Лезвие в трости и кожа на коже
СЦЕНА: ЛЕЗВИЕ В ТРОСТИ И КОЖА НА КОЖЕ
Его шутки о трости висели в воздухе, создав странную, хрупкую близость. Машина плавно катила по ночной дороге. Его рука в перчатке всё ещё лежала на её плече, но теперь это был не жест утешения, а скорее привычное владение.
РЕЙМ: (его голос вновь приобрёл тот низкий, доверительный тон, который он использовал для разглашения опасных секретов)
Кстати, о моей трости. Она не просто для опоры. — Он позволил паузе затянуться, наслаждаясь её вниманием. — В её набалдашнике есть пружинный механизм. Если провернуть его особым образом... — он сделал легкий, щелкающий звук языком, — ...выскакивает двадцатисантиметровое стальное лезвие. Острое, как бритва.
Сериз замерла, медленно оторвав голову от его плеча. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых читался не страх, а шок и странное восхищение.
СЕРИЗ:
Зачем?..
РЕЙМ: (пожимает плечом, его лицо остаётся невозмутимым)
На всякий случай. Мир полен сюрпризов, а я... не самый быстрый бегун. Иногда лучшая защита — это то, чего от тебя не ждут. — Он наблюдает, как эта информация оседает в её сознании, меняя её восприятие его трости с медицинского аксессуара на скрытое оружие. Затем его взгляд падает на свою руку в перчатке, всё ещё лежащую на её плече. И его выражение лица меняется. В его глазах вспыхивает знакомый ей огонёк — хищный, узнающий.
РЕЙМ: (его голос становится тише, бархатным и пронзительным, он наклоняется чуть ближе)
А ещё я знаю кое-что другое. Знаю, что тебе нравится, когда кожа касается твоей кожи. Даже... особенно... когда она касается твоего лица.
Он не двигается, не убирает руку. Он просто произносит эти слова, и они висят в воздухе, жгучие и неоспоримые. Он наблюдает, как её глаза снова расширяются, но на этот раз не от шока, а от смущения. Как под его пристальным взглядом, под тяжестью этого интимного знания, по её шее, щекам, до самых мочек ушей медленно, но неотвратимо разливается тот самый предательский, алый румянец. Тот, что сводил его с ума. Тот, что был его и только его.
И он видит это. Видит, как его слова, его разоблачающее наблюдение, вызывают ту самую физиологическую реакцию, которую он так жаждет.
РЕЙМ: (на его губах расцветает медленная, безгранично довольная улыбка. Он не смеётся, но всё его существо выражает торжество)
Вот... — он выдыхает это слово как заклинание, как подтверждение своей власти. — Вот и всё. Ты не можешь это скрыть. Не можешь контролировать. — Его пальцы в перчатке слегка сжимают её плечо, впитывая её тепло через кожу. — Я разрушил одну стену сегодня твоими слезами... И теперь построил другую — из этого румянца. Моей собственности.
Он откидывается на спинку кресла, его улыбка становится ещё шире, почти мальчишеской, но от этого не менее опасной. Её слёзы обеспокоили его, сбили с толку. Но этот румянец... это была familiar territory. Это был язык, на котором он говорил бегло. И его возвращение вызывало у него глубочайшее, первобытное удовольствие. Игра продолжилась. На его условиях.