ты моя теперь?
День начался слишком рано — шесть утра.
Я ещё спала крепко, будто пряталась от всего, что принесла с собой эта ночь,
но дверь распахнулась, и в комнату бодро ввалилась Иви — всё в той же серой футболке, как будто даже не раздевалась с вечера.
—Эй, Лада, вставай... уже пора, — проговорила она весело, подходя ближе.
Я открыла глаза, моргнула, не сразу поняв, кого она зовёт.
—Я Мия, а не Лада... — сонно проворчала, не поднимая головы с подушки.
Иви только улыбнулась и, как ни в чём не бывало, села рядом, положив руку мне на плечо.
А потом — вовсе легла рядом, обняв, будто мы подруги с детства.
—Рики сказал, что отныне ты Лада. Лада Романова.
Я открыла глаза шире.
—Лада Романова?.. — переспросила, и уселась. — Он что, историй начитался? Или у него теперь бред императорского величия?
Иви лишь усмехнулась, потянувшись.
—Ну, звучит красиво. Почти по-царски. Под стать тебе.
Я лежала, уставившись в потолок, и пыталась прийти в себя.
Шесть утра.
Шесть, мать его, утра.
Зачем?
Кто вообще придумал вставать в такую рань, если ты не доярка или не на военной базе?
Я повернулась к Иви, которая уже сидела на краю кровати и что-то напевала себе под нос, перебирая свои медные волосы.
Она выглядела так, будто шесть утра — это середина дня.
А я?
Я едва вспомнила, как меня зовут.
И уж точно не понимала, зачем надо было вылезать из этой постели, сотканной из облаков,
ради чего-то, что начинается до рассвета человеческого приличия.
—Можно вопрос? — буркнула я, зарываясь обратно в подушку. — Зачем вставать так рано?
—Такие правила, Лада, — с улыбкой ответила Иви. — В этом доме день начинается рано. Особенно у тех, кто должен учиться быть паинькой.
Прекрасно.
Теперь я ещё и паинька Лада.
Какое великолепное утро.
Иви, конечно, была в своей стихии — заглядывала в шкаф, вытаскивала вещи, прикладывала к телу и цокала языком, словно выбирала наряд не мне, а себе на очередную игру.
Я не сопротивлялась. Просто стояла, как кукла на примерке.
В итоге она нарядила меня в тёмно-бежевый свитер — мягкий, обволакивающий, с немного растянутыми рукавами,
тонкие чёрные капронки,
короткие кожаные шорты, что плотно обтягивали бёдра,
и в довесок — чёрную фуражку, которую я взяла с собой, так, на всякий случай.
Наряд был вроде бы простой.
Без глянца. Без излишеств.
Но как только я посмотрела в зеркало,
то увидела — не себя.
Одежда сидела так, будто вычерчивала меня по частям — бёдра, талию, грудь, шею.
Не скрывала, а выставляла.
Словно тело — витрина, на которой теперь красовался новый экспонат.
Я чувствовала себя словно собранной из кусочков.
Красиво — да.
Но жутковато.
Как будто мне забыли сказать, что я теперь — чья-то витрина.
Чуть позже, убедившись, что я выгляжу отлично, Иви чирикнула что-то напоследок и выбежала из комнаты — видимо, переодеваться сама. Я осталась стоять перед зеркалом, глядя на себя. Образ был закончен, вещи сидели безупречно, волосы мягко спадали на плечи, но всё равно казалось, будто я смотрю не на себя. Что-то в этом всём было... не моё. Неестественное. Будто я надела чужую кожу, чужую роль. Может, если сделать макияж? Выровнять волосы? Вернуть себе хоть какую-то часть контроля? Да. Хорошая идея. Я потянулась к косметичке, достала тон, щётку, выпрямитель. Если уж я и выгляжу как кукла в их руках, то, по крайней мере, пусть эта кукла будет собрана мной.
Я села перед зеркалом, подогнув ноги, и на секунду просто посмотрела на себя — голое лицо, чуть уставшее, с тенями под глазами, с губами, которые давно не улыбались без усилия. Я провела пальцами по коже — гладкая, но бледная. Вдохнула и начала.
Сначала — тон. Я выбрала лёгкий, почти невесомый, чтобы не перегружать лицо. Просто выровнять цвет, скрыть следы усталости, сделать кожу живой. Затем — капелька консилера под глаза, чтобы спрятать бессонную ночь. Пудра — чуть-чуть, чтобы не блестеть, но сохранить естественное сияние. Я не хотела быть похожей на маску. Я хотела дышать.
Ресницы я прокрасила аккуратно — без паучьих лапок, просто, чтобы взгляд стал чуть распахнутым. Карандашом подвела верхнее веко, мягко, без графичности — просто тень, подчёркивающая форму глаз. Небольшой штрих хайлайтера на скулы и кончик носа, чтобы лицо не было плоским. Румяна — самые нежные, персиковые, почти незаметные, но придающие теплоту. И губы — бальзам с лёгким оттенком розы, будто я просто прикусывала их от волнения.
Затем я встала, включила выпрямитель и медленно, прядь за прядью, стала разглаживать волосы. Каждое движение было почти медитацией. Волны исчезали, как следы на воде, и на их месте оставалась зеркальная гладкость. Я не выпрямила их до абсолютной прямоты — оставила чуть-чуть естественного изгиба на концах, чтобы не выглядеть куклой из витрины. Волосы теперь блестели, мягко спадали на плечи, подчёркивали скулы и ключицы.
Я посмотрела в зеркало.
Макияж был нежным, живым.
Волосы — аккуратными.
Это была я. Всё ещё я. Но... немного сильнее. Немного увереннее.
Та, кто не просто стоит в этом доме — но выбирает, как стоять.
Иви вернулась, и в этот раз она была совсем другой. Уже не та, что валялась рядом в серой футболке, небрежная и ленивая. Теперь в дверях стояла она — эффектная, собранная, уверенная в себе.
На ней было короткое чёрное платье, не пышное, без кричащих деталей, но оттого ещё более вызывающее. Оно мягко облегало её фигуру, подчёркивая тонкую талию и изгибы, будто было сшито именно под неё. Лёгкая ткань струилась, чуть играя на свету, а вырез открывал ключицы, делая её образ одновременно утончённым и хищным.
Она вошла в комнату на лёгких, почти танцующих шагах, и на секунду остановилась, оценивая меня взглядом. Приподняла бровь и довольно улыбнулась, будто я тоже прошла какой-то невидимый экзамен.
—Вот теперь ты хоть немного похожа на «Ладу», — усмехнулась она, закручивая локон на пальце. — Осталось только научиться быть ею.
—Пойдём, — сказала Иви, подмигнув, — я проведу тебя на семейный завтрак. Тебе должно понравиться... хотя бы зрелищем.
Она поправила подол платья, взяла меня под руку, как будто мы действительно были подругами, и уже у самой двери вдруг обернулась:
—Только мидии не ешь. Серьёзно.
Я нахмурилась, не сразу поняв, о чём она.
—По правде говоря, — понизила голос, — я хорошо знакома с поваром этого дома. И он... ну, скажем так, любит сэкономить. Покупает не свежие мидии. Те, что на грани. Нео, как всегда, ничего не замечает — ему, видимо, всё равно. А вот если бы Рики попробовал... уверена, он бы сразу понял.
Она хихикнула, словно это был милый секретик, и потянула меня за собой, шепча уже на ходу:
—Так что просто положи их в салфетку и выброси. А лучше вообще не трогай. Ты тут новенькая, тебе ещё не всё можно, но и отравиться — не лучший старт.
Оставив меня в коридоре, Иви снова исчезла, как обычно — легко, будто её затянул сквозняк. Всегда было интересно: куда она уходит? Не убирает, медицинская помощь здесь нужна редко, а вопросы «ночной занятости» решаются, как правило, ближе к вечеру. Она будто существовала в своих закоулках этого дома, растворяясь, когда становилась лишней, и появляясь в самый неожиданный момент.
Я отбросила все эти мысли, сделала глубокий вдох и толкнула дверь.
Комната, куда я вошла, оказалась просторной и светлой — зал для завтраков, но всё равно оформленный с той же чрезмерной претензией, как и остальной дом: лепнина на потолке, огромные окна, тяжелые скатерти.
За столом уже сидели две девушки — и сердце моё дрогнуло: они были невероятно похожи на Рики.
Те же тёмные глаза, тот же выразительный овал лица, резкие черты — но в женской, утончённой версии. Красивые, ледяные, как статуи в музее, которым и моргать-то не обязательно.
Они сидели по обе стороны от Нео, который, как обычно, казался отстранённым, будто мыслями находился в другом измерении.
Между одной из девушек и Рики — который сидел, откинувшись на спинку, с тем своим равнодушием, что больше всего раздражало, — оставалось пустое место.
Очевидно, для меня.
Я почувствовала, как затылок покрылся холодом.
Игра началась.
Девочки мне улыбнулись, тепло, почти по-семейному, будто между нами не было напряжения, будто я не чувствовала себя посторонней среди хищных взглядов и шелестящей роскоши. Та, что выглядела постарше — с блестящими карими глазами и чуть насмешливой улыбкой — кивнула на свободное место.
—Мия, присаживайся! — радостно сказала она, хлопая ресницами, словно давно меня знала.
—Она Лада, — перебил её Рики, холодно, как ножом по стеклу.
—Заткнись, Рики, — спокойно, но с нажимом ответила девушка. — Дома она Мия. Вне дома — Лада.
—Это у себя дома она Мия. У нас она Лада, — злобно бросил он, не глядя на меня, словно я была не участником разговора, а вещью.
—Раз она теперь твоя жена, значит, это и её дом тоже, — мягко, но уверенно вмешалась вторая девушка, та, что была чуть младше, с тем же знакомым прищуром, теми же глазами. Похожа. До боли.
—Мисора, тебя никто об этом не спрашивал, — отрезал Рики, скосив на младшую сестру (да, теперь я не сомневалась — сестра) раздражённый взгляд.
Мисора лишь пожала плечами, продолжая есть с тем спокойствием, которое бывает только у людей, привыкших к его тону.
Рики злобно сверлил меня взглядом, и в его голосе прозвучала сдержанная ярость:
—Садись уже.
Я села на отведённое место, чувствуя, как стул будто подо мной застыл. Сразу же — будто по сигналу — передо мной появились два бокала: один с апельсиновым соком, другой с холодной водой. Я ничего не просила. Никто не спрашивал. Здесь, похоже, не спрашивают — просто решают за тебя, что тебе нужно.
Рядом шелестели приборы. Посуда звенела, как отдалённый колокол. Всё вокруг двигалось, жило, а Нео...
Нео ел, не поднимая взгляда. Молча, сосредоточенно, будто механически. Он сидел, как тень самого себя — чужой в этой комнате, несмотря на фамилию и кровь.
Что с ним?
Он всегда казался немного отстранённым, но сегодня в его тишине было что-то тревожное.
Будто он что-то знал.
И не хотел об этом говорить.
—Конон, долго ты ещё будешь мусолить нам глаза? — лениво, с усмешкой, проговорил Рики, бросив взгляд на старшую сестру. — Когда поедешь к себе в Окаяму?
Тон был насмешливый, с оттенком яда, как будто он не просто шутил, а проверял, как далеко может зайти.
Конон отложила вилку, сохранив спокойствие, как будто подобные выпады для неё — утренний ритуал, вроде чашки кофе.
—Спасибо за заботу, — ответила она ровно, чуть приподняв бровь. — Не знаю. Завтра, может быть.
Она говорила так, будто это она решает, кому и сколько мусолить глаза.
И по выражению её лица было ясно — если захочет, останется и на месяц.
Рики усмехнулся, но больше ничего не сказал — словно удар нанесён, цель достигнута, можно и отступить. Он откинулся на спинку стула, лениво потягивая воду, будто его это всё не касалось, будто он просто наблюдатель, хотя каждый его взгляд резал, как лезвие.
Конон, напротив, взяла вилку обратно и продолжила завтракать с тем грациозным безразличием, которому учат с детства в богатых семьях: не показывай, что тебя задели, пока не решишь ударить в ответ.
Мисора сидела молча, разламывая круассан и наблюдая за всеми с тонкой полуулыбкой — как будто каждый из нас был фигурой на её шахматной доске. Она не вмешивалась, но я чувствовала: если бы заговорила, её слова были бы как яд с медом.
Я чувствовала себя лишней — будто случайно села за стол чужой семьи, которая разыгрывала свой спектакль, где все давно знали роли, а я — всего лишь подставная актриса с чужим именем.
Никто не спрашивал, как я спала. Никто не смотрел мне в глаза.
Только один человек в этой комнате продолжал оставаться каким-то... другим.
Рики молча положил свою руку мне на ногу — спокойно, уверенно, без намёка на сомнение.
Как будто так и должно быть. Как будто я — его.
Он посмотрел на меня, прямо, без улыбки:
—Сегодня мы едем в бюро. Там быстро распишемся. Потом — интервью. Иви даст тебе текст. Заучи его. Без импровизации.
Тон был холодным, не терпящим вопросов. Это не обсуждение. Это — план, которому я должна следовать.
—Хорошо, — сказала я тихо, убирая ногу из-под его руки.
Он даже не удивился. Просто отвёл взгляд, будто знал: отступать я пока умею.
А сопротивляться — ещё не научилась.
Спустя три часа мы уже стояли в бюро.
Мы расписались.
Это произошло быстро — чернильная ручка, короткое «подпишите здесь», равнодушный взгляд регистратора. Без музыки, без слёз, без нежных слов.
Не так я представляла себе этот момент.
С детства мне казалось, что в этот день я буду в пышном, светлом платье, почти сказочном. Что рядом будет стоять любящий, добрый мужчина, держать меня за руку, смотреть так, будто я — весь его мир. И что его семья примет меня с тёплыми объятиями, с тортом, с рассказами о детстве и искренней радостью.
Но реальность... реальность оказалась другой.
Вместо белого платья — всё тот же тёплый свитер и кожаные шорты.
Вместо сказочного жениха — Рики. Серьёзный, холодный, будто из стекла. Плейбой со скандальной репутацией, который, кажется, даже не запомнил, что это сегодня.
Он просто поставил подпись.
Как будто оформлял новый автомобиль.
А потом вышел первым, не обернувшись.
Плевать. На меня, на семью, на чувства, на смысл.
У него был только он сам.
И я... теперь тоже его часть.
Следом было интервью. Мы выехали почти сразу, и застряли в пробках — жара, стекло запотевшее изнутри, бесконечные машины и раздражённые водители. Час пути, который тянулся, как кара за чужие грехи. Я сидела на заднем сиденье, пока Рики листал что-то в телефоне, будто ничего не происходило, а я... я повторяла текст.
Тот самый текст, который Иви сунула мне утром.
Он был написан гладко, как сценарий рекламной кампании, только вместо товара — моя жизнь.
"Мы давно знакомы... У нас много общего... Это не по расчёту, мы любим друг друга..."
Я проговаривала это, по строчкам, по запятым. Как молитву.
Но внутри каждая фраза вызывала дрожь — ложь, ложь, ложь.
Извращённая правда, вывернутая наизнанку.
Сколько лет я проведу в аду после того, что здесь написано? И кто придумал, что именно это — моя роль?
Почему никто не спросил, готова ли я говорить это вслух?
И почему я всё ещё повторяю, словно действительно хочу убедить кого-то... кроме себя?
Интервью у нас принимал сам Ю Дже Сок. Я видела его сотни раз — на экране, в прямых эфирах, в нарезках на YouTube, где он смеётся с самыми известными людьми в мире. У него брали интервью даже те, до кого обычным смертным не дотянуться. Даже Рианна. Рианна! А теперь — я. С этим сценарием в руках. С этой фальшивой историей в сердце.
Я сидела, чувствуя, как в груди тошнотворно пульсирует волнение.
Это должно было быть волнением от счастья, от «я добилась», но нет — это было ощущение, что я чужая на чужом празднике.
Я всё ещё думала, что будет безопасная импровизация, что если я чуть собьюсь — никто не заметит. Но нет.
Каждый вопрос, который он задавал, был точно тем, что я заучивала.
Я в этот момент осознала: все, кого я видела в его шоу, — врали. Все эти громкие признания, неожиданные реакции, слёзы, смех — всё было заранее подготовлено. Каждое слово, каждый вдох, каждый «спонтанный» жест.
Мы не слышали правду. Мы слышали версию, отрепетированную до звона в голове.
Камеры встали на места, свет ослеплял так, будто я стояла на раскалённой сцене, а не просто сидела. В зале собрались люди — съёмочная группа, стилисты, редакторы, живые взгляды, вспышки, шёпот. Всё вокруг дышало подготовкой и фальшивым возбуждением.
Мы с Рики сидели на диванах, которые, наверное, стоили больше, чем вся моя жизнь до этого. Мягкие, плотные, обшитые тканью, в которую приятно было провалиться. Перед нами стоял столик с кофе — пар поднимался медленно, будто тоже слушал.
Ю Дже Сок вышел в кадр с той самой фирменной улыбкой, с которой начинал каждое своё шоу. Он посмотрел на нас, и в его взгляде промелькнула искра — не интерес, не доброжелательность... контроль. Как у опытного иллюзиониста, что точно знает, когда поднять занавес.
Он взял в руки карточку, хотя наверняка знал всё наизусть, и начал:
—Ещё совсем недавно, сын миллиардера, Нишимура Рики, оказался в центре громкого скандала — обвинения в расизме против славян потрясли не только Корею, но и зарубеж. А сегодня... — он сделал театральную паузу, взглянув в камеру и чуть приподняв бровь, — сегодня мы узнаём, что он три года женат на русской девушке — Ладе Богдановне!
В зале вспыхнул одобрительный гул.
Меня ослепили лампы, на секунду всё поплыло.
Три года?
Я услышала это — и поняла, что только начинаю падать в ту глубину, из которой назад уже не будет.
Рики усмехнулся краем губ, поднёс чашку к губам, и не сказал ни слова.
Он знал. Всё шло по плану.
По его плану.
Зал взорвался писком, вспышками, легким гулом — кто-то хлопал, кто-то смеялся, кто-то восклицал, как будто всё это — невероятная романтическая история, достойная обложек. Я на секунду застыла: неужели они все рады видеть нас? Или... только его?
Рики сидел спокойно, с тем выражением лица, будто он здесь главный герой, будто всё уже сыграно в его голове по сценарию. Ни капли волнения. Ни одной эмоции, кроме отточенного безразличия, которое выглядело почти привлекательно.
Ю Дже Сок сел на своё место, всё вокруг стихло, камеры зашуршали, и он начал.
Вопросы посыпались привычные, как приветствие по утрам:
—Где и когда вы познакомились?
—Почему так долго скрывали отношения?
—Сколько лет вы знакомы?
—Что в ней тебя привлекло, Рики?
—Как ты понял, что хочешь жениться?
Я кивала, отвечала ровно, по заученному. Без запинки, как актриса, уже отрепетировавшая финал.
Рики говорил мало, но то, что нужно — коротко, чётко, с идеальной долей «любовного напряжения».
Он знал, когда положить ладонь мне на колено.
Когда посмотреть в глаза.
Когда, будто между делом, сказать:
—Я всегда знал, что она — моя. Просто время должно было созреть.
И зал снова вспыхнул.
А внутри меня всё сжималось.
Потому что между этими словами и правдой была бездна.
И каждый наш ответ только глубже её зарывал.
Я старалась сосредоточиться на вопросах, говорить спокойно, не сбиваться. Но вдруг, среди общего шума и наигранной эйфории, я уловила в тишине Рикиного наушника чужой голос — чёткий, раздражённый, почти обиженный:
—Не похоже, что вы женаты. Сидите как будто в тридцати метрах друг от друга.
И в тот же момент Рики резко повернулся ко мне, его рука вцепилась в мои бёдра — уверенно, резко, будто это был не жест привязанности, а акт подчинения. Он поднял меня, словно я была лёгкой игрушкой, и посадил к себе на колени.
Я вскинула брови, инстинктивно взглянув вверх, как будто там, в потолке, было хоть какое-то объяснение происходящему.
В зале зашумели. Молнии вспышек ударили с новой силой.