Глава 28
Он не нёс его — он перемещался с ним сквозь пространство, как тень, из подземного ада прямо в стерильную, пахнущую сандалом тишину пентхауса. Лифт, коридор, входная дверь — всё это промелькнуло за секунды. Джисон, всё ещё закутанный в пальто Минхо, не издавал ни звука. Его дрожь была глубокой, внутренней, сотрясающей кости. Шок и адреналин отступали, оставляя после себя пустоту, насквозь пропитанную страхом.
Минхо не стал останавливаться в гостиной. Он пронёс Джисона прямо в свою ванную комнату — огромное пространство из чёрного мрамора и матового хромированного металла. Он посадил его на краю раковины, его движения были резкими, отрывистыми, выдававшими бурю, которую он сдерживал. Он сбросил с него своё пальто, и Джисон снова оказался обнажённым, но теперь не перед врагом, а перед своим спасителем-тюремщиком. Его кожа покрылась мурашками от прохладного воздуха.
— Сиди, — прорычал Минхо, его голос был хриплым, необработанным.
Он повернулся к душевой кабине, включил воду. Струи хлынули с шипением, быстро наполняя пространство паром. Минхо вернулся к нему, его пальцы, всё ещё отдающие энергией того превращения, дрожали, когда он взял его за подбородок.
— Смотри на меня, — приказал он.
Джисон поднял на него глаза. Они были стеклянными от непролитых слёз.
— Он… он хотел…
— Я знаю, что он хотел, — перебил его Минхо, и в его глазах снова вспыхнул тот самый зелёный огонь. — И он заплатит. Все, кто посмеет, заплатят. Но сейчас… сейчас я должен убедиться, что ты цел.
Он поднял его и понёс под струи воды. Горячая вода обожгла кожу, но Джисон почувствовал лишь облегчение. Она смывала с него запах того подвала, пыль, пот страха и тот единственный след крови от лезвия ножа. Минхо взял гель для душа с резким, чистым ароматом. Он вылил ему на ладонь и начал мыть его. Его прикосновения были не нежными. Они были тщательными, методичными, почти хирургическими. Он смывал с него следы чужого вторжения, стирая память чужих рук с его кожи. Он промыл каждую складку, каждый изгиб, как будто пытаясь счистить сам испуг, въевшийся в поры.
Джисон стоял, покорный, позволяя ему это делать. Его разум был пуст. Он просто чувствовал: жгучую воду, сильные руки на своём теле, запах геля, перебивающий воспоминание о пыли и крови.
Когда Минхо добрался до небольшого пореза на груди, его движения стали ещё более точными. Он взял антисептик. Жидкость была ледяной и ужасно жгла.
Джисон вздрогнул и издал тихий, сдавленный звук.
Минхо замер. — Терпи, — он прошептал, но его голос потерял сталь. — Это необходимо.
Он обработал рану, его дыхание стало тяжелее. Он видел синяки от верёвок на его запястьях и лодыжках, и по его лицу пробежала тень такой бешеной ярости, что Джисон инстинктивно отпрянул.
Затем Минхо выключил воду. Он завернул его в большое, мягкое полотенце и вытер с такой же интенсивной тщательностью, с какой мыл. Он не говорил ни слова. Воздух был наполнен только звуком их дыхания и шорохом ткани о кожу.
Потом он перенёс его в спальню. Не в его комнату. В свою. Он уложил его на огромную кровать с чёрным шёлковым бельём. Полотенце он снял и отшвырнул в сторону. Джисон снова лежал обнажённым, но теперь его кожа была чистой, пахнущей его собственным гелем, а не чужим страхом.
Минхо отошёл к шкафу, достал оттуда просторную тонкую майку из мягкого хлопка и лёгкие шорты. Он вернулся и начал одевать его. Это было странно интимно. Он натянул на него майку, его пальцы коснулись кожи живота, когда он поправлял ткань. Он помог ему надеть шорты, его руки скользнули по его бёдрам. Всё это было сделано с той же отстранённой, но абсолютной концентрацией.
Когда он закончил, он откинул одеяло и уложил Джисона на простыни. Только тогда он позволил себе остановиться. Он стоял над кроватью, глядя на него. Его собственная одежда была мокрой от воды и пара, волосы растрёпаны. Он был бледен, и тень от его ресниц ложилась на щёки тёмными полумесяцами.
— Никто, — начал он, и его голос был тихим, но каждое слово было отчеканено из стали, — никто и никогда не посмеет сделать с тобой подобное снова. Пока я жив. Пока моё сердце бьётся в этой груди, пусть и обманчивым ритмом.
Он сел на край кровати, его вес заставил матрас прогнуться. Он протянул руку и провёл тыльной стороной пальцев по его щеке. Прикосновение было ледяным, но Джисон потянулся к нему, как растение к солнцу.
— Ты дрожишь, — констатировал Минхо.
— Я… я не могу остановиться, — прошептал Джисон, его зубы стучали.
Минхо нахмурился. Он снял с себя мокрую футболку и бросил её на пол. Затем он лёг рядом с ним на кровать, поверх одеяла. Он не обнимал его. Он просто лёг очень близко, повернувшись к нему лицом, создавая стену из тепла и присутствия.
— Тогда дрожи, — сказал он, его голус приглушился. — Дрожи, пока не перестанешь. Я никуда не уйду. Я буду здесь и буду смотреть. И если хоть одна тень посмеет приблизиться к тебе снова… я сотру её в пыль. Я сожгу этот город дотла и высеку новое небо из костей тех, кто посмел причинить тебе боль.
Это не были слова утешения. Это была клятва. Клятва монстра. И в эту ночь, залитую лунным светом, пробивающимся сквозь шторы, под звук их смешанного дыхания, этой клятвы было достаточно. Джисон закрыл глаза, и его дрожь постепенно начала стихать, сменяясь истощением. Он был чист. Он был одет в его одежду. Он лежал в его постели. И он был жив. А всё остальное… всё остальное можно было пережить. Пока Минхо был рядом.