Глава 8
Гостиная повисла в неловком молчании после ухода троицы. Воздух был густым от невысказанного, от того, что они все видели. Джисон стоял, сжимая и разжимая кулаки, чувствуя, как жар от прикосновения Минхо и от смущающего взгляда друзей всё ещё пылает на его коже.
— Пойдём, — тихо сказал ЧонИн, касаясь его локтя. — Покажешь свою комнату.
Джисон кивнул, не глядя на Минхо, и почти побежал в коридор, спасаясь от этого пронизывающего взгляда.
Комната была такой же стерильной и чужой, как и в первый день. ЧонИн медленно прошёлся по ней, его внимательные глаза скользили по пустым полкам, по идеально заправленной кровати, по отсутствию каких-либо личных вещей, кроме тех немногих, что Джисон принёс с собой.
— Здесь… чисто, — осторожно заметил ЧонИн, подбирая слова. — Слишком чисто. Как в музее. Или в больнице.
— Он такой, — Джисон сгорбился, садясь на край кровати. — Всё должно быть идеально. Ни пылинки. Ни эмоций.
ЧонИн присел рядом. — А то, что было там… в гостиной… Это тоже часть его «идеальности»? Кормить тебя с руки?
Джисон сглотнул, глядя в пол. — Я не знаю, что это было. Он всегда так… странный. То холодный, то… вот такой. Я не понимаю его.
— Он смотрит на тебя, — тихо сказал ЧонИн, — как будто ты единственный источник света в тёмной комнате. И он хочет этот свет или погасить, или проглотить. Мне страшно за тебя.
— А мне страшно от того, что мне это начинает нравиться, — прошептал Джисон, и это признание вырвалось у него само, горькое и постыдное. — Когда он рядом, боль уходит. Когда он смотрит на меня так… я чувствую себя значимым. Как будто я что-то значу. Это же ненормально, да?
ЧонИн положил руку ему на плечо. — Это называется Stockholm syndrome. Ты не виноват. Но держись, хорошо? Я сейчас рядом. Мы справимся.
Они сидели так несколько минут, в тишине, пока за стеной не послышались приглушённые голоса.
---
В гостиной Феликс подошёл к Минхо, который стоял у бара, наливая себе в бокал что-то прозрачное.
— Забота, говоришь? — Феликс опёрся о стойку, его улыбка была лёгкой, но глаза оставались серьёзными. — Интересная форма заботы. Почти что собственническая.
Минхо отхлебнул, не глядя на него. — Я не обязан отчитываться перед тобой, Феликс. Он мой подопечный. Всё.
— Да, конечно, — кивнул Феликс. — Просто напоминаю: некоторые вещи лучше держать в узде. Для его же блага. Ты же не хочешь ему навредить. Случайно.
В его голосе не было угрозы. Было предупреждение. Предупреждение охотника, который пока что решил не нажимать на курок.
Хёнджин, тем временем, разглядывал одну из немногих картин на стене — абстрактное полотно в тёмных тонах.
— Странная энергия здесь, — тихо сказал он, больше самому себе. — Всё переплетено. Его нити… они все ведут к тебе, — он посмотрел на Минхо. — И они стали ярче. Горячее. Раньше они были синими и холодными. Теперь… теперь в них есть красное.
Минхо наконец повернулся к нему. — Цвета — это всего лишь цвета, Хёнджин. Не стоит искать в них то, чего нет.
— Я ищу только то, что вижу, — парировал Хёнджин. — И я вижу, что ты сам запутался в своих же нитях.
Вскоре они ушли, оставив в квартире гулкую, напряжённую тишину. Минхо остался один, медленно допивая свой напиток. Его взгляд был устремлён в пустоту, но мысли были полны одного — Джисона.
---
Джисон проводил ЧонИна до двери и медленно побрёл обратно в свою комнату. Он чувствовал себя истощённым, вывернутым наизнанку. Он прилёг на кровать, уткнувшись лицом в подушку, и почти сразу погрузился в тревожную дрёму.
Его разбудило ощущение. Не звук, а смена давления в комнате. Холодок, пробежавший по коже. Он открыл глаза.
В темноте, на краю его кровати, сидел Минхо. Он был без обуви, в простых штанах и футболке, и смотрел на него так пристально, будто пытался прочитать самую потаённую его мысль.
— Они ушли, — тихо сказал Минхо.
Джисон попытался сесть, но Минхо мягко, но неотвратимо положил ему руку на грудь, удерживая его в лежачем положении.
— Не двигайся.
Затем он лёг рядом. Не спрашивая. Просто занял пространство, как будто так и должно было быть. Его тело было длинным и тёплым, излучающим странное, магнетическое тепло. Он повернулся на бок, лицом к Джисону, и обнял его.
Это не был порывистый или грубый захват. Это было медленное, полное владение. Одна рука легла на его талию, другая — на лопатку, притягивая его так близко, что Джисон почувствовал каждую мышцу, каждый изгиб тела Минхо через тонкую ткань своей футболки. Он замер, сердце заколотилось где-то в горле, смесь страха и чего-то тёплого, предательского, парализовала его.
Минхо прижал нос к его шее, прямо к тому месту, где пульсировала бусина, и глубоко, с наслаждением, вдохнул.
— Ты пахнешь… — его шёпот был горячим на коже Джисона, — как дым. Как угли. Как русский шашлык, пропитанный специями и чем-то диким. Пахнешь жизнью. Пахнешь так, что у меня сводит живот от голода.
Это было самое странное, самое откровенное и самое пугающее, что Джисон когда-либо слышал. Это не был комплимент. Это была констатация факта хищника, описывающего запах своей добычи. Но в его голосе не было только голода. Была одержимость. Было нечто, граничащее с благоговением.
Джисон не смог сдержаться. Лёгкая дрожь пробежала по его телу.
Минхо почувствовал это и прошептал прямо ему в ухо, его губы едва касались кожи:
— Не бойся. Сегодня я не буду кусаться. Сегодня… я просто хочу дышать тобой.
И он остался лежать так, крепко держа Джисона в своих объятиях, его дыхание было ровным и глубоким, но Джисон знал — он не спит. Он просто… владеет. А Джисон лежал, прикованный к месту этим странным, отравляющим утешением, вдыхая смесь дорогого парфюма и древней магии, и понимал, что его сопротивление тает с каждым вдохом этого существа, пахнущего силой и обещанием чего-то невозможного.