Глава 35
Вихрь ярости, боли и унижения нёс Джисона по ночным улицам Сеула. Он бежал без цели, слепой и глухой ко всему, кроме огня, пожиравшего его изнутри. Слёзы заливали лицо, смешиваясь с дождём, который начал накрапывать, превращая огни города в размытые, ядовитые пятна. Он свернул в первый попавшийся тёмный переулок, глухой и пахнущий мочой и разложением. Его ноги подкосились, и он грузно рухнул на мокрый асфальт, прислонившись спиной к холодной, обшарпанной стене.
И тогда из него вырвалось всё, что он годами копил, всё, что боялся сказать даже самому себе, всё, что он никогда не посмел бы высказать Минхо в лицо.
— Я ненавижу тебя! — его хриплый шёпот разрывал тишину, как клочья тумана. — Ненавижу твои холодные руки! Твой контроль! Твои вечные «я знаю, что для тебя лучше»! Ты не знаешь! Ты ничего не знаешь!
Он сжал кулаки, вонзая ногти в ладони до крови.
— Ты думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? Как на вещь! Как на свою самую ценную игрушку! «Моя белочка»… Да я сдохну в этой клетке! Я задыхаюсь! Ты не любишь меня! Ты любишь идею меня! Того послушного, благодарного мальчика, который должен трепетать перед своим спасителем!
Рыдания снова начали душить его. Он уткнулся лицом в колени, его плечи тряслись.
— Я хочу домой… — это был уже детский, потерянный шёпот. — Но у меня нет дома… Мама бросила… Ты… ты построил мне тюрьму и назвал её домом… Я больше не могу… Я не могу…
Он не услышал приближающихся шагов. Тени отделились от большей тени в конце переулка. Их было трое. Парни постарше, с тупыми, жаждущими развлечений лицами. Они уловили запах слабости, как стервятники.
— О, смотрите, кто у нас тут плачет, — один из них, коренастый, с сигаретой в зубах, пнул ногой кроссовок Джисона. — Маменькин сынок потерялся?
Джисон резко поднял голову. Страх, острый и знакомый, на секунду протрезвил его. Он попытался встать, но его грубо толкнули обратно на стену.
— Отстаньте, — прохрипел он, голос срывался.
— А если мы не хотим? — второй, тощий, с зелёными волосами, схватил его за куртку. — Кошелёк есть? Телефон? Или позвонить своему папочке хочешь?
Они начали его обыскивать. Джисон отбивался, но их было трое. Удар кулаком в ребро заставил его выдохнуть воздух и согнуться. Ещё один — в лицо. Он почувствовал, как губа разбивается о зубы, и вкус крови заполнил рот. Они рылись в его карманах, вытащили новый телефон.
— Ничего себе, дорогая игрушка, — свистнул коренастый. — Значит, с деньгами.
И тогда самый молчаливый, третий, с пустыми глазами, достал из-за пояса складной нож. Лезвие блеснуло в тусклом свете одинокого фонаря.
— Думаешь, нажалуется? — его голос был плоским. — Давайте поставим метку. Чтобы помнил.
Он направил остриё на Джисона. Тот прижался к стене, парализованный ужасом. Смерть. Вот она. Не в grand style, не в борьбе с монстрами, а здесь, в грязном переулке, от руки какого-то отброса. Ирония была настолько горькой, что он почти рассмеялся.
Но вместо его смеха переулок огласил резкий, командный окрик.
— Эй! Отойти от него! Сейчас же!
Из тьмы возникла фигура Со Чанбина. Он стоял в стойке, его служебный пистолет был в кобуре, но рука лежала на рукояти. Его лицо, освещённое скудным светом, было искажено холодной яростью.
Хулиганы замерли. Пистолет, даже не drawn, был аргументом, который они понимали.
— Коп! — прошипел коренастый.
Они отбросили телефон на землю и, оттолкнув Джисона, бросились наутек, растворившись в лабиринте переулков.
Чанбин не стал их преследовать. Он подошёл к Джисону, который медленно сползал по стене на землю, весь в грязи, с разбитым лицом и пустым взглядом.
— Джисон, — Чанбин опустился перед ним на корточки, его голос стал мягче. — Ты в порядке? Они тебя ранили?
Джисон молча покачал головой. Он смотрел куда-то сквозь него. Шок и все выплеснутые эмоции оставили после себя лишь ледяную пустоту.
Чанбин вздохнул. Он поднял его телефон, осмотрел — экран был треснут, но работал. Он сунул его в карман куртки Джисона, а затем помог ему встать.
— Пойдём, — сказал он твёрдо. — Я отведу тебя домой.
Джисон не сопротивлялся. Он позволил Чанбину вести себя, как куклу. Они шли молча. Только их шаги отдавались эхом в ночи.
— Он тебя достал, да? — наконец тихо спросил Чанбин, не глядя на него.
Джисон сглотнул ком в горле. — А ты как думаешь?
— Я думаю, что жить с тем, кто считает, что знает о тебе всё, потому что он старше, сильнее и… обладает определёнными способностями… это ад, — Чанбин говорил осторожно, подбирая слова. — Но, Джисон, бегство в никуда — не выход. Ты чуть не поплатился за это жизнью.
— Может, так было бы лучше, — пробормотал Джисон.
— Не говори ерунды, — отрезал Чанбин. — Твоя жизнь только начинается. И тебе нужно научиться бороться за неё. Не кулаками. Не побегами. А словами. Требуй. Кричи. Делай ему сцены. Но не ломай себя.
Они подошли к знакомому подъезду. Чанбин позвонил. Дверь открыл Минхо. Он был бледен, его глаза мгновенно оценили состояние Джисона — грязь, кровь, пустой взгляд. В них вспыхнула буря, но он сдержал её.
— Я нашёл его в переулке, — без предисловий сказал Чанбин. — На него напали. С ножом. Вам обоим нужно поговорить. По-взрослому.
Он буквально втолкнул Джисона внутрь и вошёл следом, закрыв дверь.
Минхо не смотрел на Джисона. Его взгляд был прикован к Чанбину.
— Ты что, следил за ним? — его голос был опасным шёпотом.
— Да, — честно ответил Чанбин. — Потому что кто-то должен был это сделать. Потому что ты слишком ослеплён своей одержимостью, чтобы видеть, что он разваливается на куски!
Джисон не стал слушать их. Он повернулся и побрёл в свою комнату. Его шаги были тяжёлыми. Он вошёл внутрь, закрыл дверь и повернул ключ. Щелчок замка прозвучал громко, как выстрел, отсекая внешний мир.
В гостиной голоса зазвучали громче.
— Он мой! — ярость Минхо, наконец, прорвалась наружу. — Я не позволю ему губить себя!
—Он не твой! — закричал в ответ Чанбин. — Он — сам по себе! Ты не владеешь им! Ты можешь либо быть с ним, либо потерять его! Ты не можешь запихнуть его обратно в свою бусину и носить на шее, как талисман! Он — живой человек! И если ты не научишься его слушать, ты найдёшь его однажды мёртвым в каком-нибудь переулке, и это будет на твоей совести!
За дверью Джисон прижался лбом к холодному дереву. Он слышал каждое слово. Он слышал ярость Чанбина и леденящее молчание Минхо в ответ. Он медленно сполз на пол, обхватив колени руками. Он не плакал. Слёзы закончились. Он просто сидел в темноте, прислушиваясь к звуку своей собственной, разбитой жизни снаружи. Дверь была заперта. Но на этот раз он заперся не от монстра. Он заперся от самого себя. И от того, кому когда-то, в безумной надежде, доверил своё сердце.