Глава 21
Ресторан «Лунный сад».
Воздух в приватном зале ресторана был густым и сладким, пахнущим сандалом, жасмином и дорогими духами Минхо. Приглушённый свет мягко падал на стол, уставленный изысканными блюдами, которые больше походили на произведения искусства, чем на еду. Каждый кусочек был композицией из цвета, текстуры и аромата. Джисон сидел, ощущая себя не в своей тарелке в своём простом свитере посреди всей этой роскоши. Ткань скатерти казалась ему слишком мягкой, а блеск хрусталя — слишком ослепительным.
Напротив него, откинувшись на спинку стула, сидел Минхо. Он был воплощением расслабленной власти в свошем идеально сидящем тёмном костюме. Его взгляд, тёплый и тяжёлый, скользил по Джисону, заставляя того ёрзать. Казалось, Минхо впитывал каждую его реакцию, каждое движение.
— Открой рот, — мягко скомандовал Минхо, его пальцы изящно сжимали палочки для еды. На них лежал идеальный, полупрозрачный кусочек маринованного тунца, увенчанный крошечной икринкой и золотыми листочками. Вся композиция блестела от капли трюфельного масла.
Джисон медленно, почти неохотно, подчинился. Он чувствовал, как губы сами приоткрываются, когда прохладный кусочек рыбы коснулся его нижней губы. Минхо с лёгкостью вложил ему в рот еду. Вкус был взрывным, сложным, невероятно дорогим. Сладковатая плоть тунца, солёная икра, землистый аромат трюфеля и что-то ещё, едва уловимое — вкус абсолютной власти и контроля. Но Джисон чувствовал лишь напряжение в каждом мускуле, стук собственного сердца в висках.
— Зачем всё это, Минхо? — тихо спросил он, отводя взгляд в сторону, к тёмному окну, в котором отражалась их сюрреалистичная картина. — Этот ресторан… эта еда… кормление с руки, как какого-то… питомца. Зачем?
Минхо не ответил сразу. Он медленно отпил глоток красного вина, его глаза, тёмные и бездонные, не отрывались от Джисона. Он поставил бокал с тихим стуком.
— Потому что я могу, — наконец сказал он, и его голос был низким и бархатным. — Потому что ты заслуживаешь прекрасного. Потому что я хочу видеть, как твои глаза светятся от нового вкуса, как твои щёки розовеют от смущения. Это доставляет мне удовольствие. Разве этого недостаточно?
— Нет! — Джисон с силой опустил кулаки на стол, заставив звякнуть хрусталь. — Недостаточно! Ты говоришь, что любишь меня, но всё это — просто ещё одна игра для тебя! Ещё один способ показать, кто здесь хозяин! Я не твоя игрушка и не твой питомец!
Его голос дрожал от накопившегося напряжения, от смеси стыда, гнева и той чёртовой, предательской надежды, что всё это может быть правдой.
Минхо медленно поднялся. Его движения были плавными, как у большого хищника. Он обошёл стол, и каждый его шаг отдавался в тишине зала гулким эхом. Он встал рядом с Джисоном, его тень накрыла его целиком. Он наклонился, положил руки на золочёные подлокотники его стула, запер его в тесной клетке из своего тела и своего присутствия. От него пахло вином, дорогим парфюмом и чем-то диким, электрическим.
— Игра? — он прошептал, и его губы были в сантиметрах от его. Его дыхание, тёплое и влажное, обожгло кожу Джисона. — Ты действительно так думаешь?
Он не стал ждать ответа. Он закрыл оставшееся между ними расстояние, прижав свои губы к его.
Этот поцелуй не был нежным или вопрошающим. Он был властным. Утверждающим. Поглощающим. В нём была вся ярость столетий, вся одержимость коллекционера и вся та невыносимая, мучительная нежность, которую Минхо не умел выразить словами. Его губы двигались настойчиво, требуя ответа. Его язык вторгся в его рот, захватывая, помечая, забирая остатки его воли. Это был поцелуй, который говорил громче любых слов: «Ты мой. Ты был моим с той самой секунды, как наша связь возникла. И ты останешься моим, пока я существую. Все твои «почему» и «зачем» не имеют значения перед этим простым фактом».
Джисон замер, его сопротивление таяло под напором этой безжалостной, всепоглощающей правды. Его собственные губы, предательски мягкие, сами разжались в немом ответе, в признании поражения, в принятии своей судьбы. Его пальцы вцепились в рукава пиджака Минхо, не в силах оттолкнуть, но и не в силах отпустить. Мир сузился до этого поцелуя, до вкуса дорогого вина, трюфелей и горькой правды.
---
Больница. Палата интенсивной терапии.
Сынмин стоял за стеклом, глядя на неподвижную фигуру сестры, опутанную проводами и трубками. Лицо Соён было бледным и восковым, на виске красовался уродливый фиолетовый синяк, красноречивое свидетельство её отчаянного порыва. Монотонный писк кардиомонитора был единственным звуком, нарушающим гнетущую тишину.
Врач, мужчина с усталым, исчерпанным лицом, тихо подошёл и положил руку ему на плечо.
— Мы сделали всё возможное, чтобы стабилизировать её состояние, — голос врача был безжизненным, отрешённым. — Физически… кость не треснула, сотрясение мозга средней тяжести. Она восстановится. Но психологически… — он вздохнул, глядя на неподвижную фигуру за стеклом. — Мистер Ким, мы считаем, что ваша сестра могла испытать острый психотический эпизод. Возможно, её мозг, пытаясь защититься от травмирующих воспоминаний, которые он не может обработать, просто… сломался. Она не хотела умереть в общепринятом смысле. Её разум просто не выдержал чудовищного напряжения между пустотой, в которой она существует, и тем ужасом, что скрывается за ней.
Сынмин молчал, сжимая холодный металлический поручень до побеления костяшек. Слова «сошла с ума» жгли его изнутри, как раскалённое железо. Его сестра, всегда такая сильная, светлая и целеустремлённая, была сломлена невидимым монстром, которого он не мог поймать, не мог даже назвать. Его расследование не просто зашло в тупик. Оно уничтожило последнее, что у него было. Он чувствовал, как внутри него что-то рвётся, оставляя после себя лишь холодную, безмолвную ярость.
---
Парк у дворца Кёнхигун.
Вечернее солнце окрашивало небо в нежные, пастельные оттенки розового, персикового и лавандового. Длинные тени от старых деревьев ложились на вымощенные камнем дорожки. Лепестки запоздалой вишни, редкие и хрупкие, кружились в тёплом, почти неподвижном воздухе, словно живой снег. Хёнджин и Феликс шли по пустынной аллее, их шаги были неспешными, почти беззвучными.
— Иногда я думаю, что мы все просто призраки в этом городе, — тихо сказал Хёнджин, останавливаясь и протягивая ладонь, чтобы поймать падающий лепесток. — Мы носим маски, мы играем роли. Мы рисуем свои жизни яркими красками, чтобы скрыть пустоту внутри. Но под всеми этими слоями… там ничего нет. Одна лишь тишина.
Феликс смотрел на него, его обычно скрытное, улыбчивое лицо было неожиданно открытым и задумчивым. Свет заката мягко освещал его черты, сглаживая привычную маску беззаботности.
— Не все маски скрывают пустоту, Хёнджин-а, — его голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Некоторые… защищают то немногое, что осталось настоящим. То, что слишком хрупкое, чтобы вынести свет дня.
Они дошли до красивого пруда, где пара белых лебедей выписывала на чёрной воде немые, грациозные круги. Тишина между ними была не неловкой, а наполненной, значимой, густой от невысказанных мыслей и чувств.
— Я боюсь, — внезапно признался Хёнджин, не глядя на Феликса, а уставившись на воду. — Боюсь этих теней, что ползут по нашему городу. Боюсь, что однажды они поглотят и тебя. Как они поглотили её. Я вижу их. Я чувствую их. И я не знаю, как с ними бороться.
Феликс повернулся к нему. Он медленно, почти с робостью, взял его руку в свою. Его пальцы были удивительно тёплыми и твёрдыми.
— А я боюсь одиночества, — прошептал Феликс, и его большой палец провёл по костяшкам Хёнджина. — Боюсь, что однажды я очнусь и пойму, что отгородился от всего мира своими страхами и своей тайной. И что рядом никого не останется. Что я навсегда останусь просто владельцем бара, который знает слишком много, но не может ни с кем этим поделиться.
Их взгляды встретились. В золотом сиянии заката всё казалось возможным. Все стены, все маски, все страхи рушились под тяжестью этого момента.
— Я не позволю им тебя забрать, — Хёнджин сжал его пальцы, и в его глазах зажёлся странный огонёк — смесь страха и решимости. — Что бы это ни было. Я буду рисовать твою ауру самыми яркими, самыми чистыми красками, какие только смогу найти. Я сделаю её такой сильной, что никакая тьма не сможет её поглотить.
— А я… — Феликс сделал крошечный шаг вперёд, сокращая и без того маленькое расстояние между ними. — Я научусь не прятаться. Хотя бы перед тобой.
Они не поцеловались. Не было страстного объятия. Они просто стояли, держась за руки, как два одиноких корабля, нашедших друг друга в тумане, пока солнце не скрылось за горизонтом, а в быстро темнеющем небе не зажглись первые, робкие звёзды. Впервые за долгое время оба чувствовали, что нашли в этом холодном, безжалостном городе что-то настоящее. Что-то тёплое и живое. Что-то, за что стоит бороться, даже если мир вокруг всё больше погружается в тени и безумие.