X
Резкий, непривычный звук его крика, грубые слова, обращённые к слугам, на мгновение разрушили идиллию утра. Сериз замерла, её пальцы непроизвольно сжали край стола. Но вместо страха или отторжения, её реакцией стало что-то иное, более глубокое и инстинктивное. Она видела не тирана в этот миг, а человека, чьё железное самообладание дало трещину, обнажив усталую раздражённость.
Её движение было осторожным, почти робким. Она нежно положила ладонь на его руку, лежащую на столе, её прикосновение было лёгким, как дуновение ветерка.
**«Пушистик...»** — прошептала она, и в её голосе не было насмешки, лишь странная, смягчающая нежность.
Рейм замолкает. Его гнев, столь же внезапный, как и вспыхнувший, так же быстро угасает, ошеломлённый этим абсурдным, нелогичным обращением. Он медленно поворачивает голову к ней, и на его обычно непроницаемом лице появляется редкое выражение — полнейшего, почти комического недоумения. Его брови сдвигаются.
**«...Как так?»** — его голос потерял стальной оттенок, став низким, хриплым от недавнего крика, но теперь в нём слышна лишь растерянность. **«Я — предприниматель. Владелец сети. Мужчина, который на голову выше большинства. И... "пушистик"? Твоя логика ускользает от моего понимания, Сериз.»**
Он не отстраняет её руку. Напротив, его мышцы под её ладонью постепенно расслабляются.
Ирония ситуации, по-видимому, доходит до него позже, когда он уже встаёт, чтобы уйти. На пороге он оборачивается. Его взгляд смягчается, становясь почти что собственнически-нежным. Он наклоняется, и его губы почти касаются её уха, голос опускается до интимного шёпота.
**«До вечера, мой комочек. Моя фарфоровая куколка.»**
Затем он выпрямляется, и его лицо снова становится маской деловой строгости. Он бросает холодный, предупреждающий взгляд на столпившихся слуг.
**«Помните: если с ней что-то случится, если кто-то посмотрит на неё косо... никому из вас не поздоровится.»**
Угроза висит в воздухе, тяжёлая и неоспоримая. И только когда он уходит, Сериз позволяет себе выдохнуть, чувствуя, как лёгкая краска стыда заливает её щёки. В этом странном, искажённом мире он был и её тюремщиком, и её единственным защитником. И эти редкие моменты, когда суровый «пушистик» называл её своим «комочком», были одновременно и смущающими, и теми островками, которые делали её существование выносимым.