Глава 6
Чёрный внедорожник плавно скользил по вечерним улицам Сеула, поглощая километры асфальта. В салоне пахло кожей, дорогим парфюмом Минхо и слабым, но упрямым металлическим запахом крови, исходящим от разбитой губы Джисона. Тишина между ними была густой, напряжённой, будто наполненной невысказанными словами.
Джисон прижался лбом к холодному стеклу, наблюдая, как мелькают огни. Каждый мускул в его теле ныл от боли, но странное облегчение, исходящее от Минхо, уже делало своё дело, затуманивая острые углы страданий. Он чувствовал себя разорванным. Ненавидел эти руки, которые его избили, и эту руку, что сейчас лежала на рукоятке между сиденьями, — руку, которая одновременно была и тюремщиком, и источником единственного утешения.
— Боль утихает? — голос Минхо нарушил тишину, мягкий, как шёлк, но с подвохом.
Джисон лишь кивнул, не отрываясь от окна.
— Хороший мальчик, — прошептал Минхо, и в его тоне прозвучала опасная, сладкая ядовитость. — Ты так мужественно сегодня всё перенёс. Мне понравилось.
Джисон сжал кулаки. «Не поддавайся. Это ловушка. Он питается этим».
— Понравилось? — он с трудом выдавил из себя, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Понравилось видеть, как меня бьют?
Минхо слегка повернул голову, его профиль вырисовывался в свете фонарей.
— Понравилось видеть, как ты выживаешь. Как борешься. В твоих глазах был огонь. Не просто страх. Ярость. Это… восхитительно на вкус.
Его слова повисли в воздухе, откровенные и пугающие. Джисон почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он не был для него человеком. Он был едой. Интересной, сложной закуской.
— А если бы они убили меня? — резко спросил Джисон. — Остался бы без своего «восхитительного» ужина?
Минхо на секунду замер, его пальцы сжали рукоятку. Что-то мелькнуло в его глазах — быстрая, как вспышка, тень чего-то настоящего, неконтролируемого.
— Они не смогли бы тебя убить, — ответил он, и его голос приобрл низкие, обертональные ноты. — Я бы не позволил. Никто не имеет права прикасаться к тому, что принадлежит мне. Никто.
Принадлежит. Это слово обожгло Джисона сильнее любого удара. Он отвернулся, снова уставившись в окно. Он должен был бороться. Не только физически. Эмоционально.
— А можно её вытащить? — тихо спросил он, глядя на своё отражение в стекле. — Бусину. Обратно.
Тишина в салоне стала абсолютной. Даже гул двигателя казался приглушённым.
— Нет, — ответ Минхо, и его голос снова стал гладким, как отполированный камень. Бесстрастным. — Нет, нельзя. Она срослась с твоей душой. Попытка извлечь её разорвёт тебя на части изнутри. Это будет мучительная смерть.
Он лгал.
В этом не было ни капли правды. Бусину, подарок и проклятие кумихо, действительно можно было извлечь. Процесс был сложным, болезненным, но не смертельным. Была лишь одна цена. Одна-единственная, но для Минхо — самая страшная.
Тот, кому вернули бусину, забывал всё. Всё, что связано с кумихо. Каждую встречу, каждый взгляд, каждое прикосновение. Все воспоминания стирались, как будто их никогда и не было. Джисон проснулся бы в своей старой квартире, думая, что его мать всё ещё рядом, что его жизнь — это серая, но знакомая рутина. И он бы не помнил. Не помнил бы Ли Минхо.
А Минхо… Минхо не мог этого допустить. Что-то щёлкнуло внутри него в ту ночь, когда бусина перешла к Джисону. Что-то сломалось и пересобралось заново. Холодный, веками отточенный инстинкт хищника столкнулся с чем-то новым, острым и всепоглощающим. Это была не просто потребность в его энергии. Это была навязчивая идея. Жажда. Он ловил себя на том, что впитывает запах Джисона на его подушке, что его пальцы ищут тёплое место на коже парня, где пульсировала бусина — его метка. Он влюбился. Если это можно было так назвать. Его любовь была похожа на одержимость коллекционера, на голод дракона, охраняющего своё золото. Она была опасной, эгоистичной и слепой.
И он знал — чем сильнее он чувствует, тем неустойчивее становится его сила. Его лисья сущность могла вырваться наружу в самый неподходящий момент. А главное — если его чувства станут слишком сильными, он рискует забрать всё. Всю энергию Джисона до последней капли, превратив его в пустую оболочку. И стать человеком. Ценой жизни Джисона.
Он не мог этого допустить. Он не хотел быть человеком. Он хотел, чтобы Джисон оставался с ним. Навсегда. Таким, какой он есть — живым, эмоциональным, своим.
Поэтому он лгал. Грубо, без затей. Потому что страх — самый простой способ удержать кого-то рядом.
---
В это же время в своей студии Бан Чан перебирал старые коробки. Пыль висела в воздухе толстым слоем. Он искал старые демозаписи, но его пальцы наткнулись на потрёпанную кожаную обложку. Дневник. Не его. Того, кто был наставником Минхо столетия назад. Старый кумихо, давно исчезнувший.
Из любопытства Чан открыл его. Пожелтевшие страницы, записи на древнем корейском. Он листал, пока его взгляд не упал на абзац, выделенный чернилами.
«… и бусина может быть возвращена. Сила, затраченная на это, велика, но не смертельна для носителя. Энергетическая связь разрывается. Носитель бусины, будучи человеком, не может вынести бремени памяти о нас. Его разум, дабы защититься, стирает всё. Все воспоминания, все чувства, связанные с кумихо, исчезают без следа. Для него мы перестаём существовать. Мы становимся для него пустым местом. Призраком, которого никогда не было…»
Чан замер, сжимая страницы так, что они смялись. Весь этот время… вся эта ложь о неминуемой смерти… Минхо держал мальчика в заложниках не из-за угрозы его жизни, а из-за страха её потерять. Из-за страха быть забытым.
Он прочитал последнюю строку ещё раз, и холодная ясность наполнила его.
«…ибо самая страшная опасность для нас — не смерть, а забвение в сердце того, кто заставил нас почувствовать себя живым.»
Чан откинулся на спинку стула, закрыв глаза. Он знал правду. И теперь ему предстояло решить, что с ней делать. Потому что он был единственным, кто стоял между Минхо, его одержимостью и парнем, который мог обрести свободу, заплатив за неё лишь цену памяти.