Глава 9
Слова повисли в воздухе, густые и душные, как запах дыма после пожара. «Русский шашлык». Это было настолько абсурдно, настолько не вязалось с образом холодного идола или древнего сверхъественного существа, что мозг Джисона на секунду отказался это обрабатывать. Он лежал в его объятиях, парализованный странным сочетанием страха и острого, нездорового любопытства.
— Почему… русский шашлык? — его собственный голос прозвучал хрипло и неуверенно, нарушая заговорщическую тишину комнаты.
Минхо медленно приподнялся на локте, снова окидывая его тем пронзительным взглядом, который, казалось, видел все — до самой глубины души. В полумраке его глаза казались бездонными озёрами.
— Потому что это самый животный и прямой запах, который я могу вспомнить, — ответил он, и его голос приобрёл оттенок задумчивости, будто он сам анализировал это ощущение. — Дым от древесных углей. Жирное мясо, прожаренное на открытом огне. Дикий, почти первобытный аромат жизни. Силы. Тепла. Ты пахнешь не просто едой. Ты пахнешь… пиром. Пиршеством для тех, кто столетиями питался лишь бледными подобиями чувств.
Он говорил это с такой откровенностью, с такой нечеловеческой искренностью, что у Джисона отступил страх, уступив место жгучему стыду. Он почувствовал, как по его щекам разливается густой румянец. Быть описанным как блюдо — это было одно. Но быть описанным как нечто столь же мощное и фундаментальное, как огонь и мясо… это задевало какие-то потаённые струны.
— Я… мне нужно в туалет, — соврал Джисон, пытаясь выскользнуть из его объятий. Ему нужно было пространство. Воздух. Дистанцию от этого всепоглощающего присутствия.
Но едва его ноги коснулись холодного пола, как тень надвинулась на него. Минхо встал с кровати с той же зловещей плавностью и преградил ему путь к двери. Он не был грубым. Он просто был там, заполняя собой всё пространство.
— Нет, — мягко произнёс он. — Ты никуда не пойдёшь.
Джисон попытался отступить, но его спина уперлась в холодную стену. Минхо приблизился вплотную, прижав его к поверхности. Его руки упёрлись в стену по обе стороны от головы Джисона, запирая его в клетке из собственного тела. Он наклонился так близко, что его губы почти касались уха Джисона, а горячее дыхание обжигало кожу.
— Ты не закончил свой ужин, — прошептал он, и его голос был низким, вибрирующим, полным обещания и угрозы. — Я потратил на него время. И я не люблю, когда мои усилия пропадают даром.
Прежде чем Джисон успел что-то возразить, Минхо снова легко подхватил его на руки — этот унизительный, детский жест, который одновременно заставлял чувствовать себя беспомощным и… оберегаемым. Он пронёс его через гостиную и посадил на тот же стул на кухне. Тарелка с едой всё ещё стояла на столе, пища уже остывшая.
— Ешь, — приказал Минхо, его тон не допускал возражений.
— Я не хочу, — попытался сопротивляться Джисон, отодвигая тарелку. — Я не голоден.
Минхо нахмурился. В его глазах мелькнула тень раздражения, но она быстро сменилась чем-то более тёмным, более изобретательным. Он взял палочки, зачерпнул кусок мяса и снова поднёс его к губам Джисона.
— Я сказал, ешь.
Джисон сжал челюсти, отворачиваясь. Он устал от этих игр. От этого контроля. Он попытался резко встать, но рука Минхо с силой легла на его плечо, прижимая обратно к стулу.
Тогда Минхо наклонился ещё ближе. Его губы почти касались угла рта Джисона.
— Хорошо, — прошептал он, и в его голосе внезапно появилась игривая, но от этого не менее опасная нотка. — Если ты не хочешь есть сам… я могу покормить тебя другим способом. Более… прямым.
Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание.
— Я положу еду себе в рот. А потом переложу её в твой. Через поцелуй. — Его губы скользнули по щеке Джисона к его губам, едва касаясь их. — Будем есть вот так. Прямо из моих уст в твои. Что скажешь?
Картина, которую он нарисовал, была настолько откровенной, настолько интимной и унизительной, что у Джисона перехватило дыхание. Это был не просто флирт. Это была демонстрация абсолютной власти. Это была порча самой идеи близости, превращение её в акт насилия и контроля.
И это сработало.
Мысль о таком глубоком, вынужденном контакте, о том, чтобы принять пищу из его рта, заставила кровь броситься в лицо, а желудок сжаться от протеста. Но вместе с отвращением пришла и вспышка чего-то тёплого, постыдного, спрятанного глубоко внутри.
— Нет, — выдохнул Джисон, его голос дрожал.
— Тогда что ты выбираешь? — Минхо не отстранялся, его дыхание смешивалось с его дыханием.
Джисон сглотнул. Он не мог позволить этому случиться. Это был последний рубеж, пересечение которого он не мог допустить. С дрожащими пальцами он схватил свои палочки. Он не смотрел на Минхо. Он уставился в тарелку, чувствуя, как его щёки пылают огнем.
Он зачерпнул рис. Поднёс ко рту. Сделал первый, механический глоток.
Над ним раздался тихий, довольный звук. Минхо выпрямился, но не отошёл. Он наблюдал. Он наблюдал за каждым его движением, за каждым вздохом, за каждым содроганием горла, когда Джисон с трудом глотал пищу, в которой больше не было никакого вкуса, кроме вкуса собственного поражения.
Но это было его поражение. Его выбор. Он ел сам. И в этой маленькой, горькой победе было семя чего-то, что однажды могло бы вырасти в нечто большее. В сопротивление. Или, возможно, в нечто гораздо более сложное и опасное.