31
На следующий день наступила тридцать вторая неделя беременности, и это было важно, потому что если бы мои дети родились до этого срока, то они могли оказаться нежизнеспособными. Невероятный рубеж, даже если учесть, что я ничего не делала, а только валялась в постели, читала журналы и ела.
Чтобы отпраздновать столь важный день, Итон приготовил мне шоколадный торт и принес его в спальню на деревянном подносе. Торт был украшен тридцатью двумя синими свечками, по одной в честь каждой минувшей недели. Он зажег их и невероятно фальшиво запел:
– С днем рожденья, Первый и Второй! Я улыбнулась, загадала желание и с двух попыток задула свечи (с двух – потому что у меня двое детей). Потом он разрезал торт и каждому из нас положил большой кусок. Я дважды попросила добавки, воздавая должное его кулинарным способностям, особенно в том, что касалось глазури. Когда мы поели, он унес посуду и вернулся с большой коробкой, завернутой в крапчатую бело-зеленую бумагу. – Не нужно было этого делать, – сказала я, надеясь, что он не истратил на подарок слишком много денег.
Итон торжественно водрузил коробку мне на колени.
– Это не от меня. От Рейчел.
Я уставилась на нее. Несомненно, судя по обертке, это презент от Рейчел: красивая, дорогая упаковочная бумага, но общий вид – слишком сдержанный для того, чтобы быть результатом работы профессионального упаковщика. Я рассматривала аккуратные уголки, короткие отрезки шпагата, строго параллельные краям коробки. Полная симметрия. Отчего-то эта вещь вызвала в памяти все хорошие воспоминания, связанные с Рейчел.
Итон украдкой взглянул на меня:
– Ты расстроена? Может быть, мне не следовало это тебе передавать? Я много по этому поводу думал...
– Нет. Все нормально, – сказала я, поглаживая обертку. Этой коробки касалась рука Рейчел, и мне вдруг показалось, что я общаюсь с человеком, восставшим из мертвых.
– Ты откроешь? – спросил Итон.
Я кивнула.
– Она прислала ее несколько недель назад, но просила, чтобы я подождал, пока не приблизится время родов. Я подумал, что сегодня будет в самый раз... потому что я больше не волнуюсь. С твоими детьми все будет хорошо.
Сердце у меня забилось, когда я аккуратно развязала белый шпагат, сняла бумагу и открыла коробку. В ней лежали два одеяльца из светло-голубого шелка. Это были самые мягкие и роскошные одеяльца, которые мне когда-либо доводилось видеть. Аннелизе Рейчел подарила очень похожее, но мои были, безусловно, лучше. Потом я вынула из конверта открытку. На ней были изображены две детские коляски. Я медленно развернула ее, увидела знакомый аккуратный почерк и, пока читала про себя, как будто слышала голос Рейчел.
Милая Дарси! Во-первых, я хочу сказать тебе, как сожалею о том, что произошло между нами. Я скучаю по нашей дружбе, и мне очень жаль, что я не могу быть рядом с тобой в столь важное для тебя время. Но, несмотря на то расстояние, которое разделяет нас, хочу, чтобы ты знала: я часто о тебе думаю. Много раз на дню. Мне было так приятно узнать от Итона, что ты счастлива. У тебя будет двойня! Это настолько в твоем духе – сделать из события, которое и само по себе из ряда вон выходящее, двойное чудо! И наконец, я просто хочу передать тебе свои искренние поздравления в связи с тем, что ты решила стать матерью. Надеюсь однажды увидеть твоих сыновей. Знаю, они будут красивыми, прелестными маленькими мальчиками, точь-в-точь как их мама.
С наилучшими пожеланиями и огромной любовью Рейчел
Все еще сжимая в руке открытку, я опустилась на подушку. В течение многих месяцев я мечтала получить весточку от Рейчел, но даже и не представляла себе, как сильно мне этого хочется, пока не прочитала эти строки. Я взглянула на Итона. Лицо у него было спокойное.
– Только представь себе... – сказала я, лишь бы не молчать.
– Что она пишет? – спросил Итон.
Я закатила глаза, скрывая свои истинные эмоции. Потом закрутила волосы в узел, закрепила его резинкой и бесстрастно сказала:
– Если в двух словах, она пытается все вернуть на свои места.
Я старалась говорить надменно, но у меня перехватило горло. И снова вопреки всем своим усилиям я почувствовала, что смягчилась. Я попробовала это скрыть и бросила ему открытку, как будто играла в «летающую тарелку».
– Держи. Прочитай сам. Он читал про себя, шевеля губами. Когда дошел до конца, то взглянул на меня и сказал;
– Это действительно очень мило.
– Да. Одеяльца просто замечательные, – сказала я, щупая шелковую отделку. – Кажется, мне уже больше не хочется, чтобы она провалилась в преисподнюю. – Я засмеялась. – На небесах тоже есть какие-нибудь малоприятные уголки.
Итон улыбнулся.
– Значит ли это, что я должна ей позвонить? Отчасти мне хотелось, чтобы он сказал: «Да», потому что нужен был какой-нибудь повод, чтобы забыть о гордости и сделать шаг навстречу. Но Итон ответил:
– Не Обязательно. Просто поблагодари ее в письме. Он вернул мне открытку.
Я не могла удержаться, чтобы не прочитать ее еще раз, вслух, докапываясь до истинного смысла каждой фразы.
– Она «сожалеет о том, что произошло между нами». А не о том, что она сделала.
– Я думаю, это подразумевается.
– И что она хочет этим сказать? Что согласилась бы все вернуть на свои места, если бы могла? – спросила я, поправляя прическу.
– Возможно, ей бы просто очень хотелось, чтобы все случилось как-нибудь иначе, – сказал Итон.
– Как, например?
– Не знаю... Ну, чтобы она дождалась, пока вы с Дексом расстанетесь, а уж потом начала с ним встречаться.
– Она тебе так сказала? Ты это наверняка знаешь?
– Нет.
– Ладно, – сказала я, глядя в открытку. – Дальше... «Несмотря на расстояние, которое нас разделяет»... Как ты думаешь, она имеет в виду расстояние душевное или географическое ?
– Возможно, и то и другое.
– Она пишет, будто думает обо мне каждый день. Тебе не кажется, что это преувеличение?
– Нет. Честное слово, не кажется. А разве ты не думаешь о ней каждый день?
Конечно, думаю. Но я сделала вид, что не расслышала вопроса, и стала читать дальше:
– «Мне было приятно узнать от Итона»... – Я вспомнила обрывки разговора, подслушанного на Рождество. – А что конкретно ты ей рассказал?
– Естественно, про двойню. Ты ведь разрешила... И еще – что все в порядке. Что у тебя появились друзья. И про Джеффри тоже рассказал.
– А ты не общался с ней с тех пор, как мы с Джеффри расстались?
– Нет.
Я подумала было, не расспросить ли его о помолвке Рейчел, но решила, что еще не готова это принять, сложила открытку и сунула ее обратно в конверт.
– Но ведь не думает же она, что мы на самом деле снова сможем стать близкими подругами? – спросила я, и голос у меня упал.
– Рейчел хорошо тебя знает, Дарси. Едва ли она ожидает, что ты так легко сдашься, – пробормотал Итон. Голос у него был равнодушный, но выражение лица говорило: «Я знаю, ты сдашься». Или: «Я знаю, ты уже сдалась».
Я откладывала с ответом в течение двух недель, потому что не могла выбрать нужный тон и придумать, о чем писать. Надо ее просто простить? Сказать, что я тоже скучаю по ней и хочу восстановить нашу дружбу, пусть даже никогда не смогу простить ей Декса? Но подходящий ли это случай?
Однажды в субботу вечером, на тридцать четвертой неделе беременности, что-то заставило меня вылезти из постели, пойти в детскую и вынуть из шкафа маленький фотоальбом в кожаном переплете. Я заполнила его несколько лет назад и взяла с собой в последний момент перед отъездом.
Я вернулась с ним в спальню и принялась листать, пропуская фотографии Клэр, Декса и всех остальных, пока не нашла фото, на котором были мы с Рейчел. Снимок сделали в Хэмптоне, в том году, когда она и Декс окончили школу юристов. Я рассматривала наши беззаботные позы и улыбки (обнявшись, мы стояли в бикини у кромки воды). Я почти чувствовала соленый воздух, ощущала океанский бриз, слышала, как под ногами шуршит песок. Почти слышала, как Рейчел смеется. Интересно, почему пляжные фотографии тех, кого ты так любила и потеряла, всегда кажутся особенно трогательными?..
Пока я смотрела на этот снимок, то думала обо всем, что произошло между мной, Дексом и Рейчел. Мне снова стало ясно, что почвой для измены стала фальшь наших отношений. Мы с Дексом изменили друг другу, поскольку изначально друг другу не подходили. Рейчел обманула меня потому, что наша дружба была с изъяном. Я солгала ей насчет Маркуса все по той же причине – из-за скрытого соперничества, которое способно разрушить даже самую прочную связь. Именно оно погубило нашу дружбу.
И по мере того как я пыталась переложить всю ответственность на них, понимала, что и сама не без греха. Все мы должны были ответить за содеянное. Все мы лгали и изменяли. Но несмотря на это, я знала, что мы не злодеи. Мы заслужили еще один шанс. Шанс на счастье. Я вспомнила выражение: «Тот, кто солгал однажды, будет лгать всю жизнь» – и подумала, что это неправильно. Люди не лгут, если их отношения настоящие. Не могу себе представить, чтобы Декс и Рейчел изменили друг другу. И если когда-нибудь судьба свяжет меня с Итоном, я никогда его не обману. Буду всегда ему верна, что бы ни случилось.
И в эту самую минуту, когда я готова была всех простить, у меня начались схватки. Я ощутила резкие спазмы внизу живота, отправилась в туалет, и по моим ногам что- то потекло. У меня отошли воды. Я была удивительно спокойна, когда позвонила мистеру Смиту и описала свои симптомы. Он подтвердил, что это действительно родовые схватки, и сказал, что мне надо приехать в больницу как можно скорее.
Итон ушел в спорт-бар на Пиккадилли – смотреть матч чемпионата НССО по баскетболу. Не хотелось бы его отрывать – Итон буквально впадает в истерику, когда ему мешают, – но он сам заставил меня пообещать, что я позвоню ему, если будет хоть малейшая необходимость. Я подумала, что родовые схватки как раз тот случай.
Он взял трубку сразу же и заорал, перекрикивая шум на заднем плане:
– Дарси! С тобой все в порядке?
– Да, да... Стэнфорд выигрывает?
– Они еще не начали, – сказал он. – Пока играет Уэйк-Форест. Неплохо смотрятся – и слава Богу, если так. Я поставил на то, что они выйдут в финал.
Я вообразила себе, как Итон сидит на высоком барном табурете и сжимает в кулаке желтый маркер, которым обычно ставит отметки на полях, читая газету.
– Когда начинается игра? – спросила я, думая, не подождать ли до конца матча. Встретимся в больнице.
– Скоро. А что? У тебя все нормально?
Я заколебалась и сказала:
– Мне очень жаль, Итон. Знаю, как ты хотел посмотреть этот матч, потому что играет Стэнфорд и все такое... но у меня отошли воды. Ты не мог бы приехать домой и отвезти меня в больницу?
– О Господи! Только не двигайся! – крикнул он в трубку. – Я сейчас приду.
Через десять минут Итон влетел в квартиру и пронесся по коридору в спальню с криком:
– Такси ждет снаружи! Такси ждет!
– Я здесь, – позвала я из гостиной. В ногах у меня лежал мой маленький саквояжик, который я собрала уже несколько недель тому назад.
Он ворвался в гостиную, поцеловал меня в щеку и, задыхаясь, спросил, как я себя чувствую.
– Нормально, – сказала я, и мне стало легче. – Пожалуйста, надень мне ботинки. Не могу нагнуться.
– О Боже! Прошу прощения за то, что оставил тебя одну. – Итон наклонился, чтобы завязать мне шнурки. Руки у него тряслись.
– Где твой пиджак? – спросила я, заметив, что он вернулся домой в своей «счастливой» футболке с эмблемой Стэнфорда. – На улице холодно.
– Забыл его в баре.
– Итон, мне очень жаль. Прости за то, что не дала тебе посмотреть игру.
Он велел мне не говорить глупости. Пиджак можно забрать потом, а игра не такая уж и важная. Когда Итон нагнулся за моей сумкой, я заметила, что на предплечье у него, почти скрытый рукавом футболки, приклеен никотиновый пластырь.
– Ты бросил курить? – удивилась я и вспомнила, что в самом деле давным-давно не видела его с сигаретой и не чувствовала от его одежды табачного запаха.
– Да. Не мог же я курить рядом с тобой и детьми. – Он нервно потер пластырь, как будто пытаясь получить необходимую дозу никотина.
Я поблагодарила его. Это действительно подвиг.
– Не стоит. В любом случае пора было бросать. Идем. – Итон помог мне встать и крикнул: «Шнель, шнель!» Должно быть, это значило «Скорей, скорей!» на каком-то другом языке, кажется на немецком.
Он довел меня до двери, прихватив с собой свою единственную запасную куртку – ярко-желтый дождевик. Потом вздохнул, потер ладони и сказал:
– Ну, пора.
Пока мы ехали на такси в больницу, Итон помогал мне делать дыхательные упражнения, и это было очень забавно, потому что ему помощь явно требовалась больше, чем мне. Мьгподсчитали, что схватки происходят с промежутком в шесть минут и длятся около тридцати секунд.
– Очень больно? – спрашивал Итон каждый раз, когда я морщилась.
Я очень чувствительна к боли и прежде всегда ревела, даже когда мне вынимали занозу, так что теперь муки казались просто нестерпимыми. Но я ответила, что все нормально, поскольку хотела выглядеть в его глазах мужественной. Я сказала, что мне совсем не страшно – эти слова часто произносят театральные королевы в душещипательных драмах, но ведь так оно и было. Я совсем не испугалась. Просто знала, что с моими детьми все будет в порядке. За тридцать четыре с половиной недели мне это стало ясно. И со мной был Итон. Что еще нужно? Я чувствовала себя самой счастливой женщиной в мире и была готова к появлению моих детей на свет.
Мы приехали в больницу, и Итон повез меня на каталке в палату. Он помог мне разоблачиться и надеть больничный халат. И покраснел, когда я оказалась перед ним обнаженной. На секунду я смутилась тоже.
– Как будто ты этого не видел, – сказала я, чтобы сгладить неловкость, и засмеялась. – Сейчас нечего стыдиться. Надеюсь, что ты не настолько щепетилен.
Он улыбнулся, взял меня за руку и сказал, что будет все время рядом. Потом помог мне лечь. Я почувствовала облегчение оттого, что можно вытянуться, и неимоверную усталость. Все, что мне хотелось, – это заснуть, но боль была слишком сильной. Через пять минут пришел мистер Смит с акушеркой. Та установила капельницу, а он посмотрел шейку матки и сказал, что она раскрылась примерно на пять сантиметров.
Вскоре пришел анестезиолог. Никогда еще прежде мне не было так приятно видеть шприц. Я ожидала какого-то чуда – может быть, что-то вроде веселящего газа у дантиста. Но никакой легкости анестезия мне не подарила – всего лишь сняла боль. Впрочем, после мучительных схваток даже простое отсутствие боли казалось счастьем.
Все произошло очень быстро. Помню, что Итон придерживал одну мою ногу пониже колена, акушерка–другую, а мистер Смит приказывал мне тужиться. Я тужилась изо всех сил. Снова и снова. Помню, что с меня лил градом пот. Я тяжело дышала, гримасничала, как сумасшедшая, и стонала. Прошла целая вечность, прежде чем доктор сказал, что показалась головка первого ребенка. Я подалась вперед, чтобы его рассмотреть, и увидела темные спутанные волосики, а уж потом все остальное – плечики, грудку и, наконец, две маленьких ножки.
– Мальчик, – констатировал мистер Смит.
Затем я услышала, как мой сын закричал. Голос у него был хриплый, как будто он уже долго плакал у меня внутри. Я потянулась к младенцу и попросила сквозь слезы:
– Покажите мне его, пожалуйста!
– Секунду, – остановил меня доктор. – Надо перерезать пуповину.
Итон, хотите выполнить эту почетную обязанность?
– Можно? – волнуясь, спросил у меня Итон.
Я кивнула:
– Конечно.
Итон взял у акушерки большие металлические ножницы и аккуратно перерезал пуповину. Доктор завязал ее и быстро осмотрел ребенка, а потом завернул в одеяльце и положил ко мне на грудь. Я передвинула его поближе к сердцу, и он немедленно затих. А я, продолжая всхлипывать, рассматривала его прелестное личико. Нежные щечки, крошечные пухлые губки, ямочка на левой щеке. Странно, но малыш был невероятно похож на Итона.
– Он замечательный. Правда же замечательный? – обратилась я сразу ко всем.
Итон мягко положил мне руку на плечо и сказал:
– Да. Он просто замечательный.
Я наслаждалась этой минутой. Все, что мне до сих пор приходилось слышать и читать о моменте родов, просто не выдерживало никакого сравнения с моими нынешними переживаниями.
– Как его зовут? – спросил Итон.
В поисках ответа я посмотрела на ребенка. Все прежние варианты, такие напыщенные – вроде Ромео и Энцо, – казались смешными и глупыми. И вдруг мне стало ясно, как его назвать.
– Джон, – сказала я. – Его зовут Джон.
Я была уверена, что он окажется достойным этого мужественного и сильного имени. Из него получится замечательный Джон.
Потом мистер Смит напомнил, что еще не все закончилось. Акушерка забрала Джона и передала его медсестре. Я пыталась не терять свое новорожденное дитя из виду, но тут меня вновь захлестнула волна боли. Я закрыла глаза и застонала. Действие наркоза, по- видимому, закончилось. Я попросила, чтобы мне сделали еще один укол. Доктор отказался и привел какой-то довод, который я даже и не пыталась понять. Итон повторял: «Ты справишься».
Две-три ужасные минуты – и я снова услышала детский плач. Через несколько секунд после полуночи у Джона появился брат. Близнецы, у каждого из которых – свой день рождения. Хоть я и знала, что мои дети абсолютно одинаковы, но не меньше горела желанием увидеть второго. Итон перерезал пуповину, акушерка запеленала ребенка и протянула мне. Сквозь слезы я разглядела, что у второго малыша точь-в-точь такие же черты, как и у первенца, но чуть более резкие. Он был полегче, и волос у него было побольше. На лице у него застыло очень решительное выражение, которое показалось мне довольно забавным у столь крошечного ребенка. И снова я знала, как его назвать.
– Томас, – шепнула я. Он приоткрыл один глаз и посмотрел на меня с явным одобрением. – Можно мне их обоих?
Доктор кивнул и снова положил Джона мне на грудь.
Итон спросил, придумала ли я вторые имена. Я вспомнила, что второе имя Итона – Ноэл, и решила, что оба моих сына получат частичку моего лучшего друга.
– Да, – сказала я. – Моих детей будут звать Джон Ноэл и Томас Итон.
Итон глубоко вздохнул, смаргивая слезы. Он был и удивлен и тронут.
– Это... это такая честь, – произнес он дрожащим от волнения голосом.
Потом Итон наклонился, чтобы обнять нас троих.
– Я люблю тебя, Дарси, – шепнул он. – Я всех вас люблю.