убирают в шкаф. Или выбрасывают.
В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь далёким гулом города. Илия, который незаметно прошмыгнул в комнату, тихонько взвизгнул у двери и прилёг, уложив голову на лапы.
Элайджа не стал спешить с опровержениями. Не стал говорить, что я ошибаюсь, что я — настоящая. Он знал цену пустым утешениям. Вместо этого он медленно, давая мне время отпрянуть, поднял руку и кончиками пальцев коснулся моей щеки, заставляя меня наконец встретиться с его взглядом.
— Ты помнишь, что сказала мне тогда, в лесу? — спросил он, и в его тёмных глазах не было ни жалости, ни страха. Была лишь уверенность в фактах. — Ты сказала, что вселенная уже проявила ко мне дерзость, закинув тебя сюда. В эту семью. Ко мне.
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Помнила. Каждое слово.
— Эта дерзость заключалась не в том, чтобы дать временную замену, — продолжил он, и его палец проследовал по линии моей скулы к подбородку, мягко приподнимая его. — Она дала мне тебя. Эстеллу. Ту, что сжигает ужин, цитирует магические трактаты, рисует руны в своих блокнотах и смотрит на меня так, будто видит насквозь, но почему-то всё ещё остаётся. Ту, чей гнев напоминает бурю, а смех... — он сделал крошечную паузу, и в его глазах мелькнула та самая, редкая нежность, — а смех напоминает мне о том, что даже после тысячи лет в темноте можно снова увидеть свет.
Он говорил тихо, но от каждого его слова по спине пробегала странная дрожь, как будто его слова задевали что-то глубоко внутри.
— Твоё прошлое, это часть тебя. Как моё — часть меня. Оно сформировало твой ум, твои знания, и возможно, твою магию. Оно не делает тебя менее настоящей. Оно делает тебя сильнее. И сложнее. А я, — его губы тронула почти неуловимая улыбка, — я всегда ценил сложные вещи. Они редко бывают скучными.
Он отпустил мой подбородок, но его рука не ушла, а опустилась, чтобы накрыть мою, всё ещё сжатую в кулак на коленях. Его пальцы осторожно разжали мои, а затем переплелись с ними.
— Завтра мы пойдём к этой ведьме не для того, чтобы узнать, кто ты. Мы и так это знаем. Мы пойдём, чтобы понять, как защитить тебя. Как помочь тебе контролировать этот дар, а не быть его жертвой. Чтобы та, кем ты стала здесь и сейчас, могла спокойно смотреть в будущее, не оглядываясь через плечо на прошлую жизнь.
Я смотрела на него, чувствуя, как ледяной ком страха в груди понемногу тает, сменяясь чем-то тёплым.
— А если... старая я... захочет вернуться? По-настоящему? — прошептала я, задавая самый страшный вопрос.
Элайджа задумался на секунду, его взгляд стал пронзительным.
— Тогда, — сказал он спокойно, — у неё будет два варианта. Или договориться с тобой о сосуществовании. Или вступить в бой, — он наклонился чуть ближе, и его голос приобрёл тот самый, стальной оттенок, который он использовал редко, но который говорил о серьёзности намерений. — И во втором случае у неё не будет шансов. Потому что за тобой я. Твой отец, который сжёг бы мир, чтобы ты осталась собой. Ребекка, которая уже встроила тебя в свои безумные планы на десятилетия вперёд. Кол, которому с тобой интереснее, чем со всеми его безумными идеями.
Он говорил это с такой безжалостной логикой, что это прозвучало не как романтичная клятва, а как стратегический прогноз. И в этом была его сила. Он не обещал чуда. Он констатировал факт.
Мои пальцы сжались вокруг его ладони, и я почувствовала ответное, уверенное давление.
— Значит, — произнесла я, и мой голос наконец приобрёл твёрдость, — мы идём завтра не на экзекуцию. Мы идём за... инструментами. За инструкцией по эксплуатации.
— Именно, — кивнул Элайджа, и в его глазах вспыхнуло одобрение. — Мы идём за знаниями. А знания — это сила. И эта сила будет твоей. Не для борьбы с собой, а для того, чтобы стать ещё более собой.
Он поднялся, но не отпустил мою руку, а потянул за собой, заставляя встать.
— А сейчас, — сказал он, и его тон снова стал почти бытовым, — тебе нужно отдохнуть. Не для того, чтобы убежать от мыслей, а чтобы встретить завтрашний день с ясной головой. Я распакую твои вещи. Ты — прими душ, переоденься во что-нибудь, в чём можно уснуть, не боясь задохнуться от шнуровки, — он бросил насмешливый взгляд на моё платье, — и ложись. Я буду рядом, если что.
— Ты же не будешь стоять на часах у двери, как Клаус? — спросила я, пытаясь вернуть в голос нотку привычной дерзости.
Элайджа усмехнулся.
— Нет. Я буду в соседней комнате. С книгой. Но если ты даже тихо вздохнёшь не так, как обычно, то я услышу. Так что никаких ночных путешествий без сопровождения. Договорились?
«Договорились», — я кивнула, чувствуя, как последние остатки напряжения покидают плечи.
Он отпустил мою руку и направился к чемодану. Я же потянулась к застёжке на спине. Шнуровка и впрямь была слишком сложной для отхода ко сну.
Пока я боролась с узлами, чувствуя, как платье наконец ослабляет хватку, за спиной раздались тихие, аккуратные звуки: Элайджа вернулся.
В следующее мгновение я почувствовала прикосновение его пальцев к шнуровке ниже моей руки. Они медленно распутывали узлы с такой ловкостью и точностью, что ткань сама ослабляла хватку, освобождая спину.
— Думаю, я наконец-то понял замысел Ребекки, — произнес он тихо, его губы почти касались моей оголенной кожи у шеи. — Это платье не для того, чтобы его носили. Оно для того, чтобы его снимали. Предпочтительно чьими-то опытными руками.
Я почувствовала, как по спине пробежала смесь стыда и возбуждения. Стыда — потому что в такие моменты, когда страх только отступил, а ум все еще уязвим, подобные вещи казались почти кощунственными. Возбуждения — потому что его близость и его уверенность были самым мощным противоядием от всех моих призраков.
— Она бы гордилась, — пробормотала я, позволяя платью сползти с плеч и упасть мягким сиреневым ореолом на пол. Я стояла перед ним в одном лишь белье, но в этот момент это казалось не уязвимостью, а актом доверия. Я была обнажена перед ним не телом, но и душой. И он принял это без колебаний.
Он не стал смотреть. Во всяком случае, не так, как смотрел обычно. С тем восхищением, что зажигало в его глазах огонь. Он просто взял мой халат, висевший на спинке стула, и мягко накинул его мне на плечи, укутывая в мягкий бархат.
— Отдыхай, — повторил он, и в его голосе звучала не просто просьба, а мягкое, но непререкаемое повеление. — Завтра будет трудный день. И ты встретишь его на ногах. Я в этом уверен.
Он быстро поцеловал меня в макушку и вышел из комнаты, беззвучно прикрыв за собой дверь.
Я осталась одна. Но одиночество уже не давило. Оно было наполнено эхом его слов и его уверенностью. Я была Эстеллой. Я была здесь. И завтра мы пойдем добывать оружие против моих же собственных страхов.
Приняв душ, я надела простую шелковую ночнушку (еще один подарок от Ребекки, на этот раз, слава богу, практичный и мягкий) и легла в огромную кровать. Илия, всё ещё лежавший у порога, жалобно заскулил, глядя на мою мягкую постель. Я не выдержала, хлопнула ладонью по матрасу и собака с радостным визгом рванула ко мне на кровать.
Я закрыла глаза, и на сей раз сон пришёл быстро. Он был глубоким и без сновидений. Это был настоящий отдых, а не бегство от проблем.