Кожа и намеки
СЦЕНА: КОЖА И НАМЕКИ
Её румянец, яркий и предательский, был для него как сигнальный огонь. Он видел в нём не смущение, а признание. И он не мог удержаться, чтобы не поиграть с этим огнём.
Медленно, почти лениво, он убрал руку с её плеча. Но не для того, чтобы отстраниться. Он поднял её и, не сводя с неё тёмного, изучающего взгляда, провёл тыльной стороной кожаной перчатки по её пылающей щеке.
РЕЙМ: (его голос — низкий, вкрадчивый шепот, полный самоудовлетворённости)
Вот так... Грубая кожа на твоей нежной коже. Чувствуешь текстуру? — Его пальцы в перчатке скользнули вниз, к линии её челюсти, заставляя её непроизвольно вздрогнуть. — Это тебе нравится. Я это вижу.
Он позволил перчатке задержаться у её подбородка, лёгкий, но неоспоримый акцент его власти.
РЕЙМ: (в его глазах вспыхивают озорные, колкие искорки)
И сейчас, в этот самый момент... твой разум рисует картины, не так ли? Ты представляешь себе нечто... большее. Какой-то образ. — Он наклоняется чуть ближе, его дыхание смешивается с её дыханием. — Возможно, образ властного альфа-самца, чьё прикосновение заставляет тебя таять? Сурового героя из тех глупых романов, что ты, наверняка, тайком читаешь?
Он произносит это с лёгкой, насмешливой улыбкой, подкалывая её. Но в его насмешке нет злобы; есть торжество и странная нежность охотника, который знает повадки своей добычи лучше, чем она сама.
РЕЙМ:
Признайся, Сериз. В твоей голове сейчас идёт совсем другой сценарий. И в нём я, конечно же, играю главную роль. Без трости. Без этой проклятой хромоты. И, разумеется, без этой дурацкой перчатки.
Он снова проводит перчаткой по её щеке, на этот раз почти ласково, наслаждаясь тем, как её ресницы трепещут, а румянец становится ещё гуще.
РЕЙМ:
Забавно, не правда ли? Что реальность — это я, такой, какой есть. С моими костылями и язвительностью. А твоё тайное воображение... оно уже создало для меня куда более героическую версию. И обе эти версии... — он замолкает, давая ей прочувствовать каждый слог, — ...принадлежат тебе.
Он откидывается на спинку кресла, его улыбка становится шире, открытой и поразительно счастливой. Её слёзы были тревожной аномалией. Но этот стыдливый, разгорячённый румянец, вызванный его прикосновением и его разоблачающими словами... это было его самой большой победой за сегодня. И он наслаждался ею сполна.