Преданный ангел и его змеи

Воздух на складе все еще вибрировал от невысказанных обвинений и шока. После разоблачения Кисаки и Мочи «Томан» не просто раскололся — он взорвался изнутри. Майки, сраженный предательством самого близкого советника, стоял посреди хаоса, не в силах вымолвить ни слова. Дракен, пылая холодной яростью, взял на себя командование, изгоняя предателей и пытаясь хоть как-то удержать остатки банды от полного распада.

Изана наблюдал за этим несколько минут, его лицо было каменной маской удовлетворения. Он добился своего. «Томан» был повержен, даже не вступив в физическую битву. Он повернулся и, не говоря ни слова, вышел. Его люди, словно тени, последовали за ним.

Такемичи шел сзади, чувствуя себя опустошенным. Он ждал этого момента — момента полного оправдания. Он ждал, что почувствует торжество, облегчение. Но вместо этого внутри была лишь тяжелая, свинцовая пустота. Он видел боль в глазах Майки. Видел, как рушится все, во что он когда-то верил. Да, это была справедливость. Но какая горькая.

Они молча вернулись в логово «Поднибесья». Обычно после успешной операции здесь царила бы мрачная, но оживленная атмосфера. Сегодня же ангар был погружен в гнетущее молчание. Все понимали — уничтожив «Томан», они убрали последний буфер между собой и полномасштабной войной за город. Завтрашний день не сулил ничего хорошего.

Изана, отдав Какучо несколько тихих распоряжений, подошел к Такимичи, который сидел на краю старого дивана, уставившись в пол.

— Встань, — мягко, но не допуская возражений, произнес Изана. — Мы уходим.

— Куда? — устало спросил Такимичи.

— Просто уходим.

Изана не стал брать мотоцикл. Он повел Такимичи пешком через лабиринт заброшенных улиц Нагасаки. Они шли в полном молчании, но это молчание не было неловким. Оно было общим. Они несли его вместе, как несли все последние недели.

Вскоре они вышли к старому, полуразрушенному храму, затерявшемуся на склоне холма. Изана, похоже, знал о его существовании. Он провел Такимичи внутрь, через покосившиеся ворота, во внутренний дворик, заросший дикой травой и мхом. Отсюда открывался вид на спящий город, утопающий в туманной дымке. Луна, полная и холодная, освещала их бледным светом.

— Завтра, — начал Изана, глядя на огни города, — все закончится. Один way или другой. «Томан» будет драться не за правду, а за выживание. Обида и ярость — сильные мотиваторы. Это будет кровавая баня.

— Я знаю, — тихо отозвался Такимичи.

— Ты боишься?

— Да. Но не за себя.

Изана обернулся к нему. Его черные глаза в лунном свете казались бездонными.

— За меня? — угадал он.

Такимичи кивнул, не в силах выдержать его взгляд.

— Глупый, — прошептал Изана, но в его голосе не было насмешки. Была какая-то странная, уставшая нежность. — Я пережил худшее. Смерть — это не самое страшное, что может случиться.

— А что самое страшное? — поднял на него глаза Такимичи.

— Остаться одному, — тихо ответил Изана. Его взгляд на мгновение стал отрешенным, словно он смотрел куда-то в далекое, болезненное прошлое. — Снова. После того, как узнал, что такое... не быть одиноким.

Сердце Такимичи екнуло. Впервые Изана так прямо говорил о своей уязвимости. О той боли, что скрывалась за его стальным фасадом.

— Ты не останешься один, — с горячей убежденностью сказал Такимичи. — Я буду с тобой. До конца. Что бы ни случилось.

Изана медленно закрыл расстояние между ними. Он стоял так близко, что  чувствовал его дыхание.

— Ты... единственное неожиданное и абсолютно иррациональное, что случилось со мной за последние годы, — проговорил Изана, его слова были тихими, словно исповедью. — Ты вломился в мою жизнь, как стихийное бедствие. Ты заставил меня чувствовать. Сначала раздражение. Потом интерес. Потом... это. — Он сделал неуверенный жест между ними. — Я не знаю, как это назвать. И это бесит меня. Но... я не хочу, чтобы это прекращалось.

Это было самое прямое признание из всех возможных. Более прямое, чем даже то, что было на крыше.

Такемичи почувствовал, как ком подкатывает к горлу. В его глазах выступили предательские слезы.

— Я тоже, — выдохнул он. — Я не знаю, что это. Но я знаю, что там, внизу, — он махнул рукой в сторону города, — моего места нет. Мое место здесь. С тобой.

Изана поднял руку и коснулся его щеки, смахивая слезу большим пальцем. Его прикосновение было на удивление мягким.

— Завтра я могу не сказать этого. Завтра я снова буду тем Изаной, который им нужен, — он кивнул в сторону логова. — Холодным. Жестоким. Но сейчас... сейчас я хочу быть просто человеком. С тобой.

Он наклонился, и их губы встретились. Этот поцелуй был не таким, как в первый раз — яростным и полным отчаяния. Он был медленным, глубоким, исследующим. В нем была вся накопившаяся боль, все одиночество, вся странная, необъяснимая надежда, которую они нашли друг в друге. Это был поцелуй-обещание. Поцешь-прощание и поцелуй-приветствие одновременно.

Когда они наконец разъединились, дыхание у них сбилось. Лоб Изаны уперся в лоб Такимичи.

— Я не буду говорить красивых слов, — прошептал Изана. — Я не умею. Но знай... то, что между нами... для меня это важнее всей этой войны. Важнее власти. Важнее мести.

— Для меня тоже, — ответил Такимичи, и его голос больше не дрожал.

Изана выпрямился и взял его за руку.

— Пойдем.

Он привел его не в логово, а в свою личную «комнату» — отгороженный угол в дальнем конце ангара, заваленный книгами, чертежами и немногими личными вещами. Здесь пахло им — сигаретами, старыми страницами и чем-то неуловимо металлическим, холодным.

Дверь закрылась, отсекая внешний мир. Здесь, в этом маленьком убежище, не было лидера «Поднибесья» и его протеже. Были только двое потерянных, израненных людей, нашедших друг в друге пристанище.

Они не говорили. Слова были уже не нужны. Все было сказано взглядами, прикосновениями, тихими вздохами в лунном свете, пробивавшемся сквозь пыльное окно.

Их любовь в ту ночь не была страстным порывом. Это был медленный, почти болезненный ритуал соединения. Каждое прикосновение было клятвой. Каждый поцелуй — обетом. Они снимали с друг друга не просто одежду, а слои защиты, боли и недоверия, которые копили годами.

Изана был удивительно нежен. Его длинные, ловкие пальцы, способные калечить и убивать, сейчас исследовли кожу Такимичи с почти благоговейным трепетом. А Такимичи, в свою очередь, касался шрамов Изаны — старых и новых, — словно пытался исцелить боль, их породившую.

Это было принятие. Полное и безоговорочное. Они видели друг в друге все — монстра и ребенка, жертву и палача, слабость и силу — и принимали это. В этой темной комнате, на пороге войны, они подарили друг другу то, чего были лишены с самого детства — чувство полной принадлежности. Быть понятым. Быть нужным. Не за что-то, а просто потому, что ты есть.

Позже, когда первые лучи рассвета начали окрашивать небо в грязно-серые тона, они лежали, сплетясь конечностями, прислушиваясь к биению сердец друг друга. Голова Такимичи лежала на груди Изаны, и он слышал ровный, успокаивающий ритм.

— Что бы ни случилось сегодня... — начал Изана, его голос был хриплым от бессонницы и эмоций.

— Я знаю, — перебил его Такимичи, поднимая на него глаза. — Мы будем вместе.

Изана посмотрел на него, и в его глазах было что-то новое. Что-то теплое и беззащитное.

— Ты мое искупление, Такимичи, — прошептал он. — Вся моя грязная, бесполезная жизнь... она обрела смысл, когда в ней появился ты.

Такемичи улыбнулся сквозь навернувшиеся слезы. Он приподнялся и поцеловал его в губы, коротко и нежно.

— А ты — моя сила. Та сила, что не дает сломаться.

Они лежали еще некоторое время, оттягивая неизбежный момент, когда придется надеть свои маски и выйти в мир, полный хаоса и крови.

Наконец Изана тяжело вздохнул и сел на кровати.

— Пора.

Они оделись в молчании. С каждым движением — застегиванием куртки, завязыванием шнурков — их лица становились все жестче, а глаза — все холоднее. Последний взгляд, который они обменялись на пороге комнаты, был уже взглядом лидера «Поднибесья» и его верного бойца.

Когда они вышли в основную часть ангара, их уже ждали. Ран, Какучо, братья Хайтани, Ханма, Чифую и Митцуя — все были в полной боевой готовности. Все понимали, что сегодняшний день станет последней чертой.

Изана прошелся взглядом по своим людям. Его лицо было высечено из льда.

— Сегодня мы заканчиваем то, что начали, — его голос резал утреннюю тишину, как сталь. — «Томан» повержен духом. Осталось добить его тело. Никакой пощады. Никакого милосердия. Мы идем к окончательной победе.

Он повернулся и твердым шагом направился к выходу. Его воля, стальная и неумолимая, снова объединила всех в монолит.

Такемичи шел в нескольких шагах позади, глядя на его спину. Он сжимал кулаки, чувствуя, как адреналин начинает прогонять остатки ночной неги. Он вспомнил прикосновения Изаны, его тихий шепот, его уязвимость. И это воспоминание давало ему больше сил, чем любая ярость.

Они вышли на улицу, где их ждали десятки мотоциклов. Рев моторов разорвал утреннюю тишину, возвещая о начале конца.

Война начиналась. Но что бы она ни принесла, Такимичи знал одно — он не один. И в этом была его главная сила.